Блуждающий огонь

Он хорошо запомнил тот вечер у Берестовых. Собралась почти вся семья. Кресла расставили полукругом, выдвинув в центр импровизированной сцены высокий стул с низкой спинкой. «Оленька! Оленька, просим», — зашумели вокруг, и сквозь толпу перышком пролетела виновница торжества: голубое батистовое платье с отложным белым воротничком, светло-русая коса, уложенная в затейливую корзиночку на затылке, кремовые остроносые туфельки на небольшом каблуке, гитара в руках. Без всякого жеманства и ненужного кокетства она вспорхнула на стул и, легонько тронув струны, запела под аккомпанемент растрескивающихся от жара поленьев камина в гостиной. При первых же звуках у Лешки в груди что-то дернулось, рванулось ввысь, сквозь крышу. На волю, на свободу, прочь от уюта полутемной комнаты и игры теней по стенам. Оля пела негромко, но все вокруг затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово, до того брало за душу ее исполнение. «Мой блуждающий огонь ярко светит, да не там; жарко греет, да не тех, — большие, иконописные глаза Оли были устремлены сквозь Лешу, словно она видела то, чего не видел он. — Не за ним ли по пятам ходит мой замерзший смех», — последние строки она пропела, взглянув на Алексея, и тот содрогнулся, будто своими словами Оля проникла в самое сердце. Гитара смолкла, раздались жаркие аплодисменты. Так же легко, как и все, что она делала, певица поднялась со стула и направилась прямо к Леше. «Вам понравилось?» — спросила она почему-то шепотом. «Да»,— ответил он, понимая, что пропал, погиб безвозвратно. Оленька Берестова сама оказалась тем блуждающим огнем, что поселился в его сердце. Огнем, что и правда не обжигал, а горел ровным, теплым светом. Всматриваясь в милое Оленькино лицо, всегда одинаково приветливое, ласковое, Леша невольно задавался вопросом, знала ли она о своих чарах и умышленно пробовала их на окружающих или то было бессознательное свойство ее натуры: неизменно сострадательной и нежной. Она была заботлива и внимательна к нему, но и ко всем остальным тоже, пленительная улыбка озаряла ее при виде Леши, но так же она радовалась и другим, и угадать, кому Оленька отдала свое сердце, казалось решительно невозможным. Она любила живопись, то была единственная ее страсть, над чем она сама, порой, подшучивала, вставая ни свет ни заря ради этюда на вершине холма. Картины ее дышали свежестью и выходили одна другой краше, может, поэтому, словно плата за искусство, эмоции самой Оленьки казались растушеванными, блеклыми. Она не раз говорила Леше, как он ей дорог, но слова походили на просачивающуюся сквозь пальцы воду, удержать их в руках никак не удавалось. Она привечала его не так, как он ее, без всякой страсти, так привечают и детей, и щенков, и мука от яркости собственного чувства, чувства сколь пылкого, сколь и эгоистичного, терзала Лешу с каждым днем все сильней. Хотелось глупостей: сорвать с ветки высоко висящее яблоко, пройтись колесом, закричать во все горло, лишь бы получить в награду бледный всполох блуждающего огня в любимых серо-голубых Олиных глазах. А ей ничего не было нужно, кроме кассетника с красками и кистями, родных просторов и мягкого солнечного света, что расцвечивал холст акварельной дымкой. — Леш! Лешаа! — Оля, смеясь, должно быть, давно тормошила его за рукав куртки. — Земля вызывает Алексея, прием. — А? — Он тряхнул головой. — Задумался просто. День какой-то такой…в сон клонит. — Полуденный сон? Ты прямо как Обломов, Леш. Хочешь на диванчик и кричать «Захааар?» Так всю жизнь проспать можно. — Нет, не хочу, как Обломов. Знаешь