Далеко, там где неба кончается край

— Мне нужно идти… — тихо произнёс Ин Хо, нехотя поднимаясь с постели. Голос его звучал устало, будто слова давались с усилием. Даён не повернула головы. — Последняя игра, да? — её голос был хриплым, будто от боли или бессонницы. Он лишь коротко кивнул. — Выживет только один? — Скорее всего. Как всегда, — произнёс он, глядя на неё долгим, пристальным взглядом. — Как всегда… — тихо повторила она, и уголки её губ дрогнули — не в улыбке, а от усталости. Пауза. Воздух между ними стал плотным, будто их разделяла стена из холодного воздуха и несказанных слов. — А я могу посмотреть? — наконец спросила Даён. Голос был глухим, словно она говорила из-под воды. — Если ты хочешь — конечно, — ответил он. — Я включу экран. И скажу, чтобы тебе принесли поесть. Он говорил спокойно, но глаза его оставались тревожными, настороженными. Через минуту он ушёл. Звук закрывающейся двери эхом прокатился по длинному коридору. И снова — тишина. Даён какое-то время просто сидела, обняв себя за плечи. Потом, закутавшись в серое одеяло, встала и, тяжело переставляя босые ноги по ледяной плитке, перебралась в гостиную. Кресло под ней чуть поскрипело. Она втянула воздух — пахло пылью, металлом и чем-то кислым, застоявшимся. Телевизор ожил, экран вспыхнул тусклым синим светом. На нём — знакомые лица. Ки Хун. Ещё несколько игроков. Все они выглядели, как тени, выжатые, бледные, на грани безумия. Последняя игра. Небесный кальмар. Даён молча следила, как лифт на экране поднимает игроков вверх. Камера дрожала, звук ветра бил по микрофону. Она машинально сжала одеяло — пальцы побелели от напряжения. И вдруг… Дзинь. Металлический звук. Она вздрогнула. Сердце пропустило удар. Не со стороны телевизора. Сзади. Даён медленно обернулась. Створки настоящего лифта дрогнули и с мягким шипением начали расходиться. Всё тело в тот же миг среагировало. Одеяло сорвалось с плеч, и она, почти не чувствуя боли в ногах, метнулась за барную стойку. Кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось — короткое, прерывистое, будто она пыталась спрятать сам факт жизни. Запах металла. Пороха. Лифт остановился. Шаги. Тяжёлые. Медленные. Даён прижалась к полу, чувствуя, как холодная плитка вдавливается в кожу. Каждый её вдох казался слишком громким, слишком живым. Послышалось короткое движение, будто кто-то выхватил оружие. И — выстрел. Один. Глухой, вязкий, как удар по воде. Затем — грохот. Что-то упало. Тишина. Абсолютная. Только телевизор продолжал шептать. Даён не отрывала взгляда от пола. Проклятье… Это не Ин Хо. Он говорил, что вернётся только после окончания игры. А игра даже не началась. Она чувствовала, как в груди поднимается паника — тугая, как петля. Сердце билось где-то в горле. Руки дрожали. Вот чёрт… Она слишком слаба. Оружия нет. Раны всё ещё болят. Если кто-то пришёл за ней — бежать поздно. Даён осторожно приподняла голову, стараясь не задеть ни один предмет, который мог издать звук. Из-за стойки виден лишь край комнаты — ножка стола. И в этом свете — чьи-то тени. Слышались звуки борьбы. Их двое, — поняла Даён, — снова что-то упало. А на экране игроки уже попали на поле игры. В ту же секунду дерущиеся ввалились в гостиную. И Даён наконец удалось увидеть, кто это. Два солдата: один в розовой форме со знаком «треугольник», другой в чёрной — со знаком «квадрат». Розовый солдат явно проигрывал и снова валялся на полу, корчась от боли. Даён поняла, что это женщина. Благо они, похоже, даже не догадывались, что здесь не одни. Их не смутил включённый телевизор. Чёрный солдат вновь опрокинул розового и рывком сорвал с себя маску. — Ради чего всё это? — поинтересовался мужчина. Его голос эхом отозвался в голове Даён, и тут же всплыли жуткие воспоминания. — Я видел записи, — продолжал мужчина. Отец в ужасе прошептала Даён. Осторожно она вглядывалась в