Не ищи счастье

— Он потрясающий воин и отличный стратег, я многому мог бы у него научиться. — Видно, он и впрямь сильно впечатлил тебя, раз ты столь высокопарно болтаешь о нём без умолку с первого же мгновения нашей встречи, дорогой. — Ты не представляешь, насколько… — Алексиос глубоко вздохнул, пропуская пронзившие чужие слова шпильки поначалу мимо ушей и втягивая в лёгкие пропитанный ароматами усеявших склон пышных цветов, рассыпанных по покрывалу фруктов, шипящего солёного моря и хорошего вина, плещущегося в пиале, воздух. — И ты несколько преувеличил, о Брасиде первым начал говорить ты. Выходит, и тебе он запал в душу, а? — Это вряд ли. — Отчего же? — наёмник усмехнулся, чутко словив некое дребезжание в голосе собеседника и устраиваясь на мягком покрывале удобнее. — Он мужественен, харизматичен, силён, к тому же весьма остроумен и колок на язык. Мне казалось, тебе нравятся такие. Ну, знаешь, чтобы было с некой… перчинкой. — Не думай, что так хорошо знаешь меня, — с чуждой холодностью в голосе отозвался Алкивиад, впрочем, почти сразу же прикусывая губу и уводя взгляд вбок. Удивлённый столь ярыми и контрастными переменами в поведении обычно легкомысленного друга Алексиос скосил глаза на собеседника и, отметив вдруг крайне непривычную мрачность юноши и некую озадаченность на чужом лице, склонил голову к плечу, прищурившись. Этот вечер обещал быть более чем приятным: ни скомканных поручений с политическими подоплёками, ни охотников за головами, настигающих на далёких просторах и в шумных городах, ни въедливых мыслей о предстоящих битвах с тёплой кровью и песком на разгоряченной коже и кознях Культа Космоса. Только запахи морской соли и сочной растительности, сладость фруктов и чуть приторного вина на языке, прохлада вечернего воздуха и приятное, растекающееся под кожей тёплой негой спокойствие. И Алкивиад. Юноша, который, собственно, и предложил едва приволочившему к нему ноги мистию отвлечься за пиалой вина от полных неразберихи будней на усыпанном цветами холме неподалёку от Коринфа. Вечно весёлый и звенящий своей жизнерадостностью, неуловимый подобно лесной нимфе и принёсший одним своим голым появлением в жизни наёмника некий привкус хаоса и безумия вкупе с искрящимся под кожей воодушевлением. К подобным людям натасканный убивать Алексиос не привык, однако со временем, пусть и со скрипом, свыкся с присутствием в своей жизни человека, одним своим взглядом способного втянуть несчастного мистия в очередную заварушку, а следом и вынудить скакать по всей Греции, выполняя завуалированные поручения, по результатам которых огребал именно Алексиос. И всё же юноша в фиолетовом гиматии не походил ни на одного знакомого, эксцентрично мелькая в ветвях его бытия, принося за собой вихри блёклой сумятицы в голове, а после — сладостное наслаждение от собственных действий. Алкивиад ничего от него не требовал — лишь просил в своей игриво-кокетливой манере, щедро осыпая лестностями и любезностями, в то время как Алексиос ничего не требовал взамен, просто, к своему же удивлению, наслаждаясь совместным времяпрепровождением и, как ни странно, получая порой вполне себе дельные и мудрые советы из уст друга, которому временами непреодолимо хотелось свернуть шею. — Что это я вижу, Алкивиад? Ты бываешь серьёзным? Что случилось, Сократ вновь пресёк твои неловкие попытки затащить его в постель? Юноша перевёл недовольный взгляд на с трудом сдерживающегося от усмешки мистия, в тёмных глазах которого искрилось неподдельное веселье. — Почему все считают, что я пытаюсь с ним переспать? — Потому что ты, очевидно, пытаешься это сделать, — резонно ответил Алексиос, опуская глаза и оглядывая с некой задумчивостью бледные плечи и едва прикрытую