почему? — Почему? — Ольга ушла от него к Штольцу. А он остался один. — Будешь лежать на диване, и я с тобой знаться не стану, чтоб не ленился. Ну и потом, он же вроде женился на своей этой… Агафье Матвеевне? — Да, но по-настоящему любил-то он Ольгу. И больше таких чувств ни с кем не испытывал. А она… — А что она? — Не знаю. — Леша смешался. — Наверно, и она его любила. Оля задумчиво кивнула и ничего не ответила, пододвинула к себе этюдник и принялась водить почти сухой кистью по холсту, о чем-то размышляя. — А ты? — рвалось с языка у Леши. — Ты, Оленька? Что чувствуешь ты? Но он сдержался, пусть и проклиная себя за трусость. Лучше уж так, чем знать, что кроме трепетной дружбы между ними ничего быть не может. — Передай мне краску, пожалуйста. — Оля обмакнула кисть в воду. — Вон тот тюбик, королевский синий. Склоненная русая головка словно нырнула в картину, где на мокрой белой бумаге проступал пейзаж: танец еловых веток, заключенный в рамку деревянных куполов близлежащих церквушек. Домой возвращались затемно, в тишине. Слышно было только, как шуршат под ногами опавшие кленовые листья, первые вестники подступающей осени, да стучит при ходьбе набитый Олин кассетник. Остановились перевести дух под раскидистым каштаном, щедро разбросавшего свои плоды вокруг. Где-то ухнул филин, и Оля зябко поежилась: то ли от холода, то ли от страха. — Вот, возьми. — На плечи девушки легла Лешина куртка. — Мне без надобности. — А ты не замерзнешь? — Я привычный, — грустно усмехнулся он. — И почему ты такой хороший, Леша? Как принц из сказки. — Принцы обычно с драконами сражаются, а они давно вымерли. Да и какой из меня принц: ни королевства, ни придворных. Одна прекрасная дама сердца есть. Оля кокетливо повела плечиком. — Вот как? И кто же эта счастливица? — Ты знаешь. Оля снова не ответила, побежала вперед, сквозь тьму, широко раскрыв руки. — Какой же хороший вечер! — крикнула она. — Леша, догоняй! И он помчался за ней очертя голову, ничего толком не разбирая. Тусклый, печальный свет фонарей то выхватывал из темноты бледно-голубое платье Оленьки, то почти сразу гас. Леша как слепой налетал на ветки и кусты по пути, а Оля все отдалялась и смеялась, смеялась, звонко, радостно, так смеются свободные и счастливые люди. Он нагнал ее только на пристани, где вода тихо плескалась о берег, переливаясь серебром в лунном свете. С небес с любопытством взирали звезды: что-то сейчас произойдет? «Теперь или никогда», — подумалось Леше, и он ухватил Олю за руку, опустившись при этом на одно колено. — Ты что? Она испуганно отпрянула, едва не свалившись при этом в воду. — Леша, ты с ума сошел? — Нннет, — от волнения он начал заикаться, чего за ним отроду не водилось, — Оля, я давно хотел тебе сказать, как сильно… — Постой! — она вырвала руку. — Лешенька, не надо. — Но почему? — в отчаянии спросил он. — Разве я настолько тебе не нравлюсь? — Нравишься, очень, — торопливо заговорила Оля. — Но у меня громадье планов, практика по живописи, еще два года учебы, я вечно в разъездах. Не сейчас, пойми. Я саму себя пока толком не знаю и не понимаю, что хочу и могу, а ты серьезно настроен. Любовь — вещь важная и нужная, но я врать не привыкла, кроме симпатии ничего не чувствую, все только… — Блуждающий огонь, — сорвалось у него с языка. — Что? — изумленно переспросила Оля. — Как в той песне, помнишь? При первой нашей встрече. Жарко греет, да не тех. — Это же просто стихи. — Но они удивительно точно подходят к нам. Вряд ли я смогу до тебя достучаться. Его руки бессильно повисли вдоль тела. Все сказано. Леша развернулся и пошел