Ледяной дебил и лесной маньяк

      Холодно, блять, как в заднице у белой медведицы. Я сижу в салоне этого... спасителя? Похитителя? Спасателя? Человека с пудовыми кулаками и лицом, будто топором из куска мяса вырубленным. Его «буханка» (ну да, старый УАЗик, а хуле) пыхтит и греется, а я внутри – трясущийся комок синевы в промёрзших джинсах. Трясусь так, что зубами по стеклу могу выбить морозные узоры.       — П-пр-р-р... — блею я, как новогодний баран на убоище. Говорить – пиздец. Язык – ледышка. Губы – два куска наждака.       — Молчи, даун, — рычит он, не глядя. Рулит уверенно, машина плывёт по снежной каше, удаляясь от места, где я свою «Весту» оставил торчать жопой к свету. — Сейчас до хаты. Там оттаешь. А там видно будет. Может, сдохнешь – закопаю. Может, оживешь – выпру на мороз обратно.       Лесной маньяк. Точно. Но... в салоне пахнет бензином, махоркой и чем-то... живым. Не затхлой вонью, как в моей гробнице на колёсах. Тепло. Оно медленно, со скрипом, пробивается сквозь ледяной панцирь. Страшно, но уже не так, как там, в сугробе. Там была тихая смерть. Здесь – хоть какая-то движуха.       — С-сергей, — вдруг бухает он. Имя звучит в тишине машины, как выстрел. — Звать-то. А то пялишься, будто призрака увидел. Хотя... — он окидывает меня быстрым взглядом, — видок у тебя, конечно, тот ещё, мертвецки-синюшный. Красавчик, блять.       Я пытаюсь улыбнуться. Получается гримаса замёрзшего покойника. Сергей... Имя вроде нормальное. Не «Клык» или «Топор». Хотя, по нему – запросто могло бы быть.       Подъезжаем к тому самому аккуратному домику. Дорожка – чище, чем у мэра в городе. Сергей выключает мотор, вылезает и, не церемонясь, открывает мою дверь.       — Шевелись, ледышка! Нехуй тут сидеть! — командует он. — Сам дойдёшь или выносить будем?       Я делаю над собой усилие. Ноги ватные, деревянные, но... шевелятся. Вываливаюсь из машины. Холод бьёт по лицу с новой силой. Меня пошатывает. Большая рубаха с «пудовыми кулаками» хватает меня за локоть, не давая грохнуться в снег.       — Вот и славно. Шаг за шагом, пупсик. Не геройствуй, хватит на сегодня.       Пупсик? От этого слова из его уст меня передёргивает сильнее, чем от мороза. Но идти помогают. Тащат почти. До крыльца всего три шага, а ощущение, словно на Эверест забрался. Запах дерева, тепла и... пирогов? Или мерещится?       Внутри – типичный русский мужской быт. Чисто, но без понтов. Диван, телик, печка топится, на кухонном столе – недоеденная селёдка под шубой и полбутылки «Столичной». И тепло. Божественно, пиздецки тепло. Я стою в прихожей, капая талой водой на половичок у двери, и просто стону от блаженства. Конечности начинают оттаивать – это больно и дико приятно одновременно. Чувство возвращается. И с ним – жуткий стыд.       — С-сергей... — начинаю я. — Я... я реально простите... Я дурак... В Новый год... вас побеспокоил...       — Ага, побеспокоил, — перебивает он, скидывая свою телогрейку. Под ней – клетчатая рубаха, обтягивающая эти самые «широченные плечи». — Зато я теперь герой-спасатель. Мог бы и не останавливаться, знаешь ли. Совесть, блять, — он тычет пальцем себе в грудь, — гадюка такая. Грызёт. Ну да ладно. Раздевайся давай, мокрый ты снеговик, — он тычет в сторону ванной. — Горячая есть. Отогрей кости. А то щас как чихнешь – лёгкие наружу вылетят. Одежду – в сушилку. Дам тебе свои портянки пока. Небось, в труселях модных щеголял? — он презрительно хмыкает.       Я покорно плетусь в ванную. Горячая вода – это... космос. Я стою под душем, и кажется, что лёд внутри трескается, отваливается кусками. Ощущения возвращаются с дикой скоростью. И мысли тоже. Этот Сергей... Грубый. Матюкается. Но... принёс в дом. Воду греет. Портянки обещает (боже, только не это!). Не бросил на дороге. Лесной маньяк с добрым, хоть и заросшим, сердцем.       