Вурдалак

Темнота медленно опускается на поселение. Последние лучи солнца тают в густой зелени леса, и над рекой поднимается лёгкий туман, будто сама природа задерживает дыхание в ожидании чуда. В деревне уже зажигаются первые купальские огни. Разнообразные запахи и цвета наполняют мир вокруг и украшают его. Девушки плетут венки из полевых цветов и трав, шепча заветные желания. Парни с шутками и смехом таскают хворост для костра. Примета такая: чем выше пламя, тем ближе к небесам, тем чище душа.  Лиза смотрит на небо, звезды медленно проявляются в черноте. В ее руках венок, а рядом сидит ее спокойная сестра с небрежно заплетённой косой. Девушка улыбается своим мыслям, наблюдая как руки старшей легко сплетают цветы и травы в чудесную композицию, которая вот-вот украсит ее голову, а после отправиться по реке вместе с другими по традиции, будут гадать на суженных да на жизнь будущую. Ночь теплая, жители деревни разводят огромный костёр. И вот он, огонь! Чудо красок, жизни и силы. Люди собираются вокруг, толпятся, когда темноту летней ночи разрывает багряное купальское пламя. Густой дым стелется по траве, смешиваясь с ароматом полевых цветов. Огонь пляшет, трещит, вздымается к самому небу то яростными языками, то ленивыми волнами, будто дразня тех, кто решится бросить ему вызов.  – Готова к прыжку? – Лиза приближается к сестре, сидящей на широком бревне, обвивая ее шею руками и звонко смеется. Ее волосы падают на плечи, обрамляя изящный контур лица. – Или ты так и будешь сидеть вся серьезная? Настя хмыкает на слова младшей, ладонью мягко обводит запястье девушки, тоже улыбается, с нежностью в голосе отвечает: – С тобой, конечно, готова… – Она поворачивает голову, смотрит с легким озорством во взгляде. Светлые глаза блестят в темноте ночи, отражают общее настроение. Улыбка Лизы становится еще живее и мягче, она обнимает сестру крепче, сжимая в своих руках. Между ними крепнет связь, семейные узы. Воздух наполнен различными запахами, а люди вокруг смешиваются в беспорядочные узоры. – Все будут гадать, а ты все отказываешься… – Младшая по-детски жалуется, надувая губы. Ребячье поведение лишь забавит. – Скучно это… да и разница мне кто суженый. – Настя отвечает с насмешливой ухмылкой, ее мало волнуют гадания, суженые… Ее мысли уже о предстоящей поездке, завтра ей в соседнюю деревню, хворь нашедшую на соседей лечить, обязанности исполнять. Лиза лишь закатывает глаза на эти слова, щипает ее за щеку и бурчит себе под нос невнятные ругательства про серьёзность старшей и ее незаинтересованность в гаданиях. Жители вокруг закончили подготовку, кто-то смеется, кто-то уже кружится, зачиная танцы. И… Начинаются хороводы. Настя смотрит на своих родных и друзей, на лице играют незатейливые тени и багряные краски от пламени. Она встает со своего места, протягивает руку сестре, они улыбаются друг другу, переплетают пальцы. Вдох и… Прыжок. На миг кажется, будто пламя поглощает их, проверяя на прочность. Наряды девушек взмывают в воздух, грозясь коснуться опасных языков стихии, но вот они уже на другой стороне, под дружные крики и смех. Дыхание сбитое, но счастье отражается на лицах. Прыжки продолжаются, деревня поет и празднует. Народные мотивы заполняют пространство. Треск бревен, шум толпы и сила магии сплетаются в симфонию жизни. И так раз за разом. Кто-то летит легко, словно невесомый, кто-то с криком и шумом, кто-то зажмуривается в последний миг. Но каждый знает: если пламя не коснулось, то год будет счастливым, если перепрыгнул трижды, то все беды обойдут стороной. Вдали, за деревьями, уже мерцают огоньки других костров, все вокруг закружены в один ритм. Празднество тянется долго, люди заплетены в круговорот танца, веселья и торжества. Поверья говорят, что на Ивана Купала огонь, вода, цветы и травы приобретают магические свойства, становятся способными очищать от грехов и исцелять от болезней. Деревня следует традициям, отдается волшебству этого события. Лиза тянет сестру в танцы, они двигаются вокруг яркого и блестящего центра, руки младшей направляют движения, ее смех сливается с голосами окружающих. Хоровод широкий, руки крепко сцеплены, а голоса запевают знакомый мотив. Магия, сила, единение с духами и богами, которые кажутся находятся рядом