прочь, в темноту, стараясь не думать о той боли, что отразилась в больших иконописных глазах. Голос Оли, зовущий его, еще долго звучал в голове, но он гнал миражи прочь. Пусть все забудется, исчезнет, словно ничего и не было: ни вечера под треск поленьев, ни долгих прогулок, ни неловкого не свершившегося признания. Прочь, прочь отсюда. Она просила подождать, но все казалось бессмысленным: он для Оленьки Берестовой чужим был, чужим и останется. Полумеры, просто симпатия… Каждое ее слово немилосердно жгло, уничтожало дотла, до холодного пепла. Леша невольно рассмеялся: все же опалила, колдунья-чаровница, оставила ожог. Вскоре Оля уехала на полевую практику: писать этюды в какой-то живописной глуши. Леша поначалу снова маялся, корил себя то за глупость, то за несдержанность, но постепенно пришел в себя. Оставленная отказом Оли рана понемногу подживала, покрывалась пылью будничных забот. Собственная горячая привязанность начинала казаться Леше неоправданной глупостью. Очарование женского голоса в полутьме комнаты развеялось как дым, ушло в прошлое. Постепенно он забыл об Оле, и, встретив ее спустя пару лет в гостях у друзей, поначалу не узнал. Этот вечер походил на давнишнее собрание у Берестовых: так же стояли кресла полукругом, так же трещали поленья где-то за стеной, лишь для слушателей пела теперь другая исполнительница. Место рядом с Лешей заняла высокая, смутно знакомая девушка. Зазвучали первые аккорды песни, их взгляды, будто нечаянно, пересеклись. И он узнал эти глаза, большие, иконописные, с застывшими в них отсветами бледного огня. На Олином лице застыло все то же приветливое, ласковое выражение, разве что уголки губ чуть опустились, точно их обладательница немного устала и стала суше, задумчивей. Она смотрела на Лешу со смесью любопытства и какой-то не выказанной благодарности, словно хотела поближе понять и рассмотреть того, кто когда-то почти сделал ей предложение, а она так грубо его прервала. — Оля… — Леша. — Она нежно, доверчиво улыбнулась. — Как ты? — Хорошо. — Его улыбка вышла виноватой. — А ты? Стала художницей, как и хотела? — Да, у меня выставка скоро. — Оля вдруг засуетилась, принялась копаться в сумочке. — Вот, возьми визитку, тут есть адрес. Ничего особенного на самом деле. Просто пейзажи и натюрморты. Пара портретов. Но мне будет приятно, если ты придешь. Он взял бумажный квадратик, повертел в руках. Слова упорно не шли у Леши с языка, застревая комом в горле. Хотелось сказать что-то понятное и простое, но в голову ничего не приходило. — Я о нас много думала, — Оля говорила почти шепотом, снова напомнив Леше об их первом вечере, — о том, какой глупой я тогда была. Считала, что у моих ног лежит весь мир, стоит только руку протянуть, а оказалось, что нет. Я думала, что счастливей меня никого нет. Словно во мне горела свеча, а теперь погасла, и ничего нельзя поделать. Ты же ведь придешь взглянуть на мои работы, правда? Леша слушал ее лихорадочный шепот, смотрел на блуждающие по стенам тени и ничего не чувствовал, кроме легкой скуки. Оля с ее переживаниями была теперь бесконечно далекой, как исчезающий в черноте блуждающий огонек: один короткий всполох и вот он уже потух. С трудом подавив скуку, он снова взглянул на Олино лицо; взволнованное, раскрасневшееся, когда-то такое родное, и молча кивнул. Мелькнула мысль: «Хорошо, что у нас тогда ничего не вышло». Леша поднялся и, не оглядываясь, вышел в сгущающиеся осенние сумерки. Вслед ему звучал Олин голос: Мой блуждающий огонь Затерялся без следа В чужедальней стороне. Ветер-сплетник иногда Горький дым приносит мне.