У любви моей дней не считано

      Тонкий, совсем еще тусклый луч рассветного солнца увядающей осени упал на дрожащие во сне ресницы спящей за столом девушки. Коснулся век и тонких бровей, очертил контур искусанных губ, задержал на них свое внимание, не желая покидать. Другие полосы света крадучись проникали в необжитую, практически пустую комнату: огибая деревянные окна, они медленно ползли по стенам, будто с отвращением проходили мимо старого хилого шкафа с поломанной дверью, серванта с некогда роскошным, дорогим сервизом, который был покрыт трещинами, не желали смотреть и на скошенные — маленькие и большие — рамки, которые запечатлели или бескрайнюю природу Сибири, или некогда счастливую семью, — десятками осколков был посыпан вставший на дыбы ламинат.       Солнечный свет, кроме того единственного смелого лучика, боялся подбираться ближе к черному столу, с которого сходила краска. На нем, уткнувшись в согнутые локти, спала Лэйн в белом медицинском халате.        На бледном осунувшемся лице неповторимыми узорами просвечивались вены. На первый взгляд было трудно понять, что послужило тому виной — хронический недосып, отсутствие еды в течение нескольких дней подряд, высохшие слезы или, быть может, нежелание жить. Некогда природная необычная красота исчезла, оставляя после себя осунувшееся тело, острые скулы и потухший, не выражающий совершенно ничего взгляд. И пока ее глаза были закрыты, солнце осторожно пыталась подарить девушке свои призрачные касания: ласково гладило сутулую спину, вплетало тепло в заметно поредевшие пряди темных волос. Хотя бы так возместить ей отсутствие тепла.       Чаще задрожали ресницы. Невозможность смахнуть с себя эточужеродное воздействие побудило ее медленно, тяжело открыть глаза. Рассветные лучи вмиг спрятались за возникшую серую тучу на бледном небосводе.        Остатки болезненного сна не хотели покидать сознания — нахмуренная и не выспавшаяся, Лэйн с трудом выпрямилась, ощущая постепенно нарастающую боль в затекших руках; несколько бумаг помялись за долгие часы, но ничем не выделялись среди сотни других — пожелтевших или вовсе старинных, которые терялись среди толстых, потрепанных книг. На некоторых образовались разводы — порой это были чернила от очередной потекшей ручки, иногда от слез, которых было непривычно много.        С крайне неприятным скрипом, словно тяжесть практически невесомого тела была непосильной ношей для деревянного стула с высокой спинкой, Лэйн отодвинулась от стола и тяжело поднялась на ноги. Брошенный мимолетный взгляд в окно был тут же уведен в мрак коридорного пролета, который вел в заброшенный зал. Шоркая изрядно поношенными тапочками, девушка ступила прямо в темноту.       На зал Лэйн не оглянулась — не было ни причин, ни желания. Голубые стены, издеваясь, остались целыми в этой огромной квартире, как и напольные высокие лампы, мерцая искусственными камнями даже под тусклым солнечным светом. Будто бы не было полуразрушенного дивана и разбитого стола, пустых шкафов и увядших цветов, некогда чутко окруженные заботой.        На кухне, помимо чудом сохранившегося холодильника, грудой металла хранились покореженная микроволновка и маленький телевизор с пробитым насквозь экраном. Остальной сервиз, столовые приборы, приправы, даже какие-то предметы декора и уюта — все поросло толстым слоем пыли и жира, было лишним, совсем не нужным Лэйн. Она подошла к навесной полке, и дверцы, поскрипывая, открыли ей остатки целой посуды.        Голову пронзила сильная боль. Морщась от неприятных импульсов, девушка достала пластиковую посудину выцветшего розового цвета, а затем выставила на стол все купленные вчера продукты — молоко, муку, домашние яйца, сахар. Влажная от сырости упаковка соды и застывший кусок соли она нашла в закромах кухни самостоятельно. Вперив бесцветный взгляд в стенку, насупившись, она вспоминала, как готовятся блины. Чей-то голос — невозможно было разобрать, женский он или мужской — какими-то обрывистыми фразами всплывал в памяти, говорил, что ингредиенты, вроде как, нужно смешать, добавить после воды и масла, но, разумеется, точная последовательность была утеряна. Придется делать по наитию.       Мертвая тишина дома обнажала все разошедшиеся внутренние швы, обжигала новой болью те, которые и не думали заживать. Тяжело вздохнув, Лэйн бездумно оглядела свои руки и, отметив наличие на себе белого халата, сняла его и кинула на спинку углового дивана. Звуки наполнили кухню, немного притупили зудящие раны.        С тихим шипением нагретая сковорода приняла жидкое тесто. Пусть и равнодушно, но девушка наблюдала за готовкой, успевая вовремя переворачивать и класть на тарелку готовые, покрытые золотистой корочкой блины. Не теряя времени, развела в воде сухой кисель, а после добавила смесь в кипящую воду покрытой нагаром кастрюли. Помешивала постепенно густеющую лиловую массу, добавила очередную плошку теста на сковороду… Со временем солнце уже не могло игнорировать ее квартиру — аккуратно освещало уцелевшие после обстрела, погромов и запустения комнаты.        Лэйн переложила готовые блины в треснувший контейнер, закрыв дырявым пакетом, а остывший кисель перелила в сморщенную длинную бутылку. Взяла все в руки и, прихватив жирными руками халат, покинула кухню, вернулась обратно в рабочий кабинет. Приготовленные блюда положила в черную кожаную сумку, на удивление хорошо сохранившую свой внешний вид, накинула халат, прошла к шкафу… Достала оттуда черное драповое пальто — тяжелое и огромное — и с предельной осторожностью, вытерев пальцы, надела его, утопая в неподходящем размере. Доходившая до самых стоп одежда хранила запах хвои и алкоголя, и Лэйн скорее больше по спасительной привычке, чем по искреннему желанию подняла воротник и, зарывшись носом, жадно вдохнула постепенно ускользающий мужской аромат. Вытащила из карманов облезлые, некогда дорогие кожаные перчатки, надела их. Подхватив за ручки сумку, она покинула кабинет и, только открыв входную дверь, вспомнила, что по-прежнему была обута только в тапочки, — совсем нехотя натянула ботинки и покинула квартиру, не закрывая ее дверь на замок.       Раннее утро позднего ноября встретило ее пробивающим до костей холодом, который она упрямо игнорировала, и тонким слоем льда на дороге и деревьях. Сделанный вдох тут же превратился на выдохе в пар. Не закрывая ничем голые шею и грудь, что больше походило на месть самой себе или хозяину этого пальто, она осторожно зашагала прочь.        Дорога до кладбища была долгой и безлюдной. Нежелание знать времени могло лишь его предположить. Лэйн не оглядывалась, не наблюдала медленное увядание природы, на которое напирала суровая зима, и пустым взглядом смотрела себе под ноги. Голые скрюченные деревья сопровождали ее на пути, отвлекая от старых домов, обвалившихся или пустых, и помогали не смотреть на затянутое свинцовыми тучами небо.        Вскоре показались очертания огороженной высокими воротами территории. Вход на кладбище был закрыт, однако девушка была достаточно худа, просто чтобы пройти между тонкими прутьями. Тысячи могил, свежих и давно позабытых, встречались на ее пути. Разветвленная дорога вела в разные стороны, намекая на огромное пространство безмятежного захоронения людей. Еще полгода назад Лэйн всматривалась в надгробные даты и фотографии, встречая глубоко пожилых или совсем еще маленьких, а сейчас было безразлично. Долгим было время до нужной могилы или малым, но девушка, подняв слабую грязную веревку, закрепленную к оградке, открыла калитку и прошла внутрь к одинокой могиле, на которой цвели неживые голубые цветы.        Стоящий поодаль столик не выдержал непогоды — бревна пошатнулись, скривили ровную поверхность. Лэйн не придала тому никакого внимания. Поставила сумку на скамейку, вытащила оттуда бутылку и контейнер. Пошарив рукой на дне, достала и помятый пластиковый стакан. Налила в него кисель, а сверху положила несколько свернутых блинов. Спокойно развернулась лицом к могиле, поставила у памятника приготовленное — ей рассказали про это еще при подготовке похорон: традиция на поминки. А возможно, в какие-то и другие дни. Разницы не было, но почтить память она была обязана. Девушка сделала несколько шагов назад и наконец посмотрела на посмертную фотографию. Взгляд опустился ниже, к печатному: 