со смертными, оберегая их. Спустя время сестры тяжело дышат от интенсивности происходящего. Народные пения, тепло огня рядом, Настя устало садится на траву, берет деревянную кружку с медовой настойкой, делает глоток прохлаждающей жидкости. Лиза не отстает, тоже поднимает кружку, но уже с свежеприготовленным морсом из лесных ягод. Жидкость освежает, успокаивает дыхание. Бревна трещат в костре, жители или пляшут, продолжая обряды, или сидят подобно девушкам и тихо перешептываются. Истории, сладость трав на губах, шум людей, благословленных природой, окружают, дарят покой. Настя чуть двигается на мягком покрывале из растений, сестра жмется к ней, кладет голову на плечо, обнимает. Девушки сидят вместе, слушая знакомые звуки, звенящие рядом. Они замечают фигуру, идущую к ним. Старшая фыркает, не нравится это ей. К Лизе подходит парень, высокий, слегка худощавый. На его лице улыбка, выражение, казалось бы, дружелюбное. Он делает шаг ближе, встает рядом с девушкой, настойчиво, чуть более, чем следует, касается ее руки, вынуждает подняться, выйти из родных объятий. Настя на это смотрит недобро, сужает глаза. – Красавица… – Его голос неприятно льстивым тоном наполняет воздух. Настроение моментально начинает портиться от одного лишь его вида и присутствия. – Разрешишь поговорить с тобой наедине? Она не хочет соглашаться. Но разве можно устраивать скандал на празднике? Вздохнув, девушка лишь кивает, не желая даже говорить с ним, не то, что идти куда-то. В душе неприятно скребут кошки, когда они отходят от толпы. Что-то внутри удерживает ее, Лиза смотрит на сестру, оставшуюся у костра. Хочется вернуться к ней, спрятаться от внимания назойливого юноши. Но ноги несут ее за фигурой парня, пусть и нехотя. Пара отходит все дальше и дальше, от людей, от безопасности. В душе Лизы странное плохое предчувствие. Что же это за ощущение? Будто в животе стянут тугой узел, вызывающий тупую боль. Будто само тело говорит ей не идти, даже не слушать его, вернуться к родным. Туда, где нет его. Темнота, пронизанная трепетным светом костров, шепотом листьев и гулом далеких песен, окружает. Воздух густой от запаха трав и чего-то древнего, нездешнего, пугающего. Лиза чувствует, как корни цепляются за подол ее платья, будто сама земля пытается удержать ее здесь. Парень ведет ее уверенно, пальцы сжимают ее запястье чуть крепче, чем нужно. Походка напряженная, быстрая. Его улыбка — как маска, натянутая на звериный оскал. Он давно ждал этого момента. Слишком давно пытался получить ее внимание, взгляд, присутствие. — Мы вдвоем, в тишине... — голос его, обычно приторно-мягкий, теперь хриплый, пропитанный дымом и чем-то горьким, алкоголем. — Я хотел бы тебе кое-что отдать… Она едва сдерживает дрожь. Его дыхание обжигает шею, слишком близко, слишком горячо. Шаг в сторону — и между ними снова щель, узкая, но важная для нее. Он не замечает или не хочет замечать. – Это тебе… – В ладони кладет браслет. Сделан неаккуратно, но старательно. Каждая бусина и плетение будто пронизаны его навязчивостью. Ее желудок сжимается. — Ну же, прими мой подарок… – Нет. – Лиза коротко говорит, отрезая его на полуслове. Ей ничего от него не нужно. Ничего. Усталость, накопленная за все моменты их взаимодействий до этого, превращается в агрессию. Одно слово, короткое, как удар ножом. Его лицо меняется моментально. Мгновение, и вот уже нет того вкрадчивого ухажера, только зверь с горящими глазами. – Оставь меня в покое. Я уже говорила, что нам не быть вместе. Не гневи природу в такой день. Уйди. – Голос девушки твердый, живой, сильный, пускай изнутри и съедает плохое предчувствие. Но ее слова не слышны, не услышаны. Тишина. А потом рывок. Его пальцы грубо впиваются в ее руку, боль пронзает до кости. На нежной коже остается неприятный красный след. Браслет падает на землю бесшумно, никто не замечает. – Это ты зря – он шипит, и его дыхание терпкое, подобно смеси травяного отвара и перегара, – Ты все упрямишься… но нам суждено быть вместе. Суждено! Она не успевает крикнуть. Ладонь грубо прижимается к ее рту, пальцы впиваются в щеку, вынуждая ее замолчать. – Не смей кричать, не смей… – Его голос как тяжелый камень на груди. Давит. Лишает воздуха. А рука, крепко лежащая на лице, лишь добавляет ужаса и беспомощности. Лиза задыхается. Сердце колотится, будто хочет вырваться из грудной клетки. Тело не слушается. Слишком сильны его руки, слишком яростна хватка. Страх парализует тело. – Ты будешь моей… Она как заяц в силке. Лес вокруг будто смыкается, кусты и травы становятся стенами, а далекие огни чужими, равнодушными глазами. «Боги, помогите…» Но небо молчит.  