гиматием грудь собеседника. — Таскаешься за ним, как щенок за мамкиной сиськой, одариваешь огромными пирогами в надежде оказаться в его объятиях. — Об этом-то ты откуда знаешь? — Алкивиад вскинул светлые брови. — Жена его сообщила, — не без издёвки ответил Алексиос. — Она очень зла на тебя… просила даже имени твоего не произносить при ней. Лицо Алкивиада приняло какое-то странное выражение. Точно юноша и сам не понял причину столь презрительного к себе отношения. — Я ведь от чистого сердца… — Не сомневаюсь, — наёмник умолк, посмотрел внимательнее на лицо собеседника, который с каждым мгновением раскрывался перед ним совершенно с новых углов и сторон. — Ты ещё не?.. — Нет, — молниеносно и несколько капризно, точно обиженный ребенок, бросил юноша, тряхнув светлыми кудрями. До этого, скрестивший ноги, чуть сгорбленный, он с тихим вздохом завалился на спину, едва не расплескав содержимое собственной пиалы и неловко задев плечо наёмника своим. На освещенном ночными светилами лице Алексиос едва смог идентифицировать хоть одну эмоцию в полной мере. — Неужели ты так жаждешь его? — Не знаю, — быстро ответил Алкивиад, снова отмахиваясь и поджимая губы. — Он словно… нечто запретное, понимаешь? Близость с ним мне всегда виделась чем-то недосягаемым, сакральные… доверительным. — Потому что он — твой учитель? — Возможно, — юноша пожал плечами, сделал глоток вина и потянулся за долькой яблока. — Я не привык, что мне отказывают. — Так тебя это беспокоит? Его отказ тебе? Ответил Алкивиад не сразу. Глянул искоса на друга с какой-то пугающей последнего серьёзностью и задумчивостью, после чего громко вздохнул и откусил кусочек фрукта, принявшись меланхолично пережёвывать. — Честно? — юноша сглотнул, облизнул перепачканные в сладком соке губы. — Не особо. Не думаю, что это было бы долговременное увлечение… — и, чуть подумав, добавил: — В любом случае твой отказ наверняка вогнал бы меня в куда большую задумчивость, чем его. — С чего бы? Я тебе не отказал, — с ленивой ухмылкой отметил Алексиос. — И ничуть не жалею. Ты весьма искусен в делах любовных, и мало, кто способен разжечь во мне это желание ласкать и обладать. — Я польщен, — машинально отозвался Алкивиад, видно, не особо вникая в смысл чужих слов, и вдруг рывком поднялся, усаживаясь. Он посидел несколько мгновений, вглядываясь в шипящее море, на волнах которого игрался лунный свет, покусывая губу и отчётливо чувствуя спиной чужой настороженный взгляд. — Но тебе этого теперь недостаточно, верно? Алексиос моргнул, пытаясь привести мысли в порядок. Алкивиад снова и снова погружал своими словами, непривычно открытой мимикой, а теперь ещё и затяжным молчанием мистия в заросли раздумий, и тот едва ли понимал причину внезапных перемен в чужом поведении. — О чём ты? — сведя брови на переносице, наёмник подался к другу ближе и устроил мозолистую горячую ладонь на его плече. — Я, кажется, что-то упустил… Мы ведь говорили о Сократе?.. Или нет? Из-за него ты столь невесел? — Дело не в нём, — Алкивиад обернулся. — Дело в тебе. Наёмник ощутимо напрягся. — Моих ласк, наших разговоров, моей помощи и… общества тебе более недостаточно, чтобы чувствовать себя… — юноша неловко запнулся, подбирая нужное слово, — счастливым? Вконец запутавшийся Алексиос нахмурился пуще прежнего, с неприкрытым волнением глядя в тронутое тенью мрачности и серьёзности лицо собеседника. — Ты не болен? С чего вдруг такие вопросы? — Из любопытства. — Ты всегда был любопытен, однако ранее мои любовные похождения едва ли тебя волновали. — Я жду ответа, — твёрдо сказал Алкивиад, вскинув подбородок. Мистий пару-тройку мгновений всматривался в светлые глаза напротив, покрывавшиеся изнутри ледяной коркой, катал в