Ллойд Анна

1998–2030

Вернуть нельзя,

забыть невозможно

      Лэйн равнодушно рассматривала фотографию красивой молодой женщины — строгой, исключительной, по-настоящему пылкой. Здесь, кажется, она была запечатлена на медицинском форуме и выглядела особенно яркой,естественной в своем любимом деле. Такое же фото хранил Дмитрий в своих личных вещах. На надгробии фон был белым, а взгляд — пустым, и его искусственное создание прямо говорило о том, что сама ситуация — смерть молодого человека, полного амбиций и желания жить, — была абсолютно нереальной.       Машинально вытерла слезы на щеках, даже не задумываясь над реакцией. Тишина кладбища действовала подобно успокоительному, здесь сердце ослабляло свои давящие тиски. Облегчение приносило тишину и в голове, остужало ее агонию.        Территория ограждения всегда была чистой и ухоженной. Венки оставались целыми и яркими, выцветшие вечные цветы менялись на новые —порой кто-то оставлял сладости, печенья и рюмки водки, приносил новые букеты. До относительно недавних пор за порядком здесь одержимо следил Дмитрий, а теперь эта обязанность по умолчанию была возложена на Лэйн. Девушка не смела ею пренебрегать.        Вспомнив про традицию приносить конфеты, она трепетно искала их в каждом кармане сумки, искренне желая найти, и вскоре пальцы коснулись шершавой обертки. Безумная, сдержанная улыбка растянула обветренные губы, с которой Лэйн, посмотрев на фотографию Анны, положила около надгробия слегка помятую, но вкусную конфету. Немного погодя, вдыхая холодный утренний воздух полной грудью, она тихо, прежде чем покинуть ограждение, сказала всплывшее в памяти:       — Ты остаешься, а я ухожу.        И аккуратно закрыла за собой калитку, направляясь к выходу из кладбища.       Лэйн никогда не разговаривала с девушкой, ставшей для нее единственной подругой. Причиной тому было не отсутствие для разговора тем или чувств, о которых не хотелось говорить, — в этом всем просто более не было смысла. Да и никто в этой семье не терпел бесполезных разговоров. Крутой нрав брата и сестры она прекрасно знала и принимала, поэтому свои потери оплакивала молча.   