В священный день боги не слышат ее мольбу, они, кажется, остались там, у костра. А здесь, в заросшей череде деревьев… лишь беспросветная тьма. Ветви увесистых елей стелются сверху, загораживая звездное небо. Даже березы, обычно радующие глаз, молчат, уныло свесив листья. А он не отпускает. Ночь сгущается, как черная вода, поглотившая последние отблески купальских костров. Воздух тяжел от запаха мха, перебродившего меда, будто сама земля затаила дыхание, предчувствуя недоброе. Он толкает ее к старой иве, что склонилась над темным стоячим водоемом, будто старая ведьма, шепчущая проклятия. Корни, как костлявые пальцы, хватаются за подол ее светлого платья, цепляются за босые ноги. Под ступнями мокро, влажность затягивает, будто покойника в царство небытия. – Ты думала, сможешь просто уйти? – его голос теперь вовсе не похож на человеческий. Хрип, скрежет, звериный вой, приглушенный яростью. – Я столько ждал… столько терпел твое поведение… Луна, бледная и холодная, равнодушно смотрит на страх девушки. Мужчина выхватывает из-под одежды оружие, в тьме видно лезвие ножа в его руке. Сталь блестит, обозначая намерения. Лиза прижимается к дереву. Кора впивается в спину, но боль – ничто по сравнению с леденящим ужасом, что струится по жилам. Глаза испуганно останавливаются на металле. – Я бы взял тебя добром… – он приближается, и в глазах пустота, бездонная, как провал в иной мир. Дыхание касается кожи, обжигает ее. – Но ты… ты сама выбрала этот путь. Нож поднимается. Девушка видит, как его рука дрожит, но не от страха, нет. От бешеного восторга. – Если не мне…, то никому. – Его хриплый голос режет тишину ночи. Его лицо будто морда дикого зверя. Он опасен как никогда. Лезвие взмывает вверх и резко вниз. Лиза пытается закричать, но не успевает. Удар. Быстрый, но грубый, не точный. Такой не убьет, лишь изуродует. Девушка скулит от боли, пока парень злорадно хохочет. Смех, наполненный агрессией, безумием. Он заносит руку еще раз. Удар. Тело падает на землю, как мешок с костями. Тишина. Только треск цикад да тяжелое и рваное дыхание Лизы нарушают покой ночи. Вдали воет волк, слышен праздник людей. Мужчина смотрит на тело с оскалом, заносит нож еще раз. И еще. Кровь струится по бледной коже и по когда-то чистому платью, ныне испорченному грязью и болью. Девушка хрипит, ее глаза полны ужаса. Но уже поздно. Ее тело обмякает на густой траве. Парень звонко смеется, хохочет над ее болью. С ножа бежит бордовая жидкость, он заносит лезвие еще раз. На теле девушки остаются рваные раны, пропитанные болью. Ее душа ищет богов, ищет милости. Но ей не суждено встретить богов, не так. Он тяжело дышит, смотрит вниз на бездыханный труп, убирает лезвие обратно за пояс широких штанов. Парень глядит на ее тело, взгляд темный, опасный, безумно удовлетворенный. Пустые глаза девушки отражают его нечеловеческое нутро, дрянь, что вышла наружу. Платье волочится по земле еще сильнее портясь. Нежный силуэт девушки приобретает мертвецкие черты, кровь смешивается с сырой землей. Мужчина бросает ее прямо там, в лесу, надеясь, что дикие звери расправятся с остатками его деяния. Забытый браслет остается лежать возле неподвижной девушки. Символ грубости. Смерти. Раннее утро. Сонная после долгого празднества деревня почти полностью спит. Даже петухи, обычно говорливые и громкие, молчат, осознавая состояние хозяев. Поселение отдыхает после длинной и веселой ночи. На востоке рдеет заря, алыми бликами скользя по соломенным крышам изб. Воздух густой, пропитанный запахом истоптанной земли, дымком из печных труб. Из конюшни выходит высокая девушка. За ней следует гордая лощадь вороной масти. На губах девушки играет заспанная улыбка. – Идем, Бурка, нам предстоит долгий путь. – Руки Насти мягко гладят шею животного, почесывают кожу, скользят по густой гриве. Цвет коня подобен ночи, темный, благородный. Спутники подходят