собственной голове несвязные мысли, мечущиеся побеспокоенными пчёлами, после чего всё же цокнул недовольно языком. — Что ж, я мог бы задать тебе тот же вопрос, — Алексиос убрал руку с обнажённого плеча друга. — Учитывая количество твоих любовников, гетер, оргий, пьянок, коз и… жену, — яда в собственном голосе оказалось куда больше необходимого, и заметил то Алексиос, стоило юноше перед ним отвести взгляд и дёрнуть уголком рта. — Почему подобный вопрос ты задаёшь мне? Или у тебя традиция такая — спрашивать о подобном всех тех, с кем ты делишь ложе? — Я никого о подобном не спрашивал ранее, Алексиос, — ровно ответил Алкивиад, явно сохраняя самообладание куда лучше своего друга, который покраснел скулами, испытывая негодование от услышанного. — Но можешь ли ты спрашивать меня о подобном? — мистий тряхнул головой, приводя мысли в порядок. Вспышку раздражения, что пронзила тонкими иглами кожу рук и плеч, он и сам себе объяснить не мог, однако, напоровшись на непривычно твёрдый, отдающий отблесками гнева светлые глаза друга, мужчина и вовсе почувствовал, как и без того забурлившая в нём горячей лавой злость охотно колыхнулась навстречу чужому невысказанному гневу. — Я думал, ты — мой друг. — Верно, и ты можешь всегда расчитывать на меня, несмотря на все козни, что ты устраивал ранее, однако сейчас я прошу тебя объясниться, — уже совладав с собственными эмоциями, мужчина придвинулся к юноше ближе и крепко перехватил тонкие запястья, то ли не позволяя молодому человеку сдвинуться с места, то ли намеренно обозначая своё присутствие. С Алкивиадом абсолютно точно было что-то не так, и мистий решил докопаться до правды, какой бы та ни была. Всматриваясь настороженно в светлые глаза, броские черты лица, мужчина никак не мог отделаться от мысли, что юноша и сам-то толком в себе не разобрался: излишнее волнение крошило деланную самоуверенность собеседника, в голубых глазах мелькали незнакомые мужчине ранее блики, в то время как сам весь подопечный Перикла, напряжённый, скованный, озадаченный, походил ныне на негнущуюся ветвь акации. Уже спустя несколько мгновений, потонувших в гнетущем молчании, Алексиос на выдохе, тихо и хрипло произнёс: — Что же, дело твоё, — и, отпрянув от друга, вознамерился было подняться на ноги. — Нет, стой! — Алкивиад схватился за мистия, как утопающий за соломинку. Впервые наёмник увидел на лице его тень не то ужаса, не то страха и, сжалившись, вернулся на место, вновь перехватывая тонкие запястья. Казалось, лишь теперь юноша осознал, что собственными руками сорвал со своего лица маску окончательно, являя другу ставшее каким-то хроническим беспокойство, наличие которого, впрочем, отрицал он до последнего. — Мы почти что не видимся в последнее время. — У тебя множество тех, кто способен заменить моё общество, — подметил Алексиос, бездумно поглаживая выделяющиеся трогательно косточки на кистях друга. Тот снова одарил мистия неодобрительным взглядом. — Это не так, — Алкивиад мотнул головой, упрямо поджал губы и, лишь заметив что-то в глубине чужих глаз, неохотно продолжил: — Мне не хватает твоего общества. — Алкивиад, — мистий подтянул чужие руки к себе ближе, приподнял те и, поднеся дрогнувшие ладони к своим губам, оставил на горячей коже пару сухих поцелуев. — О тебе ходит столько слухов, что впору писать сочинения. Думаешь, я поверю, что скучаешь ты именно по мне? Что греясь в руках очередного болтливого политика, ты грезишь о моих прикосновениях? — ловко перехватив запястья напрягшегося юноши одной рукой, Алексиос подцепил властным движением подбородок того, притягивая к себе ближе, выдыхая в чужие губы, играя на нервах. — Что разводя перед очередным любовником свои очаровательные ноги, ты мечтаешь, что