***

        Одиночная палата пока еще сонной больницы встретила Лэйн пустой разворошенной постелью на одноместной узкой кровати и стерильной тишиной. Внутренняя тревога сдавила жгутом слабое сердце, однако она не показала эмоций — все так же сжимая дверную ручку, огляделась по сторонам длинного больничного коридора. Прикрыв дверь, девушка спустилась в приемное отделение.        — Он на прогулке, доктор Лэйн. Восточное крыло больницы, — указала пальцем за спину медсестра.        — Спасибо, — отстраненно ответила она, делая облегченный глоток воздуха спустя несколько минут запрета на него.       Удерживая в одной руке контейнер с остывшими блинами, вышла в мертвый большой сад, в котором уже практически никто не желал прогуливаться — злой холод прогонял со своих владений. А Дмитрий всегда сидел на одной и той же широкой лавочке напротив не работающего фонтана, бесцветно всматривалась вдаль.       Видеть опущенные сильные плечи всякий раз болезненно укалывало сердце. На нем уже не осталось живого места, поэтому оно лишь тихо ныло, не смея издавать и звука. Лэйн шла вперед и не сбавляла шага — не крадучись, чтобы не пугать, но и не громко, чтобы не оттолкнуть. Присела рядом на мучительно обособленном расстоянии, позволяя Дмитрию вначале снова привыкнуть к ее присутствию, и в это время тоскливо его рассматривала.        Некогда волевой профиль утратил свою волю, щеки впали, побледнела кожа… Жизнь не блестела в ледяных глазах. Он вновь оброс заметной щетиной — не всегда давался Лэйн, чтобы она могла побрить его, и ходил днями, а то и неделями, обрастая колючей бородой. Густые жесткие волосы, смоль которых быстро съела седина, были сильно взлохмачены. Машинальное желание девушки нежно провести ладонью по лбу, убирая грязные пряди назад, укладывая непослушные волосы, могло привести к непредсказуемой реакции Дмитрия, поэтому она сильно сжала пальцы в кулак и молча продолжала наблюдать. Черная широкая одежда полностью скрывала мощную, но уже потерявшую былую форму военного, убирала от посторонних глаз его уродливые увечья и шрамы.       Как оказалось, времени было только полдевятого утра. Мужчина отказался завтракать и с трудом позволил поставить себе укол, после чего привычно отправился на прогулку, не слушая ни врачей, ни медсестер.       — Я испекла блины, — спокойным, ровным тоном, открывая крышку контейнера; мужчина не шелохнулся. — Ты любишь это блюдо.       Когда-то, что сейчас казалось прошлой, а может, и вовсе чужой жизнью, Лэйн с улыбкой училась готовить это нехитрое блюдо русской кухни. Стоило услышать, что тогда еще подполковник армии, оказывается, может съедать их десятками за раз, обмакивая в домашнюю густую сметану, как она в этот же вечер, ожидая его с работы, наготовила для него блины. Строгий и бескомпромиссный военный, проходя на кухню, с улыбкой оглядел труд своей любимой — подошел к ней со спины и бережно обнял, не пугаясь быть запачканным в муке. Поцеловал в шею у основания волос, спустился ниже, к лопаткам, и кончиком носа поднялся обратно, чтобы жадно и трепетно вдохнуть аромат ее волос. Лэйн нежно улыбалась, подставляясь под любимые ласки, а после откинула голову ему на плечо, чувствуя легкую прохладу вшитых в погоны звезд, и сама целовала его в гладко выбритую щеку.        С трудом сморгнула пелену воспоминаний, натыкаясь на безжизненную крону могучего дерева, а следом посмотрела на Дмитрия — он, даже не шелохнувшись, сидел в том же самом положении. Безысходное принятие, окутавшее ее разум еще давно, позволяло сейчас сидеть ровно, терпеливо и спокойно ждать, не волнуясь и не терзаясь о том, почему его сознание от нее все еще заблокировано. Потому спокойно могла повторять то, что озвучивала уже сотни раз:       — Я готовила их для тебя. На службе ты мог отказываться от любого приема пищи, но блины ел очень много. Иногда я приносила их в твою часть. Готовить для всех твоих подчиненных порой занимало полдня, — с грустной улыбкой.       — Ты меня знаешь? — с ноткой недоверия спросил Дмитрий, слегка повернув к ней голову.       — Я твоя жена.        Ответ, произнесенный в тысячный раз, оседал битой крошкой на языке, мучительно резал плоть, заставляя медленно захлебываться кровью. Лэйн сидела ровно, а ему в глаза смотрела прямо, но надежда на то, что в этот раз в глазах цвета летнего неба промелькнет осознание, оставляла за собой выжженное поле.       — У меня нет жены.       Иногда он задавал встречный вопрос о том, действительно ли у него есть такая, а Лэйн доставала висящие на золотой цепочке два обручальных кольца: одно из них принадлежало ему. Дмитрий мог пустым в своем равнодушиивзглядом рассматривать их и даже, быть может, верить. Сейчас же его воспоминание было закрыто, а Лэйн не давила. И от услышанного практически в груди не болело.       — Сегодня какой-то день, — задумчиво сказал он, наклонившись корпусом вперед и почесав пальцем висок, — но не могу понять какой.       Девушка немного помолчала, а затем бесцветно произнесла:       — День рождения Анны Ллойд. Вы помните такую?        Дмитрий нахмурился, а потом уверенно кивнул.       — Кто это?       — Ваша сестра.        Он вдруг сделался таким печальным, отчаянно пытаясь что-то вспомнить, но сердце, знающее с этим именем лишь счастье, глубокую привязанность и любовь, напоминало только о боли. Дмитрий расстроился, очевидно, не в состоянии собрать воедино разрозненные куски воспоминаний, и сильнее себя накручивал. Лэйн спокойно сказала, отвлекая:       — В православной традиции принято угощать человека блинами и угощаться самому.        О том, что такое делали для усопшего, промолчала. Тихо подвинула контейнер чуть ближе к нему. Мужчина, отстраненно кивнув, взял один блин и сделал большой укус. Пережевывал больше механически, не ощущая ни вкуса, ни желания, но мысль о сестре вела его вперед.       — А где она?        — Умерла.       Ее ответ был незамедлительным, твердым, но приглушенным. Дмитрий перестал есть и нечитаемым взглядом посмотрел на Лэйн. О чем-то усиленно думал. Многие врачи настаивали на том, чтобы девушка утаивала правду от настолько шаткой сейчас психики. Она же, не собираясь закреплять за любимым человеком клеймо душевнобольного, ни на миг не сомневалась, что генерал оклемается и вернет знаменитую выдержку. И даже если рецидив повторится, мужчина обязан принять и жить с той мыслью, что любимой сестры больше нет. И она не уехала туда, где нет связи, не где-то далеко и обещала прийти и даже не отправилась с исследовательской миссией на другую планету.       Анна умерла, а Дмитрию необходимо это принять. Как и то, что в ее гибели никогда не было его вины. Мгновенно непроницаемый взгляд Дмитрия понизил градус ледяного воздуха, закрался под одежды, напрочь лишая тепла. Лэйн держалась, несмотря на давнее обморожение как сердца, так и слабого тела, и внимательно следила за реакцией мужчины.        Пройденные несколько раз курсы лекарств заставили агонию утихнуть. Притупили мыслительный процесс, способность ярко чувствовать, вспоминать. Суровой дисциплинированный воин прекратился во флегматичного пустого человека, который не всегда теперь желал разговаривать.        — А что случилось с ней? — отстраненно.       И все-таки Лэйн не набралась смелости ответить честно — горло стянуло непрожитое горе. Сказала что-то, кажется, про болезнь… подыграла. Дмитрий участливо покивал головой, а потом резко поднялся со скамьи и, прихрамывая, пошел делать огромный круг по усыпанной галькой дороге, вымощенной рядом с фонтаном.       Лэйн проводила взглядом Дмитрия, которого встретили возле входа в больницу сопровождающие, и еще долго смотрела на закрытые двери.   

***

 