к краю деревни, осматриваются, девушка задумчиво мычит, светлыми глазами обводя местность. – Лиза не вернулась ночью, небось перепила вчера… лишь бы она была в порядке… – Настя качает головой, на сердце неспокойно. Сейчас бы найти сестру, убедиться, что она в порядке. Но дорога не ждет, другая деревня вызвала ее как лучшего лекаря в округе, чтобы разобраться с хворью, одолеть болезнь, убивающую жителей. Вчера она тоже не смогла проверить младшую. Сначала паренек, простой знакомый, прыгал через костер да зацепил его, пришлось лечить от ожогов. И так по кругу… пьяные мужики, излишне веселые дети, женщины, что бормочут просьбы приглядеть за кем-нибудь. Она проверяет плетеные сумки, смотрит все ли травы взяла, все ли необходимое на месте. Лощадь едва ли терпеливо ждет, фыркает, иногда поворачивает голову к хозяйке, осматривая ее. Деревня до ужаса тихая. Что-то неладное будто висит в воздухе. Тяжело дышать, духота. Девушка за поводья ведет своего верного спутника по необычно пустынному поселению. В воздухе висит смесь запахов. Хмель, остатки запаха палёных дров и… кровь? Неприятный привкус на языке заставляет сглатывать слюну чаще лишь бы не чувствовать его. Животное ведет себя неспокойно, тянет девушку чуть вперед, куда-то в сторону. Настя осматривается. Что же это за чувство? Руки невольно находят гриву лошади, пальцы с нежностью путаются в локонах будто прося успокоится. Тяжелый вдох, глаза улавливают далекий силуэт. Будто статуя, белое платье, странно знакомое, но изуродованное. Фигура шатается, растворяясь в тумане. Еще один вдох, движение глаз и… мираж исчезает. Настя смотрит вдаль, моргает, списывает видение на медовуху, которая этой ночью лилась рекой. Но в груди неладно, точно ли настойка виновата в этом? Просто ли похмелье мешает сейчас мыслить спокойно и сдержанно как всегда? Снова проверяет сумки, уздечку, легко вскидывает ногу в стремя и практически взлетает в седло. Конь под ней, крепкий и нетерпеливый, вздрагивает, брызгает ноздрями, но тут же успокаивается под её уверенной рукой. Она поправляет поводья, сжимает босые ноги в стременах и трогает его шенкелями. Лошадь ступает вперёд, кованые подковы мягко цокают по утоптанной дороге. Мимо проплывают покосившиеся плетни, лужицы, в которых отражается небо. Прохожих, на удивление, нет. Тишина, окутывающая поселение, напрягает, держит душу в смятении. Сонная улыбка медленно спадает с лица, сменяясь настороженностью, тревожным ожиданием. На краю деревни, где тропа теряется в высокой траве, она на мгновение оглядывается. За спиной темные окна домов, а впереди — ширь полей, туман над рекой и далёкий лес, чёрный, как медвежья шкура. – Ну, Бурка, в путь – шепчет она, и конь, будто поняв, подается вперёд, унося её навстречу рассвету. Поздним утром, когда Настя уже уехала, деревня просыпается. Медленно, нехотя, жители открывают глаза. Сонливость, будто морок, обрушившийся тяжелым одеялом, спадает вместе с каждым новым лучом солнца. Люди выходят, начинается движение, жизнь. Напряжение, что сковывало душу и спирало дыхание исчезает с прибывающим днем. Над низкими избами с покатыми соломенными крышами стелется сизоватый дымок, хозяйки растапливают печи, чтобы к завтраку был готов тёплый душистый хлеб. На широком лугу у реки пасется деревенское стадо, коровы лениво щиплют траву, изредка позванивая колокольчиками на шеях. У плетня копошатся куры, выискивая в земле зернышки. У колодца ранняя гостья, женщина в поневе и лаптях, набирает воду. Ведро, тяжёлое от влаги, поднимается со дна, рассыпая сверкающие капли. Из-за забора доносится сдержанный перезвон ухватов и горшков, где-то уже варят похлёбку. На краю деревни, у покосившейся мельницы, старик чинит рыболовную сеть, ловко орудуя костяной иглой. Его песня негромкая и монотонная смешивается с щебетом проснувшихся воробьев. К полудню солнце печёт немилосердно. На поле звенят косы, в воздухе висит пряный дух скошенной травы. Мужики в тени раскидистой березы чинят сохи, перебрасываются редкими словами. Их басистые голоса разносятся по покосу. В кузнице стучит молот, и искры разлетаются, как огненные мотыльки. Паренек приносит мастеру инструменты, обучается полезному делу, наблюдая за работой. К вечеру деревня затихает. Тени становятся