толкаюсь в твоё тело именно я? Взгляд Алкивиада сделался совершенно нечитаемым, каким-то прохладным, отталкивающим, острым, обвиняющим. — Ты всем слухам веришь, которые слышишь? — А зачем народу судачить о тебе небылицы? — Быть может, потому что я всё же вношу какой-никакой вклад в политику и торговлю. У меня много недругов. — Пока что ты вносишь только разлад в любую сферу, в которую вторгаешься. Причём вторгаешься явно не тем местом, которым следовало бы. Мистий сделал пару глотков воздуха, слегка тряхнул головой, успокаиваясь, и хотел было уже притянуть к себе горе-друга ближе, однако тот, обидчиво фыркнув, подался назад, с удивительной ловкостью выплетаясь из чужой хватки. Алексиос не хотел знать, где юноша научился таким трюкам, но от увиденного в груди неприятно заныло. — Вот как? Разлад, значит? — оскорбившийся Алкивиад меж тем поднялся на ноги, отряхнулся несдержанными движениями от стебельков травы и, уперев руки в бока, воззрился на друга гневным взглядом. — Возможно, моя жизнь и отличается от твоей, дорогой, но ты не смеешь осуждать меня за это. — Я и не думал осуждать, — с усталостью в голосе произнёс Алексиос, внимательно следя за передёрнувшим плечами товарищем. Тот, казалось, намеревался уйти, оставить мистия наедине с шипящим морем, шелестом листвы и трав, но отчего-то замирал испуганной ланью после каждого движения, точно коря себя за неспособность шевельнуться в сторону от того, кто щедро осыпал его въедливыми репликами. Юноше явно было некомфортно с Алексиосом, и наёмник откровенно не понимал, что между ними вдруг произошло. Ссориться с Алкивиадом не входило в его планы, однако пропитанные ядом фразы сами слетали с его языка, жаля того, кого, как ранее Алексиос свято верил, волновать чужое недовольство не должно. — Я тебя не понимаю, Алли, — заметив, как уязвлённо вздрогнул Алкивиад от слетевшего с губ наёмника прозвища, мистий с улыбкой протянул к нему руку, не желая усугубления конфликта. — Прости меня, я несдержан сегодня, виноват. День был тяжёлым, ты знаешь. — Знаю, — уверенно заявил юноша и, поколебавшись секунду-другую, протянул в кокетливом жесте руку в ответ. Алексиос удовлетворённо хмыкнул чужой податливости, дёрнул друга на себя, вынуждая того плюхнуться на свои бёдра и укладывая ладонь на прохладную щёку. — Тяжёлым, как и все предыдущие. И грядущие. Жизнь бывшего спартанца и наёмника не может быть лёгкой, верно? — Верно. Так ты объяснишься? — Алексиос скользнул свободной ладонью по чужому боку, собирая гиматий в крупные складки. — Мы с тобой невесть что творили, помнится ты даже говорил, что человек раскрывается на ложе перед своим любовником полностью, однако со мной ты столь скрытен, словно нас ничего не связывает. Почему ты всегда настороже? Алкивиад опустил глаза. Поёрзал чуть на крепких бёдрах наёмника, устраиваясь, и Алексиос с горечью поймал себя на мысли, что по-прежнему не в состоянии понять, играется с ним друг в сей момент или же нет. — А как иначе? Я — сирота, Перикл мёртв, моё положение шатко. Кто, как не я сам, сможет меня защитить? — Не думай об этом, — мотнул головой наёмник. — По крайней мере, не сейчас. Я здесь, с тобой. — Но ты даже не подозреваешь о том, что многое из того, что ты слышал обо мне — слухи. — Я многое видел сам. — Но ты был ничуть не против, не так ли? — Был, — кивнул Алексиос, невольно задумавшись о том, что послужило причиной его собственного недавнего раздражения, мощной волной поднявшегося в груди. Любовников и любовниц и у него было не счесть, однако от сидящего на его бёдрах юноши, который продолжал хмуриться, в то же время столь привычно обвив руками шею наёмника, Алексиос ощутимо отставал. То были изящные гетеры, околдовывающие