Пять месяцев назад

        Несмотря на военное время, жизнь шла своим чередом. Люди подстраивалась под малейшие изменения и учились радоваться тому, что они имеют сейчас. Пытались отвлекаться на работу, помощь другим, повторное обустройство уцелевшего. Лэйн, находящаяся в относительно безопасном городе, не испугалась обстрелов, продолжила работу в городской больницеврачом-хирургом, безустанно помогая раненым жителям и бойцам, о материальных потерях не переживала. Ждала с передовой своего мужа, каждый день ставя свечку с молитвой о его благополучии.       — Лэйн, дочка, почему ты не идешь домой?       Пожилой врач, ступающий медленным старческим шагом по коридору, не смог пройти мимо девушки, которая стояла, обняв себя за плечи, возле сквозящего окна. Услышав обращение, девушка машинально улыбнулась, повернула голову через плечо.        — Пойду скоро.       Мужчина по-отечески похлопал ее по спине, тепло сказал:       — Понимаю, тебе не хочется возвращаться домой, когда нет любимого. Но нашему генералу ты нужна сильной, да?       В этот раз Лэйн улыбнулась чуть искреннее, а потом, не в силах сопротивляться гнетущему чувству, вновь посмотрела в окно, где суровое серое небо прогоняло день, раскатывая кровавые разводы закатного солнца. Тревога, сковывающая сердце колючими прутьями, давила на грудную клетку, сворачивала кровь. От Дмитрия не было новостей уже несколько дней.        Интуиция никогда не подводила девушку, в особенности с генералом — душа не трепетала от нехорошего предчувствия настолько сильно. Заламывая пальцы, она шумно выдохнула и мысленно попросила у Господа, чтобы ее чувства оказались лишь плодом воспаленного сознания.       — Ладно, деточка, я пойду, — похлопал ее по плечу мужчина и медленным шагом направился прочь.        Лэйн, не желая больше думать о призрачном, убрала руки в карманы и двинулась в сторону кабинета. В конце концов, пора наводить порядок в доме, обустраивать жилише заново… Война близится к своему завершению, а генерал вернется домой.       Где-то вдалеке началась суета, сопровождаемая быстрыми шагами и громким, частым стуком колес тележки для перевозки больного. Врач, которая проводила все свое время в больнице и приучен к любой возникшей ситуации, какой бы критичной она ни была, внимания на это не обратила. Поэтому не заметила, как выбежавшие из-за угла дежурный врач и медсестры, едва завидев Лэйн, начали кричать ее и лететь навстречу.        Сердце, очевидно, лопнуло, потому что острая сильная боль пронзила барабанную перепонку, напрочь отрезая любые звуки. Его крепкую, мощную фигуру невозможно было не признать, и пусть тело лежало к ней головой, трясущееся под сильным напором тележки, его смоляные волосы, густоту и жесткость которых она знает наизусть, не смогла бы… не различить. Девушка замерла, позволяя самому невыносимому кошмару претвориться в жизнь.       Сквозь вакуум, где-то очень отдаленно, она слышала твердый и напряженный голос дежурного врача: кажется, перечисляли полученные им ранения. Лэйн пустым, ничего не выражающим взглядом смотрела на окровавленное лицо мужчины — подмена понятий, события, чувства… Состояние прострации.       Грудную клетку вспороли, вырвали оттуда ошметки, кажется, стремились дотянуться до чего-то другого, потому что все ныло, выворачивалось наизнанку, отрицало и жалобно скулило при виде его безмятежного, такого расслабленного лица. Она смотрела на него сверху вниз и никак не могла нащупать ту грань, где уродливая действительность филигранно переплетается с ее самым главным страхом, упрямо хотела пройти ее, вынырнуть, посмотреть, как Дмитрий откроет глаза. Не моргала, пытаясь достучаться до разума, чтобы заменил картинку, пробудил ее, не пугал так.       — Лэйн! Очнись! — кто-то с силой тряхнул ее за плечи. — Он умирает, Лэйн!       Девушка вздрогнула. Часто моргая, посмотрела на главного врача, тотчас оказавшегося рядом, а затем перевела испытующий взгляд на супруга. Миг промедления — она схватила край тележки и вместе с остальными катила ее в операционную, на ходу раздавая указания. Смотрела на раненого неотрывно, запоминала каждый участок кожи, покрытый кровью, и грубо блокировала любые всплывающие воспоминания, где на каждом таком месте была ее нежная ласковая ладонь. Внутри нее что-то болезненно надорвалось.       В реанимации было тихо. Даже кардиомониторы, казалось, старались работать молча. Долгие часы операции, несколько реанимационных мероприятий — Дмитрий будто специально, упрямо отказывался выживать —не отпускали напряжение, сковавшее тело. Адреналин гонял кровь, поэтому Лэйн практически не моргала, лишь бы не терять его из вида, не чувствовала усталости и полного изнеможения. Крепко держала ладонь, цепляясь, как за спасательный круг, за ровный писк мониторов, но не пролила ни слезинки. Особенно с момента известия о смерти Анны.       Девушка отказалась бежать из больницы, на которую надвигались истребители, пока еще не стало слишком поздно, и предпочла спасти сначала детей — среди них была некая девочка по имени Эрика, оставшаяся без родных, которая очень привязалась к военному врачу, а к ней и сама Анна. Девушка поступила так в первую очередь из-за нее.        Игнорировала крики генерала по рации, смешанные с тяжелыми угрозами, отключив сигнал, не прислушалась к словам брата с самого утра, в глубине души надеясь, что он поймет ее. Дмитрий узнал, что она осталась внутри больницы, на которую с минуты на минуту обрушат бомбу, и бежал за ней. Его пытались остановить — он раскидал своих же солдат, верховный главнокомандующий и вовсе угрожал расстрелом за нарушение приказа спасти свою жизнь, но никто подобного сотворить бы не смог. Дмитрий летел без оглядки, попал под выстрелы, взрывы гранат, задетый в плечо и живот, упал, получив осколок в голень, рывком поднялся, превозмогая чудовищную боль, и только чудом, милостью Всевышнего не подорвался и не погиб. Ему оставался десяток шагов до входа — они же погубили Анну и оставили в живых его. Здание взорвалось на его глазах, как и сестра, которая успела вывести девочку, но не спастись от огня самой. Анна осталась внутри, а Дмитрия откинуло взрывом.       Поэтому, исказив бледное лицо от выжигающей душу боли и безнадежности, она крепче сжала руку супруга и, поглаживая грубую, испещренную царапинами кожу ладони, смотрела на его лицо. Лэйн знала и понимала — то даже можно не пытаться как-то обхитрить, — что Дмитрий будет винить себя в ее смерти. Он проснется, и жизнь его пойдет под откос, он не услышит, не примет, не поймет… И даже Всевышний не сможет унять его горе. Ей было очень страшно.       На следующий день, влетая в реанимацию, где санитары уже пристегивали ремнями генерала к постели, который отчаянно, зло вырывался из них хватки, кричал и выл, обессиленный и отчаянно не принимающий новую действительность, она увидела, как все наложенные ею швы разошлись, превратив бинты и повязки в яркий красный, и глубокий порез на крепкой шее, на который изо всех сил давил тряпкой один из не менее сильных мужчин. Не промахнись Дмитрий и попади прямо в вену — наступила бы скорая смерть. Лэйн, которую вмиг обуяла горькая и безысходная злоба на то, что не смогла в полной мере осознать последствия его пробуждения, сама вколола ему успокоительное и смотрела прямо на него, будто бы упиваясь его страданиями. Но не перестала хаотично целовать обмякшего на постели генерала и что-то бездумно шептать, пока он медленно закрывал полные слез глаза.        Прошла еще одна операция — такая же долгая и мучительная, пока она осторожно накладывала ему швы. В этот раз для Дмитрия ввели кратно большую дозу снотворного, лишь бы спал, а раны затянулись. Ассистирующий врач и медсестры с опаской оглядывались то на нее, то на бессознательного генерала. Спустя тридцать часов она по-прежнему стояла на ногах и никак не изменилась в лице.        Лэйн болезненно оставляла его под присмотр пусть и надежных коллег, потому что ей нужно было заниматься похоронами, но сильно тревожась за подобную повторную реакцию. Девушке помогали, рассказывая обо всех тонкостях подготовки, особенностях менталитета, религии. Она сама выбрала место на кладбище — одиночное, пусть и просторное, потому как родители Анны и Дмитрия были похоронены в Америке, — и отдала за него почти все сбережения. В свободное время возвращалась в реанимацию, держала любимого за руку и без остановки гладила по темным волосам, гневаясь на Господа, молясь ему облегчить его участь, сопереживая его горькой судьбе.        А через два дня пришлось будить Дмитрия. Под действием лекарств он только плакал без остановки, упрямо молчал, и Лэйн видела: в его глазах горит отражение того самого огня, забравшего у него единственную, любимую сестру. Она долго с ним о чем-то говорила, шептала вкрадчиво, осторожно, ходила по тонкому льду, очень за него переживая. В назначенный день похорон аккуратно помогла ему одеться, привела его, убитого горем, в порядок, незаметно вколола в капельницу еще один препарат, притупляющий сознание.        Анну хоронили в закрытом гробу. Несмотря на слабость, Дмитрий лично опустил ее в яму, а после закопал. Был до самого конца, ни на миг не отступал, пользуясь железной выдержкой и выносливостью тела. Лэйн пугало, что он молчал, перестал плакать, безотрывно смотря на свежую могилу. После боевыетоварищи подняли его домой на носилках, когда от изнеможения он все-таки потерял сознание. Девушка решила не возвращать его в больницу — знала генеральский нрав, поэтому была готова делать все необходимые процедуры дома.       Ночью Дмитрий впал в горячку. Она выхаживала его, держала крепко за руку, когда он сжимал ее ладонь в ответ до боли, до тихого хруста, но Лэйн не издавала ни звука, проживала агонию вместе с ним и ради него. В бреду он кричал сестре, угрожал ей, очевидно, вновь и вновь бежал за ней, чтобы спасти… А потом резко умолкал, и тяжелую тишину квартиры прорезал горький болезненный плач. Лэйн, осторожно его обнимая, была рядом.        Ад разверзнулся для ее любимого, потому была смиренно следовала в самое его пекло.   