длиннее, избы темнеют, будто насупившись и сморщившись. Ветер начинает дуть сильнее, шевеля высокую густую траву. Сумрак сгущается. В окнах мелькают тусклые огоньки лучины, но они не разгоняют тьму, а лишь подчёркивают её глубину. Где-то скрипит калитка, хотя никто не проходит. Собаки сбегаются к хлевам, поджимая хвосты, и воют, уставившись в чёрную прорубь леса. Зверье чувствует дух неладный, разъярённый. А ближе к ночи, когда луна прячется за тучами, кажется, что в переулках мельчают тени, но совсем не те, что днём. И с болота, от старой ивы, доносится чей-то приглушенный шёпот, сливающийся с шелестом камыша... «Поплатишься…» Шепот хриплый, еле слышный, разносимый потоками воздуха по деревне. Куры кудахчут громче, словно отвечая на зловещий зов. Природа напрягается, воздух становится спертым, густым от напряжения. Матери загоняют детей домой, не разрешая гулять допоздна сегодня. Ребятня сбегается, послушно прячась в безопасности у очага. Деревня чует беду, старики встают с лавок, молодые девчонки бегут за скотом, поскорее желая вернуться в избы. Двери и калитки закрываются с глухим скрежетом. Дух боли и гнева бродит вокруг поселения, ожидая момента, когда тьма наконец загонит солнце за горизонт и даст проход нечисти. Жители расходятся по избам со странным ощущением в груди, будто кто-то забирает воздух, лишает дыхания. Собаки лают все громче, скребут когтями по деревяным будкам. И наконец… Ночь густая и темная. Деревня готовится ко сну тревожно, как зная, что произошло что-то страшное, греховное. Дым, валящий из печек, стелется по засыпающей тихой деревне. Одинокий силуэт бредет сквозь дома, шаги глухие и неспешные на сырой земле. Тень ковыляет, одна нога совсем плоха. Стоит жуткий хрип, доносящийся откуда-то из груди незваного гостя. За тенью остается кровавая дорога, тянущаяся по следам босых ног. Шаг, два, три. Из-за угла выбегает молодой гусь, яростно гогочущий в страхе, не успевший за своими сородичами спрятаться в теплом хлеве. Резкие, грубые и холодные руки хватают птицу за шею, сжимают и… существо пьет кровь, густые липкие капли стекают по подбородку. Чавканье эхом разносится сквозь пространство. И вот уже изуродованная туша валяется на стылой почве. Багряная лужа образуется вокруг. Но существо продолжает путь, словно забывшись. Глаза обводят местность бездумно, но с целью где-то под пеленой. Взгляд пустой, неживой, жуткий. Идет, бродит вокруг крепких заборов, хрипит от разочарования, что не может испить больше жизни, больше силы. Замирает только возле одной калитки, слегка покошенной и заросшей травой. Конструкция хлипкая, будто совсем не жителю этой деревни принадлежит землянка. Гримаса боли и отчаяния омрачает тень. Она тянется, пальцы с хрустом сжимаются и скребут ногтями по дряблой поверхности. Из груди раздается не то гул, не то хрип. Существо корчится, скрипит зубами. Ноги топчут землю. Ищет вход, хочет проникнуть, зайти… Отомстить. Утро в деревне тревожное. Стоило лишь выйти одной старушке за двери, как раздался громкий, пронзительный крик. «Митька». Гусь несчастный и разодранный лежит. Люди сбегаются на голос, бормочут, кто-то испуганно охает. Толпу охватывает говор, «ой неладное», «тьфу, напасть». Взгляды всех жителей обращены к страшной картине. А плач бабки по птице только душу скребет. Мужики местность осматривают, следы человеческие находят. Шуму с этого лишь больше. – Небось, навья бродит. – Воздух прорезает голос старейшины Гаврилы, старичок проводит рукой по седой бороде да морщится. – Ай… душенька то походила тут… Ступни, оставшиеся на стылой почве, пугают. Все осматриваются, глаза ищут потерянную. Вдруг, осознание, судорожный вздох женщины, что лицо белым платком прикрывает. Слезы уже по щекам льются, тихие всхлипы прерываются говором. – Небось Настенина сестра… – Толпа оборачивается, удивление на лицах смешивается с недоверием и оттенком ужаса. – Лизонька наша, чиста девица… Старейшина грустнеет, взгляд его мрачнеет, тяжело ему думать о таком. Да кому не тяжело? Добрая была, милая. Словно лучик, освещающий улицы. Словно кусочек уже увядшего купальского костра. И жизнь ее, похоже, также увяла. Но нужно убедиться. – Надо найти ее… – Кто-то из толпы предлагает, все сразу соглашаются. Старик не