Выхожу, замотанный в большое, жёсткое, но чистое полотенце. На стуле в кухне аккуратно сложены... не портянки! Старые, но целые треники и огромная, мягкая байковая рубаха. Рядом – меховые тапки-«копыта». Сергей стоит у плиты, что-то помешивая в кастрюльке. Пахнет... глинтвейном? Вааще?       — Ну что, ожил, пупсик? — бросает он через плечо. — Одевайся. Не стесняйся, всё своё, проверенное. Заразы не подхватишь.       Я натягиваю одежду. Она в разы велика, висит мешком, рукава до колен. Зато тепло. Чувствую себя ребёнком, закутанным в папины вещи. Запах махорки и чего-то мужского, простого... Не противно. Успокаивает.       — Садись, — командует Сергей, ставя передо мной кружку с дымящейся жидкостью цвета заката. — Пей. Не глотай сразу, гречишный самогон, дух захватывает. С перцем, мёдом... согревательное.       Я осторожно делаю маленький глоток. Огонь разливается по горлу, спускается в желудок, растекается по телу. Кайф! Глаза сами закрываются от блаженства.       — С-спасибо... Сергей, — выдавливаю я. Голос уже почти нормальный, только слегка дребезжит.       Он плюхается напротив, берёт свою кружку.       — Да ерунда. Сам виноват – нечего было по таким дорогам в Новый год шастать, если водила из тебя, как из слона балерина, — но говорит он уже без злости. С усталой снисходительностью. — Влад, да? Слышал, как ты мычал.       Я киваю.       — Ну, Влад, — он поднимает кружку. — С наступающим, блять. Хоть и встретили его херово. Ты – в сугробе, я – дурака на дороге спасаю.       — С наступающим, Сергей, — чокаюсь я с ним своей кружкой. — Лучше дурака, чем... чем вообще никого.       Он пристально смотрит на меня. Глаза у него, оказывается, не злые. Серые, усталые, но... тёплые. Как печка.       — Ага, — хмыкает он. — Хоть ты и «чудило», как я тебя в мыслях обозвал сначала, а оказался... ничего. Не сопливишь, не ноешь. Это плюс.       Тишина. Только потрескивают дрова в печке, тикают часы. За окном – снежная мгла и тишина кануна Нового года. Я пью глинтвейн, смотрю на этого грубого, небритого мужика в застиранной рубахе, который спас меня, назвал «пупсиком» и налил согревающего пойла. И чувствую... странное спокойствие. Безопасность. Даже... что-то ещё. Что-то щемящее и тёплое под рёбрами.       — Сергей? — говорю я тихо.       — Ась?       — А... а что там с «видно будет»? — напоминаю я его слова про «сдохнешь – закопаю, оживешь – выпру».       Он ставит кружку в сторону, облокачивается на стол. Смотрит мне прямо в глаза. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.       — Ну, раз ожил... — он делает паузу, явно наслаждаясь моментом. — ...значит, выпру. Утром. Как протрезвеешь. А щас... — он махнул рукой в сторону замёрзшего окна, за которым метель завывала всё сильнее, — ...куда ж тебя, дурака, в такую пургу? Оставайся. Место на диване есть. Только храпеть не смей, а то – выкину всё равно, хоть и Новый год.       Я смотрю на него. На этот диван. На догорающие дрова. На его сильные руки, лежащие на столе. И вдруг понимаю: это и есть то самое новогоднее чудо. Не эльфы с подарками. А вот это. Спасение. Тепло. Грубая забота. И этот взгляд, в котором уже нет ни капли «лесного маньяка», а есть... интерес? Усталая доброта? Хрен его знает. Но мне нравится.       — Не буду храпеть, — обещаю я и допиваю свой глинтвейн. Жарко. Очень жарко. И не только от глинтвейна. — Остаюсь.       Сергей кивает, встаёт и подходит к печке, подбрасывает полено.       — Ну и славно, — говорит он, и его спина, широкая и надёжная, кажется мне самой красивой вещью в этом новогоднем мире. — А то и правда, в одного Новый год встречать – полный зашквар. А так, хотя бы с таким чудилой.       Он оборачивается. И в его глазах я вижу то же самое тепло, что и у печки. И, кажется, тот же самый огонь, что сейчас горит у меня внутри. Новый год только начинается. И он уже точно лучше, чем тот, что торчал жопой в сугробе. Гораздо лучше. Особенно, когда рядом есть на кого опереться. И к кому потянуться. Позже. Когда догорят дрова и допьётся самогон. Он точно не выгонит.