своими сладкими речами и остротой ума приглянувшихся им мужчин, упрямые и сильные охотницы с яркими следами битв и боевых раскрасок на загорелых телах, гордые жрицы и крепкие воины, предпочитавшие словам действия, жесты и суровые взгляды из-под густых бровей, пока руки сжимали крепко тело избранника. Но в Алкивиаде было что-то иное, чужое и меж тем родное, как отблески далёких звёзд, что дарили холодный свет, радуя взор, но всегда оставались недосягаемыми. Потомок предтеч видел слишком многое на своём веку, но светловолосый кудрявый юноша, легкомысленный и в то же время вдумчивый, распыляющийся на всех, рисковый и познающий себя всеми виданными и невиданными способами, занимал в сердце Алексиоса особое место. Отрицать это было глупо. И осознание того, что делить этого человека с кем-то ещё — истинное по природе своей кощунство, пронзило острой стрелой разум. Резко, внезапно, как и все самые неожиданные открытия в его жизни. Уже прижав собственнически к себе обронившего тихий смешок Алкивиада крепче, где-то на периферии сознания, через проекцию собственных чувств, Алексиос осознал и чужие. Не менее яркие и въедливые подобно яду, проникшему в тело, болезненные и мерзкие по своей сути, разрушающие и необъятные. Неозвученные. — Я понял, почему тебе не нравится Брасид. Алкивиад слегка отстранился, качнул игриво бёдрами и опустил одну руку, подцепляя ломтик яблока с покрывала и явно ожидая продолжения. — Ты ревнуешь. — Ещё чего, — без промедления выдал юноша, принявшись посасывать кусочек фрукта и устремив выжидающий, какой-то жадный взгляд на мистия. — Ревнуешь, — с ухмылкой повторил Алексиос, не разрывая зрительного контакта. Алкивиад не ответил — продолжил покусывать и обсасывать ломтик яблока, смотря немигающим взглядом на друга. В иной ситуации мистий решил бы, что вид сидящего на его бёдрах молодого человека, несомненно, возбуждённого, распалившегося, смущённого собственными неозвученными чувствами, — крайне будоражащий, возбуждающий, разгоняющий ритм сердца, но не теперь. Не когда Алкивиад, видно, перезапутался в себе настолько, что и вовсе решил замолчать и не реагировать на чужие слова. Уже не выдержав тягучего молчания, Алексиос, закатив глаза, отобрал дольку фрукта у вскинувшего бровь юноши и, откинув ту небрежно в сторону, впечатался в приоткрытые губы напротив настойчивым поцелуем. Алкивиад отозвался мгновенно: скользнул юрким языком меж мягких губ наёмника, прижался к тому ближе, повторяя контуры сильного тела, принявшись покачиваться на крепких бёдрах мужчины и пуская по телу того волны жгучего возбуждения. Наёмнику не понадобилось много сил и времени, чтобы подхватить друга под ягодицы и уложить того спиной на смятое покрывало, а самому — нависнуть сверху. Сильные руки обхватили стройную талию, сжали, обозначая юноше его место и побуждая принять правила чужой игры. Алкивиад громко застонал, стоило прижавшемуся к нему наёмнику мазнуть губами по высокой скуле и, вплетя пальцы в растрепавшиеся кудри, потянуть за светлые локоны, вынуждая их обладателя откинуть чуть голову. — Ты ревнуешь, Алкивиад, — горячий шёпот обжёг чувствительное покрасневшее ухо. — Никогда бы не подумал, что такое возможно. — Я умею удивлять, — пьяно улыбнулся юноша, принявшись елозить нетерпеливо под крепким телом. — Это так, — согласился Алексиос и, прикусив тонкую кожу под нижней челюстью замычавшего удовлетворённо Алкивиада, отстранился резко от друга, усевшись тому на ноги. — И как давно? Явно захмелевший юноша поначалу и вовсе не разобрал смысл слов мужчины. Поелозил задницей по покрывалу, скользнул собственной ладонью по вздымавшейся высоко груди, задевая затвердевший сосок и тем самым вырывая из своего же горла приглушённый