протестует, кивает, позволяя людям отправиться на поиски. Все равно утром и днем нечисть безопасна, прячется где-то. Обычно остается возле места, где не смогла уйти в мир мертвых. Ведь всякую душу нужно провести туда. Что же случилось с молодой девчушкой? – Да Насте сказать. Гаврила басистым голосом раздает указания, твердо, без колебаний. Трость в его руке мелко дрожит, но тон властный, с мудростью людей отправляет: – Разбиваемся на ватаги – хрипит он. – Василий с ребятами пойдут вдоль реки. Федот с Артёмом к старой мельнице. А мы с Вавилой по лесу. А ты, Ванька, на коня да сестрицу ее зазывай. Всяко лекарь, авось успеет. Юноша, румяный и бодрый, кивает и бегом направляется в конюшню, начинает с конем возиться. Собаки не лают, чувствуют напряжение, по участкам возле будок ходят, охраняют, тихо рычат. Женщины суетятся, подают мужикам заговорённые ножи и пучки зверобоя. Молодые парни берут наточенные топоры, сжимают их в крепких мозолистых руках. А в это время, в глухом ельнике за покосившейся банькой, вороньё уже собралось в чёрное, шевелящееся пятно. Их карканье разносится по лесу, будто чья-то скрипучая насмешка. Ветер доносит оттуда тяжёлый, горький запах застоявшейся воды и хмеля. Солнце стоит высоко, но не греет, будто застыло в бледном небе. Люди все бродят, но за деревней следы будто обрываются. Пустота да трава, доходящая до колен. Чаша леса спокойная, играет в безопасность с деревенскими. Старейшина глухо кашляет, чувствуя скрежет в брюхе. Да понять никто не может где же она, девонька их. Ни тела, ни звука. Глухой лес. Шаги торопливые, повсюду кличут, ищут. Но успеха нет. Сырость земли, смешанные запахи не помогают. Ступать все тяжелее, жители двигаются, осматривая пространство, надеясь. Но темнота медленно, как охотящийся зверь наступает. И приходится возвращаться домой. Иначе никак, больше пропавших никому не нужно. А молодой Ванька скачет на гнедом коне по пустынной дороге, где лишь изредка попадаются одинокие повозки. Путь его к соседям. Настя только прибывает в ближнюю деревню, устало слезает с коня. На лице уже повязка, кто знает, что за хворь завелась тут? Девушка делает резкий вдох, когда дух будто выбивает из тела. Болезнь и боль висят над избами, отравляя их. Лекарь морщится, кашляет, гладит коня, что ступает рядом. К ней подходит Сава, один из мужиков того поселения, высокий, слаженный. Но взгляд его мрачный и вымотанный. Девушка изучает симптомы, собирает по крупицам вести от больных. Мысли спутанные, беспокойство о сестре, работа, которую нужно исполнять. И исполнять быстро, люди гибнут же. Она зовет молодых девчонок, вид которых только усиливает тоску по Лизе. Как она там, дома? Не утруждает ли себя сильно? Девушка вздыхает, возвращается к обязанностям, в ступке давит порошок, потом смешивает с проточной водой, готовит мазь. Работа идет тяжело, с камнем на сердце. Боль, идущая от каждого, вынуждает держать дух, силу, волю. Кто может, тот помогает. Родная деревушка под ночь тихая. В избах коптятся затопленные печи, выпуская густой дым. Для лета погода необычно плохая, пасмурная. Тучи затягивают и без того черное небо, на котором не видно ни одной звезды, слышны раскаты грома. Молния ударяет в старую иву. Дерево, как старая карга, склоняется еще ниже к воде, будто просится укрыться. Листья тусклой ивы колышутся порывами ветра. Перун завывает. А из-под раскидистой кроны выходит вчерашняя тень. Вид все меньше напоминает человеческий. Костлявое тело, изуродованная кожа, на которой порезы, мрачные полосы, на платье кровавые следы, а в руке сжат браслет, что сплетен неаккуратно и грубо. Живая когда-то, радостная, улыбчивая девушка хромыми ногами топчет грязь. И снова направляется к жилой местности. Хрип, вой, лай собак. Дети прячутся у родителей в объятиях. А снаружи та, кого лишили тепла, дыхания, белого света. Знакомая уже дряхлая калитка, заросший неухоженной травой забор. И скрип ногтей по деревяной поверхности. Вдруг, мычание коровы, выглянувшей из-за постройки. Напуганные происходящим хозяева весь день потратили на поиски их подруги, надеялись найти, спасти. А скотинка бедная, забытая старым мужиком на поле, угодила в лапы ныне чудовища. У соседей дела лишь едва лучше. Настя, работающая не покладая рук, поднимает