силуэт мужчины и всё меньше могла поверить своим глазам. Страх, липкий и тягучий, сковывал её изнутри, не давая нормально вздохнуть. Отец наклонился над розовым солдатом, снимая с неё маску. Это была женщина. — Ты и игрок 246 работали в одном и том же месте. Ты в него влюбилась или что-то в этом роде? — спросил он. — Если игрок 246 умрёт, ребёнок тоже умрёт… — ответила женщина. — Речь о его дочке. Всё это ради спасения чужого ребёнка? Ты так заглаживаешь вину за то, что бросила своего, — голос отца становился всё глубже и холоднее. — Пожалуйста, отпустите их, — умоляла женщина. — Ладно, может быть, я тебя понимаю…, но ты перешла все границы. — Даён увидела, как в руке отца блеснул нож. Она не знала, что делать, страх сковал её. — Бесповоротно, — отец замахнулся, но удар не достиг цели: розовый солдат тоже оказался не промахом. Рывок — и вот она уже сверху, пытается вонзить нож в грудь отца; ей удалось, но не сильно — отец был явно сильнее. Снова возобновилась драка, нож оставался у женщины. Отец выбил бокалом нож из рук девушки, а затем разбил тот же бокал об её голову. Она упала. В груди у Даён всё похолодоало. «Лишь бы он не заметил меня…» — прошептала она себе. — Я не считала тебя особенной, — произнёс отец, отпив алкоголя прямо из горла. — Только потому что ты с севера, как и я… — он усмехнулся. — Но я думал, что ты поймёшь меня лучше, чем кто-либо здесь. Мужчина поднял нож и присёл возле лежащей на полу девушки. — Потому что я тоже потерял там очень близкого человека. Не смог достать одну почку. А здесь их так много… — он вонзил нож девушке в живот. Раздался противный звук и стон. Даён дрожала, сидя за барной стойкой: она не знала, говорит ли отец правду или это всё ложь. Но от этого не менялся факт того, что он это делал — и не только с ней, но и с другими. Внезапно рация зашуршала и прохрипела что-то; Даён не смогла разобрать слов. Раздались шаги и голос отца в рацию. — Говорите, — ........... — Продолжайте, я скоро буду, — сообщил отец. — Увы, я ошибся в тебе, — снова заговорил он, глядя на экран с игроками. — Надо было поместить тебя в игру вместе с ними. Но я решил, что ты другая, потому что ради себя бросила ребёнка. Я уважал тебя за этот поступок — ведь и сам многократно использовал детей в своих интересах и для развлечения. Я даже… убивал их. — Но одну я оставил, оставил на неё свои долги, продолжая наслаждаться жизнью, наблюдая, как истощаются дети… Знаешь ли ты о таком? Нет? Ну ладно… Я даже не ожидал увидеть её на этих играх. Хорошо, что у неё не моя фамилия, иначе возникло бы слишком много вопросов… Даён следила за девушкой, которая медленно ползла вглубь коридора. Слушая бредни отца, она слышала в его голосе нарастающее безумие и ненависть ко всему и всем. — Хватит бороться за чужое, отправляйся к своему на тот свет, — мужчина зловеще улыбнулся. — Я отправлю тебя без боли. Поверь мне, я прекрасно умею это делать. Ведь ни один из моих «детей» мне ещё не жаловался. — Он рассмеялся безумным, истерическим смехом. Он развернулся, заметив, куда двигается девушка. — Снова убегаешь? — в его руке снова блеснул нож. — Они тоже пытались убежать, но сразу переставали это делать, когда лезвие вонзалось им в плоть… Он снова расхохотался. — Куда это ты собралась? — голос отца звучал глухо, вязко, будто пропитанный безумием. — Ты же сама знаешь, что этот лифт не заработает. У тебя нет моей маски. — Он медленно приближался, хохоча всё громче, каждое слово отдавалось в стенах, как удар хлыста. Даён замерла за барной стойкой, чувствуя, как сердце гремит в груди, будто вот-вот прорвётся наружу. Она видела, как его лицо вдруг изменилось — в глазах мелькнуло что-то хищное, холодное, и он резко сорвался с места, бросившись вперёд. Внутри Даён что-то лопнуло. Страх, копившийся все эти годы, закипел и превратился в ярость — жгучую, слепящую, разрушающую. Ненависть