стон. Он знал, как соблазнить даже самых холодных и жестоких представителей сильного пола — те всегда были падки на деланную покорность того, кто в иной раз мог и дать отпор, — потому и ничуть не стеснялся мазать горячими ладонями по своему желавшему близости телу, собирая ткань верхней одежды в складки и оголяя самые интимные участки, прикусывать и без того опухшие губы и ронять сладкие стоны. Но с Алексиосом вновь было всё иначе. Совсем. Напоровшись на вполне серьёзный взгляд мистия, который, вздёрнув бровь, чуть откинулся назад и сложил на груди руки, юноша с театральной горестью вздохнул, прикрыв глаза и уронив обречённо руки на покрывало. — Золотце, тебе прекрасно известно, как я ценю наши с тобой беседы, однако мы можем оставить этот разговор на потом? Сейчас бы я предпочёл, чтобы ты не сидел на мне истуканом, а, по меньшей мере, стягивал бы с меня одежду. — Я непременно это сделаю, если мы договорим, — заявил наёмник и, быстрым, профессиональным взглядом оглядев округу, склонился над юношей, сгребая руки того в охапку, заводя те тому за голову и крепко обхватывая пальцами кисти. — Нравится подчинять меня себе? — ухмыльнулся обольстительно Алкивиад. — Тебе ведь известно, что я мало кому позволяю подобное? — Отчего же? Я считал, что тебе нравятся подобные игры. — Это делает меня уязвимым. Ты единственный, кому я позволяю столько вольностей. — Предлагаешь дать этому оценку? — Предлагаю обдумать это. — Ты играешься со мной сейчас, — твёрдо, без удовольствия подытожил Алексиос, усиливая хватку на запястьях своенравного любовника. — Думаешь, что я больно тебе не сделаю, — и без того тёмные глаза мистия потемнели ещё больше, зрачки расползлись по радужке, делая взгляд мужчины острым, хищным, волчьим. — Верно, не сделаю, но если ты не заговоришь со мной, я просто уйду, Алкивиад. Я не намерен более терпеть твои выходки, мне нужны ответы. Оставь свои трюки при себе. — Хотел бы я знать, о чём ты… Алексиос в ответ лишь повёл плечами, силясь не повторить прежней ошибки и сохранить остатки невозмутимости. Обронивший тихий вздох юноша с минуту молчал, смотря непроницаемым взглядом на друга, после чего произнес неожиданно твёрдым, лишённым всякого налёта вожделения голосом: — Да, я приревновал. Брасид вскружил тебе голову настолько, что отныне все твои мысли заняты лишь им, — голубые глаза хищно прищурились: — Что вы делаете с ним? Режете культистов? Сжигаете афинские деревни и корабли? Занимаетесь любовью в стогах сена в окружении любопытствующих спартанцев? — Твоя ревность неуместна, — несколько обескураженно отозвался Алексиос, свободной рукой уперевшись в грудь друга и волей-неволей ловя ритм чужого сердца ладонью. — Я с ним не спал. — С чего бы мне тебе верить? — А с чего бы мне верить, что ты не спишь со всеми, кого видишь? Алкивиад отозвался неясным шипящим звуком, сделавшись похожим на потревоженную ненароком кобру. Глубоко вздохнув, наёмник выждал мгновение, обуздал новую волну вспыхнувшего в груди возмущения и слабо, чуть кривовато улыбнулся, покачивая головой. Алкивиад излишне ловко парировал каждый его словесный выпад, орудовал репликами ничуть не хуже, чем Алексиос клинком, потому голова от этой перебранки у мужчины разболелась знатно. Не встретив никакого сопротивления, Алексиос, мазнув взглядом по распластанному под ним молодому человеку, осторожно поднялся, попутно прихватывая с собой свои немногочисленные пожитки и ловя разгневанный взгляд голубых глаз. — Дай знать, когда разберёшься в себе, Алкивиад, — мистий зашагал в сторону тонущего в тёплом свете зажжённых факелов города, отчётливо ощущая пронзительный взгляд так и не сдвинувшегося с места друга кожей и невольно поражаясь чужому бездействию.