взгляд, когда слышит ржание коня и стук копыт. Фигура всадника и жеребца, приближающаяся с каждым ударом подков, не дарит облегчения. – Ванька? – Девушка моргает, движение глаз и наездник вдруг приобретает знакомые черты. Чувство неясности происходящего, рваное дыхание парня, его тревожный вид. Все это вынуждает встать с места, почти выронив плетеную миску из трясущихся от напряжения рук. Парень спешивается, чуть ли не спрыгнув с лощади, окидывает взглядом, не теряя времени, произносит то, что слышать не хотелось бы. – Беда, Лиза пропала. Глаза расширяются, светлый, обычно сосредоточенный взгляд, испуганный, боязливый. Пересохшие губы слиплись, не дают сказать и слова. Она лишь делает рваный вдох, пытается найти дыхание. Ее Лиза? Сестренка? Пропала? Тупой удар боли приходится прямо по сердцу. Никого ближе у нее нет, никого роднее. Слушающий их Сава вскидывает брови и сразу спрашивает, видя, что девушка безмолвна. – В каком смысле пропала? Ванька бегло объясняет, машет руками, торопит. Староста кивает, сжимает губы, напряжен. – Ты помогла деревне. Поезжай, мы справимся. Настя лишь кивает, язык не шевелится. Тревога окутывает колючим одеялом. Бурку приводят готовую, запряженную. Парень и девушка выезжают в середине дремлющей ночи. Утро в родном месте снова наполнено криком, оханьем, аханьем. Очередная туша найдена посреди дорожки, идущей по поселению. Мужики от беды подальше относят труп коровы за деревню, сжигают тело животного, что было безжалостно разодрано, будто диким зверем. Но человеческие шаги ярко указывают на жестокую правду. Настигла беда Лизу. Да страшная. – Упырь ведь...? – Шепот пролетает по деревне, а Гаврила смотрит на следы, запятнанные кровью. – Ждем лекаря нашего. Короткий, сухой приказ, что не оставляет возражений. И только сейчас заметна нерешительная дрожь в одном из людей. Слово «упырь» холодит, пот стекает по лицу. Парень быстро скрывается с глаз толпы, мимо мелькает калитка его дома, на которой будто когти узоры выводили. Он закрывается в землянке, прячет голову в руках. Знает ведь кого нечисть ищет. Варианта два: или сестру, или его, убийцу. Убийцу, что бренное тело бросил под ивой. Убийцу, что расправился с девушкой на священный праздник. Помутненное сознание не работает. Он в ужасе падает на пол. Неужто это его последняя ночь? День для деревни нехороший. Хлеб печется невкусный, с привкусом плесени. Животные не желают из стойл выходить. Овцы блеют, стоит на них посмотреть. Куры да куропатки сидят на яйцах, не покидая уютного курятника. Жители тоже двигаются с опаской. Светло, солнце есть. Но дух неладный. Как тут поймешь кто следующий? Твой молодой бычок, только выменянный у торговца за свежевыделанные шкурки куниц. Или козел тетки Авдотьи с дома, стоящего у края дороги. Лишь первые лучи решают спрятаться, все не отстают. Тщательно скот проверяют, пересчитывают, загоняют в хлева да стойла. А темнота сгущается, постепенно обрушаясь на мир. Лишь Гаврила, давнишний старейшина, со свечей в руках путников ждет. Огонь отпугнет нечистую силу, хоть и ненадолго. Только думы касаются всадников, топот копыт по стылой земле слышится. Облегченный вдох слетает с губ. Ванька привел ее, хороший парнишка, славный. А девушка в седле бледная, спрыгивает с коня, шепчет нежно Бурушке быть тихим и к старику идет. Юноша лишь стоит поодаль, двух гордых животных держит, чтобы от настроения в деревне не перепугались. – Ну здравствуй, лапонька... – Гаврилин голос сиплый, сухой. Он ее по плечу пару раз хлопает морщинистой рукой. В другой свеч догорает. – Знаешь ведь, Лизонька пропала. Кличем, кличем да без толку… Тишина, девушка молчит, слова так и не приходят. Сухо во рту и гадко на душе. Она чует в деревне беду. И дураку понятно: с сестрой дело связано. Лишь бы помочь, лишь бы жива была… но тут заявление, вводящее в ступор, ударяющее будто кувалда кузнеца по наковальне. Только металла нет, лишь хрупкая душа, теряющая надежду. – Упырь, поговаривают… – Пауза, а мужик продолжает. – Скот попорчен, следы человеческие… да нечестивый дух. На осознание требуется время, дальнейшая речь, что с губ слетает, мало мелькает в голове, но тут конец. Как вспышка. – Она бродит по деревне, ищет что-то, кого-то. Думаю, тебя, милочка. Родственника