к его голосу, к его глазам, к самой себе за вечную трусость. Не думая, она вскочила. Рука сама схватила со стола первую попавшуюся бутылку — тяжёлую, наполовину пустую. Мир словно померк, и был только он — её отец, нависающий над женщиной в розовой форме, которая из последних сил ползла к лифту. Рывок — и Даён оказалась за его спиной. Не прицеливаясь, со всей силы она обрушила бутылку на его голову. Раздался звон, ослепляющий всплеск янтарной жидкости, стекло разлетелось на куски. Мужчина, не ожидавший удара, пошатнулся, рухнул на колени, кровь смешалась с коньяком и осколками. Он медленно поднял голову. На его лице было не страдание — а безумное, изломанное удивление. — Ты… — прохрипел он, и его глаза расширились до неестественных размеров. — Я думал, ты сдохла… ещё на пятой игре… Даён застыла. Горлышко бутылки дрожало в её руке, пальцы покрылись липким потом. Воздуха не хватало, ком застрял в горле. Розовый солдат тоже не двигался, ошарашенная тем, что перед ней только что произошло. Но отец пришёл в себя быстрее всех. С неожиданной силой он рванулся вперёд, сбивая Даён с ног. Удар — и они оба рухнули на холодный пол. Он схватил её за волосы, со звериной яростью прижал к полу и с силой ударил её головой о плитку. Перед глазами у Даён вспыхнули белые звёзды. Всё плыло. Слышно было только собственное дыхание — хриплое, рваное — и глухой смех отца где-то над ухом. — Всё та же… слабая… — прошипел он, нависая над ней. — Не стоило тебе возвращаться. Но вдруг — звук. Металлический. Щелчок. Механизм лифта ожил. Отец резко повернулся, глядя на солдата. Его глаза вспыхнули ненавистью. Он потянулся к ножу, но не успел. Раздалось несколько коротких, резких выстрелов. Всё произошло в считанные секунды. Пули вонзались в его тело, одна за другой, глухо, с влажным звуком. Его плечи дёрнулись, нож выпал из руки, а потом он медленно, почти неестественно плавно осел на пол. Кровь хлынула из ран, растекаясь по плитке. Алый поток растекался под ним, добираясь до ног девушек. Даён, оглушённая, попыталась приподняться на локтях. Её рука дрожала, волосы слиплись от крови. А отец… лежал неподвижно. Его глаза были открыты — стеклянные, мёртвые. На губах застыла полуулыбка, будто даже смерть не смогла стереть с его лица безумие. Даён сидела на полу, тяжело дыша, не в силах осознать, что всё кончено. Только тишина. Тишина и запах пороха, алкоголя и крови. Она посмотрела на руки — дрожащие, в алых пятнах. Потом на тело отца. И впервые за долгое время не почувствовала ничего — ни страха, ни боли. Лишь пустоту. Пустоту, в которой медленно зарождалось что-то... Отдышавшись, девушка-солдат дрожащими руками подняла автомат и направила дуло прямо на Даён. — Ты кто? — спросила она, и в её голосе звучала усталость, напряжение и едва сдерживаемая угроза. — Игрок триста девяносто четвёртый, — хрипло ответила Даён, не пытаясь оправдываться или защищаться. Солдат нахмурилась, явно не зная, что делать. — Я тебе не помешаю, — тихо продолжила Даён, — делай, что тебе нужно, и уходи… Даён медленно поднялась, пошатываясь, и, хромая, направилась обратно в гостиную. Тело болело, но боль казалась далёкой, приглушённой. Сейчас она в полной мере осознала, что сделала — и странная, пугающая радость теплом разлилась по её венам. Радость не от победы — а от освобождения. От того, что страх больше не управлял ею. И вместе с этим пришло понимание: отец всё это время продолжал мучить детей, работать на систему. Он не был беден, не был жертвой, как когда-то уверял её. Он просто… наслаждался властью. Даён опустилась в большое чёрное кресло и утонула в тяжёлых мыслях. Тем временем девушка-солдат медленно двигалась по комнатам, проверяя апартаменты Фронтмена. Её шаги изредка нарушали гробовую тишину. А на экране перед Даён шло шоу. Закончился первый раунд. Камера выхватывала