***

 

      Над больницей кружил злой ветер, приклоняя кроны тонких деревьев к самой земле. Лэйн стояла возле окна своего нового рабочего кабинета, пол которого был заставлен картонными коробками с самыми разными вещами. Обнимая себя руками, она наблюдала за тем, как утро отчаянно борется с ночной тьмой, пытается прогнать, вселить надежду людям, что за каждой тягостью, воистину, наступает облегчение. Люди, возможно, охотно и верили — это был единственный свет в конце чудовищного испытания. Однако девичье сердце, которое стягивала колючая проволока, вонзая острие в тонкую плоть, плакало от безысходности. Она думала о своем любимом.       С момента лечения в больнице генерал ни разу не поговорил ни с одним из приставленных к нему психиатров. Его приводили в кабинет, врачи активно пытались разговорить, напомнить о своей прошлой личности, но за несколько месяцев так и не услышали от него и слова. Упрямый и бескомпромиссный нрав Дмитрия играл с окружающими злую шутку. Мужчина вытолкнул из своего сознания смерть сестры, словно ее никогда и не было, а после последнего потрясения изгнал и жену. Причиненный вред родному и любимому человеку вытолкнул все остальные чувства, разбил на осколки ее образ. Пережитые события полностью лишили его собственной личности — Дмитрий превратился в оболочку, не имеющую ни прошлого, ни настоящего, упрямо перечеркивая для себя и будущее.       Нашлась сила, сломавшая генерала. Единственного человека, который был для нее непогрешимым, уважаемым, непоколебимым. Это навсегда раскололо ее сознание, надломило что-то внутри. Мир перестал быть для нее безопасным, ни к чему отныне нет доверия, пока Дмитрий не раскроет для любимой свои объятия. Сильнее обняла себя за плечи, впиваясь до побелевших кончиков пальцев. Понуро вздохнув, Лэйн нехотя обернулась вглубь кабинета и направилась к коробкам.        Квалификация врача-хирурга не позволяла девушке устроиться на работу психиатром, но собственные усердие и упрямство — это было так знакомо главному врачу — открыли ей возможность обосноваться здесь, пройти переподготовку с ускоренным содействием извне благодаря связям генерала, устроиться на работу. Вот уже две недели она была официально трудоустроена в психиатрической больнице, вела приемы пациентов, среди которых и Дмитрий — сегодня будет их первый диалог. Надежда на то, что у Лэйнполучится его разговорить, была зыбкой, совсем не надежной, но она стояла на этой почве твердо: только генерал может сдвинуть ее с места.       Раскрывая картонные крышки, она вмиг ощутила неприятное жжение в глазах. То, что хранилось во тьме кладовки, вновь увидело свет. Внутри коробок были самые разные предметы, хранящие в себе воспоминания. Лэйн дрожащей рукой потянулась к шахматной доске, и по ее щеке скатилась горькая слеза. Вытерла ее рукой от пыли, прижимая к груди, а затем прошла к кофейному столику возле ее рабочего, раскрыла, аккуратно расставляя на ней шахматные фигурки. Таковым был наказ главного врача — обустроить кабинет так, чтобы Дмитрий мог натыкаться на все то, что относится к его жизни, делает его собой, чтобы постепенно вспоминал, узнавал себя заново. Лэйн вернулась домой и перенесла все коробки сюда. Следом шли его любимые старинные часы — подарок отца с уже слегка потрепанным ремешком, но хранящими бесценную память о детстве и юношестве.       Расписная джезва — подарок товарища из Египта, раритетные джазовые грампластинки, бутылка виски, пачка сигарет, железная зажигалка… Все нашло свое место в светлом кабинете, заставляя Лэйн плакать. У каждой вещи был свой рассказ, смех и момент, которые она бережно хранила в сердце. Даже шишка, сохраненная Дмитрием на одном из заданий, которое, с его слов, навсегда что-то в нем изменило, оказалось среди прочих вещей. Все связанное с Анной и оружием девушка оставила дома — пока для этого было очень рано. Сначала знакомство с Дмитрием и только потом — с генералом. Поэтому главным «бельмом» на глазу послужат многочисленные книги, в том числе и те, которые он дарил для нее. Это было неотъемлемой часть его… их жизни.       В тишине коридора послышались шаги — одни твердые и тяжелые, другие — с трудом за ним поспевающие. Секундный взгляд на часы, только сваренный в электрической турке кофе и понимание, что подошло время его первого сеанса. Однако времени на подготовку — хотя бы образную — ей никто не дал.       Дмитрий открыл дверь, даже не отдавая инициативы сопровождающему, и прошел внутрь. Тот, в свою очередь, взглянул на Лэйн и встретил понимание во взгляде — удивительно то, как генерал при такой душевной и физической слабости, да еще и с выталкиванием своей же личности, прекрасно сохранял генеральские замашки.       — Это вы собрались меня лечить?        Дмитрий, едва оказавшись на пороге кабинета, сказал то, что заставило сердце Лэйн встрепетнуться, покрывая бледную кожу мурашками. Улыбнулась уголком губ от затапливающего с головой теплого чувства вдруг вспоминая прошлое. Она дрожащей рукой перелила кофе с турки в прозрачную чашку, поставив на столик, а сама быстро опустилась в кресло.       Испытующий, но болезненно ослабленный взгляд прошелся по сломанным дверцам шкафов, в которых хаотично были расставлены книги, перешел к большому окну, откуда лился неестественно яркий свет, а следом упал на кофейный столик рядом с рабочим, за которым сидела сама врач.       