душенька сестрицы ищет. – Предполагает логичное на первый взгляд. Никто ведь и подумать не может, что душа убийцу ищет, а не сестрицу. Мести навья желает, крови виновного. Наконец, робко, неуверенно, девушка шепчет. Тихо, как жалобный скулеж забитой собаки. – Вы… – Вдох, судорожный, нестойкий. Мало воздуха, мало. – Вы хотите, чтобы я ее встретила и… Мысль подтверждается. В руки вкладывают осиной кол, не сильно тяжелый, но острый, будто копье. Опасный. Слезы бегут с глаз. Нет. Разве может так быть? Лизонька ее, живая еще пару дней назад. И сейчас в руках оружие. Чтобы навечно сестру усыпить. – Ты должна… она чует родной дух, найдет тебя. Будь готова. Вера, вложенная в ее ладони, вдруг кажется цепью. Привязью, на которой диких собак держат. Но пальцы сжимаются вокруг дерева. Решимость, дух. Ведь если сестра сейчас во власти нежити, то пусть хоть душа ее свободна будет. По мере усиления сумрака, улицы пустеют окончательно. Скот спрятан под крышами, люди у огня, у тепла. И лишь Настя, в пустой избе, каждая деталь в которой так и бросается в лицо воспоминаниями о сестре. На лавке сидели болтали. Лиза, как всегда, о речке ее любимой, а сестра ей про Бурку, вороного верного коня. Разговоры долгими вечерами, чаепития у большого самовара, шуточные танцы младшей, пока вторая играет незатейливую мелодию на дудке. А сейчас пустота. Никого нет, пыль, осевшая лишь за пару дней отъезда. Но трудно не заметить, ведь Лиза всегда убиралась. До мельчайшей соринки. А сейчас нет. Ни чистоты, ни сестры… Снаружи завывает ветер. Девушка все обдумывает слова старосты, придет ли Лиза к ней? Или ее цель другая? Что стряслось с сестрой? Как… кто… за что превратил ее в монстра? В это время нечисть набирает силу. Третий день, день погребения. Упырь открывает ненавистную калитку и движется, ловя вздохи, слышные из избы. Он знает. Знает, что она пришла. Глупо разбросанные по порогам щепотки соли вызвали бы смех у опытных жрецов. Тень двигается, оскал на мертвецком лице. Дверь отворяется, впуская хладный ночной воздух и дух, нашедший наконец своего губителя. "Поплатишься…" Хриплый шепот наполняет лачугу, звук неприятный, покойный. Девушка ковыляет к печи, за которой сидит ее цель, запуганно пождав ноги и схватив ухват. Шаг. Второй. – Проваливай, падаль! – Парень кричит, лицо искаженное. Это не зверь, что издевался над беззащитной девушкой. Это трус, крепко сцепивший палку в руке и направляющий на вторженца. – Упырь! Вурдалак! Напасть! Верещит, как петух ранним утром. Настя, вышедшая все же настречу сестре, останавливается. Прислушивается и сердце падает. Упырь? Да где же ты, Лизонька? Она сжимает кол в руке и бежит на крики, что становятся громче. Ноги несут сами. Не кричащего спасать, сестру. Картина, застигнутая в избе, вызывает рвоту. Чавканье, кровь, размазанная по полу и хрипы парня, который почти неподвижный. Над ним висит сгорбившиеся… чудище. Мертвецки бледное тело, порванное, знакомое платье, что Настя сама шила. Порезы на коже, черными пятнами разбросанные по телу. И глаза… темные, бездонные и самое страшное – неживые, чужие. – Лиза… – Приглушенный всхлип. Существо вскидывает голову, утробно рычит, разрывая плоть парня когтями. Бросок. Настя успевает лишь выставить кол перед собой. Упырь не умный, месть он свершил, больше нечисть не осторожничает. Два черных омута опускаются на грудь, которая насквозь пробита. Кровь, черная как уголь, стекает вниз. Рык, захлебывающийся кровью. На шатающихся ногах кровосос отходит, падает поодаль от парня, бурчит. А девушка в ступоре, но бросается к монстру. Неразумно, но сестру видит. Не может по-другому. – Сестренка… Всхлип и тихий плачь над упырем, что корчится от боли. Глаза закрыты, соленые капли падают на родное лицо. Потом густая как мед тишина. И слова вдруг такие громкие в ночи: – Спасибо. Произнесены голосом сестры. Тем, что слушаешь днями, когда она болтает о чепухе. Тем, что радует песнями. Но лишь мгновение. А конец это вдруг замеченная надпись на руке парня, выцарапанная острыми ногтями: «убийца». И это говорит о том, почему сестра оказалась здесь, с колом в груди. Почему Настя льет слезы над бездыханным телом. Телом той, что не сберегла. Той, которая была ближе всех. И той, что никогда близко не будет.