усталые лица, вспышки злобы, отчаяния, безумия. Они ругались, толкались, пытались выжить. Даён смотрела на них безучастно, как на кукольный спектакль. В голове звучала одна и та же мысль, навязчивая, липкая: Я убийца. Безумная. Больная. Тварь. Бездушная. Чудовище. Снова и снова. Бесконечно. Она съёжилась в кресле, обняв колени, глядя в экран без выражения. Только иногда слышала, как в соседней комнате шуршит солдат, что-то переставляет, возможно, ищет документы или оружие. На арене снова вспыхнула драка. Потом — ссоры, грязные разговоры, старик с номером сто, что бубнил про какие-то лоскутки… И вдруг — открытие: отцом младенца Чунхи оказался Мен Ги. Даён усмехнулась безрадостно. — Какая ирония… — прошептала она. Затем — ссоры, новые потери. Старик оказался хитрее, чем казался на первый взгляд, и Даён поймала себя на том, что смотрит уже с каким-то звериным интересом. Она вдруг поняла, почему випам нравится это смотреть. Это как подпольные бои, в которых она когда-то участвовала — только зрелище масштабнее, кровь ярче, эмоции сильнее. На арене снова началась драка. В конце второго раунда выжили только трое — Ки Хун, дочь и парень Чунхи. — Даже забавно… — горько усмехнулась Даён. Она смотрела, как Ки Хун и Мен Ги спорят на третьей платформе, как кипят страсти. Жаль, что они не додумались начать раунд . Девушка-солдат вернулась из комнаты. На лице — пустота. Она тихо присела на столик рядом с Даён и тупо уставилась в экран. Видимо, всё пошло ужасно, подумала Даён, но спрашивать ничего не стала. На экране — падение Мен Ги. Ещё один игрок выбыл. Солдат медленно взяла автомат, приложила его дуло себе к шее, закрыла глаза. В пальцах дрожь. Даён повернула голову, их взгляды встретились. В этих глазах — одинаковая боль. Одна — пережитая, другая — ещё живая. Они обе отвели взгляд почти одновременно. На арене остались двое — Ки Хун и ребёнок. Он начал последний раунд. Даён и солдат молча наблюдали, как Ки Хун держит девочку на руках, шепчет ей что-то, гладит по голове, словно прощаясь. — Мы не лошади… — сказал он глухо. — Мы люди. И люди… Он не договорил. Просто.... Даён невольно задержала дыхание. Ки Хун остался героем — единственным, кто выбрал умереть ради чужого ребёнка. Когда солдат увидела это, её рука дрогнула. Она отложила автомат, тихо выдохнула и посмотрела на Даён. Глаза её блестели от слёз, но она не сказала ни слова. Даён не пошевелилась. Просто продолжала смотреть в экран, где уже показывали пустую арену. Солдат поднялась и ушла, оставив Даён одну — в тишине, в полумраке, среди крови, бутылок и своих мыслей. Только теперь Даён осознала, что на месте Ки Хуна она бы сбросила ребёнка, не раздумывая. Холодная волна прошла по телу. Я монстр. Чудовище. Бездушная тварь. Бесчеловечная сучка. Её снова начало трясти. Она сжала голову руками, ногти больно впились в кожу, но она почти не чувствовала боли. Всё, что она чувствовала — это пустоту. И где-то глубоко внутри, там, где когда-то была душа, рождалось что-то страшное. Что-то, что не знало ни жалости, ни сострадания. Только усталость… и тьму.

***

Ин Хо. Игры закончились. Как он и ожидал — победил лишь один игрок. Тишина была оглушающей. Ин Хо глядел на экран, где только что завершилась бойня, и чувствовал, как внутри всё медленно опустошается. Он знал — его брат не остановится. Он знал, что тот уже где-то рядом, что полиция приближается к острову, что времени почти не осталось. Поэтому решение он принял быстро и холодно, без тени сомнений. Нажав на кнопку связи, Ин Хо отдал короткие приказы солдатам что делать с ребенком и оставшимися деньгами Ки Хуна. Затем он нажал кнопку самоуничтожения острова. Ин Хо шёл быстрым шагом по коридору, в сторону своих апартаментов. Его шаги отдавались эхом по пустым залам, где недавно гремели голоса ВИПов, смех, звон бокалов. Теперь там было тихо. Мёртво-тихо.