На нем стояла шахматная доска с расставленными фигурками, классические наручные часы и чашечка свежесваренного кофе, над которой тонкой струйкой клубился пар.       — Это твое, — указала ладонью, внимательно следя за его действиями. — Варила специально для тебя.       Дернув плечами, твердой походкой он прошел к чуть обшарпанному креслу и грузно опустился в него. Игнорировать взгляд Лэйн долго не получалось, а потому, недоверчиво скосив к ней глаза, спросил:       — В чем дело?       Девушка расплылась в улыбке. Властные нотки в его голове заставили судорожно выдохнуть, ощущая, как щиплет в глазах.       — Рада видеть вашу ровную осанку, — слегка кивнула головой.       Дмитрий вздернул бровь, вскидывая подбородок, а затем взял блюдце, на котором томился кофе, в ладонь.       — Интересный способ варки, — указал пальцем на пузырчатую пену.       — Да, называется «кофе по-восточному». Меня научил ему один дорогой товарищ.       Лэйн просто кивнула, ведь воспоминание было не ее, но тактики не сменила. Дмитрий отставил чашку на столик и твердо произнес:       — Я не собираюсь вам ничего рассказывать.       — Этого от вас требовали предыдущие специалисты? — прищурив глаза.       — Да.        — Не волнуйтесь. Эти встречи от вас ничего не требуют. Здесь можете делать все что хотите.        — А вы точно врач? — с усталой усмешкой.       На фоне старого полуразрушенного кабинета она выглядела слишком живой. Лэйн на мгновение подумала, что он вернулся. Но взгляд генерала тут же потух. Усмешка сползла с шуб, и спокойное сознание Дмитрия пребывало в своей пустоте.        — Самый настоящий, — выдавила как можно увереннее.       Генерал уже не смотрел на нее, разум растворился в болезненной расслабленности. Она не была готова так скоро отпускать эту жизнь, а потому, едва задумка зародилась в голове, девушка, немного поглядев на него, решилась: вытащила из кармана халата электронную сигарету. Демонстративно скосила взгляд в сторону, однако, всем естеством напрягаясь, чтобы проследить за реакцией «пациента». Сильно затянувшись, она откинула голову и пустила дым в воздух. Запахло мятой.       «Давай, ну же, скажи, что такие сигареты — гадость, нахмурься, вернись».       Дмитрий прищурился, наблюдая за женскими манипуляциями, а потом недовольно сказал:       — Не курите эту гадость.        Лэйн, наблюдая за тем, как клубы дыма развеиваются, внутренне ликовала пойманному осколку воспоминания. Ухватившись за него, крепко, до крови сжала и отстраненно ответила:       — Запрещать что-то мне может только муж.       «Я не могу запретить взрослому человеку. Но чем курить гадость, лучше уж обычные сигареты. И стрессу это не поможет, хирург».       Взгляд мужчины потерял ясность. Смутные воспоминания, которые он отталкивал от себя, впитывались грязными кляксами в сознание, и полной картины ему не было видно. Не имея достаточных сил, чтобы зацепиться за какой-либо отрывок, Дмитрий отвернул голову к стеллажу с книгами — они встретили генерала вразнобой, со стертыми корешками, специфичным запахом и голосом прошлого.       «Кажется, я начну ревновать к книгам. Лэйн, ты полдня крутишься вокруг стеллажа, выстраивая их в идеальный ряд. Ты даже не заметила, что я вернулся. Мне пора задуматься о конкурентах?».       — Возьмите что-нибудь почитать, если желаете.  Мужчина, блуждая в собственных мыслях, по-прежнему сидел в кресле и на нее не реагировал. Взволновавшись, что Дмитрий может наткнуться на невидимую преграду, Лэйн поднялась с места и прошла к шкафам — с противным скрипом прозрачная дверца открылась, и девушка взяла любовно отреставрированную генералом «Историю высокого градуса». Повернула в руке книгу таким образом, чтобы обложка была видна Дмитрию, постояла пару мгновений к нему спиной, будто еще что-то выбирая, а затем вернулась к себе.        — Моя самая любимая книга, — в подтверждение чуть дернула кистью.       «Твоя, генерал, ты сотни раз перечитывал ее и брал с собой на задания».       Открыла где-то на середине и, откинувшись на спинку кресла, принялась читать. С болью и щемящей сердце любовью в глазах украдкой поглядывала на него, когда он пустым взглядом, в котором едва заметно блестела жизнь, осматривал кабинет и действительно порывался посмотреть книги поближе.        Строчки на страницах любимой истории Дмитрия размазывались, не позволяли себя прочесть. Сердце болезненно билось о ребра, плакало не то от печали, не то от радости, что сейчас ее любимый человек мог с ней разговаривать, быть в сознании. Отчаянная надежда, врастая корнями в кровоточащее разорванное сердце, удерживало его от смерти, убеждало, что Лэйн сможет вернуть ему самого себя. Пока Дмитрий сидел так близко, пусть сейчас их разделяла пропасть, она не имеет права сдаваться.  Мужчина резко поднялся на ноги. Сделал несколько шагов в сторону стеллажей и, задержав короткое внимание на корешках, молча вдруг покинул кабинет. Девушка не стала его окликать.       Лэйн мгновенно опустила голову, ссутулилась и протяжно выдохнула, чувствуя жжение в глазах. От напряжения сильно сжала сцепленные в замок пальцы до побелевших костяшек, сильно зажмурилась, заставила себя восстановить дыхание.        «Ничего, ничего…» — успокаивала саму себя.       Он пришел, разговаривал, был спокоен, увидел предметы своей жизни. Первая маленькая победа на возвращении к себе. Он найдет дорогу домой.  