***

Хван Джун Хо рыскал по подземельям острова и не попал в апартаменты фронтмена, а направился прямиком в покои VIP-персон, на арене увидел розового солдата с квадратом на маске, который выносил с арены младенца. Ин Хо открыл дверь в свои покои и сразу застыл. На полу, у самого входа, лежало тело — главный квадрат. Мёртв. Кровь уже засохла, запах железа стоял в воздухе. Сердце Ин Хо ухнуло куда-то вниз. Он выругался и бросился дальше, почти бегом, в гостиную, на ходу срывая с лица маску. — Даён! — сорвалось с его губ. Он влетел в комнату, и мир будто застыл. Она сидела на полу, прислонившись к креслу. Взгляд — потерянный, стеклянный. Волосы спутаны, на лице следы крови и слёз. Она была жива. — Даён… — он опустился на колени рядом, осторожно касаясь её плеч. — Даён, ты как? Что здесь произошло? Она подняла на него глаза — полные ужаса и пустоты. — Мы… — прошептала она, еле двигая губами. — Мы убили моего отца. Ин Хо отшатнулся, как будто в него ударило током. — Твоего… отца? — он почти не верил своим ушам. — Ты хочешь сказать, что тот солдат в чёрной форме… это был твой отец?! Она лишь кивнула. На мгновение между ними повисла звенящая тишина. Ин Хо замер, глядя на неё, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Мир сузился до одного — до осознания, насколько тесен и жесток этот мир. — Ладно… — наконец выдохнул он. — Ладно, Даён. Нам нужно уходить. Здесь всё скоро взорвётся. Она слабо качнула головой и уткнулась лбом ему в плечо. — Я не могу… — прошептала она почти беззвучно. — Не могу… — Почему? — его голос дрогнул. — Уходим. Всё позади. Мы будем жить… нормальной жизнью. — Нет, — покачала она головой, дрожа. — Нет… я чудовище. У меня нет сил… нет права. — Её плечи затряслись. — Всё больно. Всегда больно. Каждый день всё хуже… Даён прижала ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Я не смогу жить как все. Я убивала. Мне это нравилось. Я наслаждалась этим. — Её голос срывался, дрожал. — Я не человек. Прошу… дай мне умереть… Ин Хо слушал, и каждая её фраза будто ножом резала изнутри. Он не узнавал её — ту самую Даён, которая боролась, выживала, сжимала кулаки и шла до конца. Перед ним сидела женщина, которая устала дышать. Он осторожно обнял её, притянул ближе, поглаживая по спине. Она не сопротивлялась. Только тихо рыдала, уткнувшись лицом ему в грудь. — Мне больше не живётся, — прошептала она. — Я устала. Всё зря… Прости. И в этот момент что-то внутри Ин Хо оборвалось. Вспышки воспоминаний нахлынули, одна за другой. Крики игроков. Пустые глаза мёртвых. Смех ВИПов. Звон выстрелов. Его собственная маска — отражение чужого страха. Он вспомнил всё, что делал ради "порядка". Ради "правил". И понял — он ничем не лучше её. Он убийца. Лицемер. Эгоист, прикрывающий свои слабости долгом. Он мог остановить всё это — игры, смерть, страдания. Но не стал. Не стал — потому что боялся потерять власть, привычку, смысл своего существования. Его ладони дрожали. Он опустил голову, чувствуя, как глаза наполняются влагой. — Знаешь… — глухо произнёс он. — Ты не чудовище, Даён. Мы оба — просто люди, которых слишком сильно сломали. Она всхлипнула, не поднимая взгляда. Он тихо вдохнул, будто решаясь на последнее. — Ну что ж, — сказал Ин Хо тихо, почти шёпотом. — Хорошо. Останемся здесь. Вместе. - На щеке у Ин Хо блеснула одиночная слеза, скользнула вниз и упала ей на плечо. — Вместе? — еле слышно спросила Даён, глядя на него своими заплаканными глазами, в которых дрожала боль и безысходность. — Да, — тихо ответил он, почти не дыша. Он осторожно коснулся губами её щеки — солоноватой от слёз, горячей, живой. Её кожа дрожала под его прикосновениями. Она не отстранилась, лишь закрыла глаза, будто позволила себе впервые за долгое время просто чувствовать, не думая, не сопротивляясь. Ин Хо провёл ладонью по её лицу, по шее, по её спутанным волосам. Каждое его движение было полным осторожности — словно он касался чего-то хрупкого, способного рассыпаться от малейшего грубого жеста. Она подняла лицо и, не выдержав, сама коснулась его губ. Поцелуй был тихим, неровным, в нём чувствовалась боль, прощение, страх и какая-то последняя надежда. Потом — ещё один, чуть глубже. А потом уже невозможно было остановиться. Он обнимал её, чувствуя, как мелко дрожит её тело. В этих прикосновениях не было похоти — только жажда тепла, желание убедиться, что они оба всё ещё живы. Их дыхание смешалось, и между ними словно исчезло пространство. — Даён… — прошептал