***

 

Четыре месяца назад

 

      После выздоровления генерала — физического, когда горячка отступила, а раны постепенно затягивались — наступил настоящий кошмар. Недолгое отрицание сменилось обреченным принятием.       Лэйн ушла в отпуск за свой счет на неопределенное время — хотела уволиться, но руководство не позволило, зная тому основание. День и ночь она сидела дома вместе с мужчиной, которого вероломно сжирала душевная болезнь.       Дмитрий постоянно смотрел на время или, уходя куда-то от часов, монотонно спрашивал его, путаясь в нем или в пространстве. Вставал, делал несколько шагов и забывал куда шел. Иногда ему казалось, что минута длилась несколько часов, а иногда время для него летело слишком быстро. Дисциплинированный и волевой генерал, знающий, чего он хочет и добивающийся любой поставленной цели, мог впадать в прострацию на долгие часы от самого простого вопроса или действия. Он забыл свою ежедневную рутину, но привычка, ведущая его вперед, въевшаяся под кожу, сбивала с толку. Что делал генерал с утра? Физические упражнения? Может, затяжка одной сигареткой в утреннее небо? Или готовил завтрак себе и жене, или читал что-то? Искренняя растерянность и непонимание ситуации ввело его в подавленность. Пока Дмитрий сидел на краю дивана, упираясь локтями в колени, и потерянно прятал лицо в ладонях, Лэйн на кухне делала что угодно, лишь бы не выходить оттуда и не показывать слез.       Мужчина часто не воспринимал собственное тело, бегая в душ, чтобы смыть несуществующую кровь. В припадке он повторял, что кровь сестры на его руках. Видел багряные пятна жизни своих товарищей, отряда, своих врагов. Один раз, проглядев супруга, Лэйн не заметила, как он в бессознательном состоянии разбил фигурку — сувенир, привезенный из командировки в Египет — и острой частью вонзил себе в бедро. Крови было так много, что её мутило. Зато Дмитрий мягко улыбался супруге, позволяя перевязать рану. С вернувшейся осознанностью в ледяных глазах он говорил, что теперь голос совести стих. Пока мужчина спал, она избавилась от большей части предметов в доме, которыми генерал может нанести себе вред. Квартира, полная уюта и тепла, превратилась в манеж, но зато стало намного спокойнее.       Режим сна и приема пищи был сбит. Он терялся в сутках, не понимал чего хочет. То, что иногда насильно заставляла его есть Лэйн, видя его стремительную потерю в весе, вырывало практически сразу же. Генерал осунулся и ослаб — только плечи выдавали его военное прошлое.       А самой войне или пережитых событий Лэйн не заикалась даже в мыслях. Продала телевизор, купила себе кнопочный телефон, едва Дмитрий попытался узнать о ситуации в мире.       Самой пугающей частью новой жизни были кошмары. Дмитрий проживал войну из раза в раз, а следом и потерю сестры. Он кричал, плакал, стремился причинить кому-то боль. Лэйн надевала длинную, скрывающую тело одежду, чтобы сам мужчина не увидел, как причиняет ей боль во сне, сжимая до раскрывающихся гематом руки или грудь. Единственным побегом от кошмаров стало кладбище, где Дмитрий мог проводить часами, высаживая живые цветы, облагораживая калитку, протирая памятник. Иногда Лэйн шла следом и помогала ему, иногда следила издалека, когда мужчина рассказывал что-то сестре.       Сутками напролет она была рядом с генералом. Много плакала — иногда даже того не осознавая, захлебываясь собственными слезами, — готовила, постоянно убиралась после очередной агрессии со стороны Дмитрия, обрабатывала его раны. Он же сидел на диване, уставившись в окно, слушал какую-то случайную волну радио, которое открыла для себя Лэйн, часами спал, впадая в забытье, иногда рисовал.       Девушка сидела на кухне за столом, устало упираясь локтем о его поверхность, фоном слушала диктора на радио, а сама, пустым взглядом уткнувшись в стену, горько плакала, пользуясь тяжелым сном Дмитрия.       Мужчина со временем не воспринимал её как своего родного человека — разве что в моменты наибольшей уязвимости он словно посыпался ото сна, вспоминал, что перед ним супруга, которую он любит больше жизни. В остальное время он закрыт для нее, взгляд был пустым, безразличным, словно никогда и не был знаком с Лэйн. Память вытесняла в такие моменты для него и Анну. Он постоянно спрашивал о том, когда сестра придет к ним в гости. Ответ «никогда» будто бы не слышал. Через секунду, пять минут или час мог спросить вновь. И так днями напролет.       Всегда сдержанный и пихающий чувства глубоко в сердце, Дмитрий сейчас и вовсе был закрыт от всего мира. Молчал, угрюмо и потерянно.       Лэйн отказывалась класть его в больницу. Она была уверена, что вскоре генерал придет в себя. Его выносливая психика не могла не справиться с подобным. Пока Дмитрий уничтожал себя и тянул за собой её, она твердо стояла на ногах и не позволяла ему утонуть.       Сама ставила капельницы с назначенным курсом психоактивных веществ. Несмотря на квалификацию врача-хирурга, она с молодости интересовалась психиатрией, а потому сама взяла курс на работу с его сознанием. Наблюдение за тем, что в её присутствии Дмитрий не закрывается, а порой и вовсе расслаблен, вселяло надежду.       Маленькими шагами, порой топчась на месте, она пыталась разговорить его. Посттравматический синдром был напрямую связан с двумя чудовищными сверхмощными потрясениями — война и смерть. Стараясь изо всех сил быть терпеливой и спокойной, она каждый день создавала рутину для Дмитрия. Напоминала всякий раз, что с утра он обязательно пьет крепкий кофе и очень плотно завтракает. Искаженное восприятие мира генерала не позволило принять это, а свои новые предпочтения он озвучить не мог, и каждое утро она подбирала ему разные блюда. Она напоминала ему, что с Дмитрием никогда не знала трудностей. Он купил для нее автомобиль, чтобы ей было комфортно добираться на работу, лучшую технику в дом, чтобы она занималась всем в легкость, не позволял носить тяжелое, не отказывал никогда в деньгах.       В течение полутора месяцев мужчина впервые искренне ей улыбнулся. На этот раз Лэйн плакала от радости. Он больше не спрашивал времени, не сидел изваянием долгие часы, а мог даже в чем-то помогать ей по дому. Несколько раз вместе с женой выходил в магазин за продуктами.       А ночью, когда война ворвалась в его сознание и здания взрывались, горели ярким пламенем, взметая черные клубы дыма вверх, он едва не задушил её. Он увидел в ней врага, даже когда открыл глаза.       Вся физическая, боевая подготовка и мощь выносливого тела была вложена в его руки, сцепленными на хрупкой шее. Те руки, которыми он ласкал её, обнимал и гладил, дарил покой и удовольствие, которыми защищал от любой беды, в тот момент лишали жизни. Лэйн чувствовала, как сознание уходит, как слабое уязвимое ото сна и растерянности тело даже не пыталось воспротивиться. Хрипела, задыхаясь, ощущала, как вздулись вены на лице, как вливали раскаленный свинец в легкие. И в миг, когда сознание покидало её, хватка ослабла, а она мешком упала на пол.       Тогда же, возможно, впервые за это время Дмитрий ясно осознал свою действительность. Тогда же вернулся его по-настоящему ясный взгляд. Лэйн корчилась на полу, силясь выплюнуть горящие легкие, заходилась кашлем, не в силах вдохнуть, а Дмитрий осознал содеянное. Первый порыв — упасть на колени и молить прощения. Второй порыв — чудовищный страх и вина, захлестнувшие совсем уничтоженную психику. Третий порыв — немедленно покинуть дом. И Лэйн, несмотря ни на что, соскребла себя с пола и пошла за ним следом.       Это был октябрьский холодный рассвет. Дмитрий в одних пижамных штанах и босиком стоял возле дверей психиатрической больницы. Санитары не сразу вышли к нему, но все делали молча. Окружили его, чтобы принять. Генерал, почувствовав Лэйн, обернулся через плечо и молча попросил прощения. А после прошел внутрь.  