он, отстранившись на секунду, чтобы посмотреть в её глаза. Она не ответила — просто прижалась к нему крепче, словно боялась, что если отпустит, то снова окажется в темноте, где нет ничего, кроме боли и вины. Его сердце сжалось от этого страха. Он осторожно поднял её на руки и понёс в спальню. Всё происходило медленно, будто мир вокруг остановился, оставив их одних — двух потерянных людей, ищущих смысл и утешение в тепле друг друга. Сидя на кровати, не прерывая поцелуев, они медленно снимали друг с друга одежду. Ин Хо любовался ею, как самой прекрасной и желанной вещью на свете. Ни один её шрам не остался без его внимания, ни одна мелкая царапина или след был незамечен его пристальным взглядом. Он видел в них историю её жизни, её силу и хрупкость одновременно, и это делало её для него ещё дороже. Даён тоже не отводила глаз, разглядывая своего мужчину. Каждый изгиб его тела, каждая линия лица, каждый мускул казались ей совершенными, а взгляд — полным нежности и желания одновременно. В этих взглядах они читали друг друга, без слов передавая доверие, боль, страсть и тоску, накопившуюся в сердцах. И в этом молчании, полном прикосновений, взглядов и тихого дыхания, они словно перестали быть одними. Мир вокруг исчезал, оставляя только их — двух людей, которые нашли друг в друге тепло, понимание и ту хрупкую, почти болезненную нежность, которую нельзя было выразить словами.Каждое касание, каждый взгляд наполнял его сердце трепетом и отчаянной любовью. Он чувствовал её страхи, её боль, и одновременно жаждал её тепла, её доверия, её близости. Не теряя ни секунды, он осторожно повалил её на мягкое ложе. Её глаза блестели от слёз. Ин Хо навис над ней, словно хищник, но каждая его ласка была наполнена нежностью. Он оставлял лёгкую дорожку поцелуев на её шее, ключицах, груди, словно отмечая её тело своей любовью и желанием. Его руки скользили по внутренней стороне её бёдер, и он задыхался, ощущая её аромат, её тепло. Даён отвечала на его прикосновения, каждый её вздох, каждый мягкий стон отзывался в нём эхом, заставляя сердце биться быстрее и медленнее одновременно. Когда он вошёл в неё, их тела слились в единый ритм, а дыхание переплелось в буре страсти. Она первой нашла его губы, углубив поцелуй, а он медленно покачивался, чувствуя каждое её движение, каждый шёпот, каждый вздох. Их мир сузился до этих мгновений, до прикосновений, до мягкого дыхания друг друга. Каждое движение было одновременно нежностью, желанием и болью — болью от прошлых утрат, от страхов, которые они приносили с собой, и радостью от того, что могли довериться друг другу здесь и сейчас. Покачиваясь в едином ритме, они утонули друг в друге, отдавая всю нежность и любовь, на которые были способны. Каждое касание, каждый взгляд, каждый вздох становились обещанием, что эта близость — их тайный, хрупкий и бесконечно прекрасный мир. Он гладил её плечи, её спину, её волосы, шептал бессвязные слова, полные нежности, ласково повторяя, что она нужна ему, что он рядом. Она отвечала тем же — тихими, почти беззвучными словами и прикосновениями, в которых было больше правды, чем во всех разговорах до этого момента. Когда их губы снова встретились, слёзы смешались с дыханием, боль и вина растворялись в мгновениях хрупкой, отчаянной любви. Они не спасали друг друга. Они просто были вместе — на фоне мира, которыйбыл жесток и холоден, на фоне огня, который мог поглотить всё вокруг. И в этом зыбком, коротком тепле, где время словно замерло, они впервые почувствовали, что живы. Пусть даже ненадолго. Пусть даже всего на одно дыхание. Но это дыхание, этот момент, был настоящим. Боль, страсть, нежность и любовь переплелись в них, и они знали: больше ничего не нужно. Но время истекло. Ужасный взрыв раздался по всему острову. Мир поглотила яркая вспышка, оставив после себя тишину. Они умерли вместе, одновременно, без боли, без страха, без сожаления. Их последние мгновения были наполнены любовью, теплом и безмолвным обещанием, что даже в конце они были вместе. В этом мгновении всё их счастье, вся их страсть и нежность слились в одно вечное чувство — до самого конца. Они нашли свой потерянный рай.

От края до края Небо в огне сгорает И в нём исчезают все надежды и мечты Но ты засыпаешь И ангел к тебе слетает Смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты Засыпай, на руках у меня засыпай Засыпай под пенье дождя Далеко, там где неба кончается край Ты найдёшь потерянный рай