***

 

      В больнице было совсем тихо. Ночь, опустившаяся на город, показывала дорогу по безлюдным коридорам только искусственным оранжевым светом фонарных столбов. В это время дремали даже дежурные работники, но на тихую, осторожную поступь шагов внимания не обращали, прекрасно зная, что это Лэйн шла к своему супругу.        Она как можно аккуратнее опустила дверную ручку вниз и толкнула дверь вперед — такой же оранжевый свет большими полосами освещал небольшую комнату, но понимающе не доходил до лица Дмитрия. Он спал к ней спиной, свернувшись на боку и поджав колени к груди, словно ребенок, и обнимал себя за плечи. При виде него невидимая сила сжала слабое сердце в кулак, довольно стягивала мышцы так, чтобы послышался скрип, чтобы надежда на спасение погасла. и только потом отпустила. Великодушно, чтобы Лэйн смогла тихо прилечь рядом, обнимая его крепкую спину, и уткнуться носом в его загривок. Она укрыла их одеялом, которое Дмитрий скидывал — не любил и не принимал особых удобств даже в таком состоянии, — и дарила ему свое тепло. Питалась им сама, чтобы самой не умереть от обморожения.       Первый месяц здесь мужчина засыпал принудительно. Лекарства и начатый курс делали свое дело, потому что иначе болезненно шаткая психика отказывалась сосуществовать с настоящим миром. Хоть Дмитрий и был слаб и очень уязвим, но боевой опыт, заложенный в нем десятилетиями, дисциплина и волевой характер не позволяли ему просто так соглашаться с тем, чего он не желал. Пусть генерал пришел к стенам психиатрической больницы самостоятельно и не сопротивлялся, когда его заводили внутрь, он очень долго не мог смириться с происходящим.       Следующий месяц Дмитрия учили засыпать самостоятельно, сократив дозу лекарств. Мужчина не спал, не притворялся, мог сидеть часами, уставившись в одну точку в стене напротив, а после впадать в забытье от усталости. Лэйн заклинали не вмешиваться, когда она упрямо приходила в тайне от него каждое утро, день, вечер и ночь. Она искренне старалась не мешать, но в одну ночь сердце не выдержало при виде его, сжавшегося в позе эмбриона на разворошенной постели, когда кошмар захватил с головой и заставил его жалобно стонать, плача. Лэйн сразу легла рядом, успокаивая и поглаживая, а Дмитрий потянулся на ее свет и тепло. Тотчас выпрямился, повернувшись к ней, положил голову на грудь и сгреб в охапку, жадно вдыхая аромат. С тех пор Лэйн практически каждую ночь спала вместе с ним. Только пару недель назад его сознание успокоилось окончательно, не требовало поддержки, и она приходила к нему только в самые темные ночи.        Сейчас Дмитрий медленно развернулся к ней, обхватывая тяжелой рукой ее талию, а носом уткнулся в шею. Его дыхание было ровным, размеренным — уже много ночей он спал относительно спокойно и не разговаривал. А Лэйн позволяла себе плакать — еще одна ночь его личной победы.       От щемящей тоски были ее крупные слезы на щеках или от всеобъемлющей любви, с которой она могла обнимать его руки и плечи, поглаживая, чувствуя родное тепло и слыша глубокое дыхание, она не знала. Не было ни дня, чтобы сердце не разрывалось от мучительной боли за своего любимого. Не могла до конца понять, принять новую действительность, что генерал за короткие месяцы пережил войну, тяжелые ранения, потерю сестры и попытку самоубийства. Лэйн укачивала его в своих объятиях, поражаясь и внутренне надрываясь от осознания, что закованная сталью психика Дмитрия не выдержала столько потрясений… Отказалась нести на себе могучесть его тела и характера. Тот, кто был для нее нерушимой скалой, отказался нести это бремя, то, о чем бы она не могла помыслить, оказалось правдой.       «— Дмитрий… — их сплетенные обнаженные тела ласково окутывала своим ярким светом луна. Он, как и всегда, лежал головой на ее животе, ласково обнимая талию и руки. Лэйн гладила его испещренную рубцами спину, запускала пальцы в густые темные волосы, играясь с прядями. В такие ночи тишина обволакивала пространство вокруг них, отрезала от остального мира, позволяя двум возлюбленным чувствовать лишь друг друга.       — М-м… — промычал ей в живот, отдавая звук легкой вибрацией на коже.       — Обещай мне.        Мужчина головы не поднял, ведомый долгожданными объятиями сна, в которые его вложила любимая женщина, но ласково сжал ее талию, давая понять, что слышит.       — Ты вернешься ко мне. Всегда, — голос дрогнул, превращаясь в глухой шепот. — Во что бы то ни стало. Лэйн, несмотря на ранний возраст, в котором вышла замуж за новоиспеченного подполковника, всегда была благоразумна. Принимала специфику его профессии, осознавала все риски и личные предупреждения от будущего супруга. Ранения, задержки, секретные задания, бескомпромиссность закаленного характера — она приняла это как часть своей жизни и ни разу не выказывала недовольства.       Но сегодня, когда на ее операционном столе погиб человек, пусть и врачебной ошибки в том не было — девушка сделала все и даже дольше, — Лэйн впервые осознала по-настоящему, что риск потерять любимого человека очень высок. Смерть пациента показала ей, что на чьем-то столе так может умереть Дмитрий. Для кого-то он будет просто мужчиной, а для нее… Для нее он вся жизнь.       Лэйн держалась. Не плакала в больнице, не плакала дома, дожидаясь возвращения мужа. Тот, почувствовав неладное, как можно мягче подал ей, что завтра на рассвете он уедет. Началась война.       И она цеплялась. Тонкими длинными пальцами за его спину и плечи, желая вдавить в себя, спрятать мощное тело за своим, хрупким, пока он сцеловывалее горькие слезы со щек. Его касания выжигали клятву, отмечали раз и навсегда, что нет Дмитрия и нет Лэйн — есть только одно целое, в котором одно не существует без другого. Она умирала, чтобы вновь воскреснуть его лаской, его молчаливой любовью, которую он всегда отдавал без остатка. Дмитрий не произносил таких бессмысленных слов, не видел в них смысла — целовал, обнимал, дарил ей всего себя.        Однако она просила дать обещание, которое он может не в силах держать. Тишина давила на голову. Мужчина, который ни разу не отказывал ей в чем-либо и сдерживал любое данное им слово, сейчас молчал.  По щекам вновь потекли слезы. Бесшумно, очень осторожно, но Дмитрий ощутил прерывистость ее дыхания, ее внутреннюю дрожь. Оставляя хаотичные поцелуи по животу и груди, он сцепил их пальцы в замок. Целовал ладонь, каждый палец, извиняясь за невозможность дать обещание, за счастье, которое он из раза в раз берет у нее, не отдавая взамен…       — На конце моего пути, куда бы он меня ни привел, всегда есть ты. Я иду тебе навстречу.        Дмитрий приподнялся на вытянутых руках, чтобы после, обвивая женскую талию, перевернуться на спину, а ее уложить на себя. Теперь Лэйнлежала головой на его груди, обвивая всеми конечностями могучее тело, и дышала через раз.        — Пока сильна ты, силен и я, — ласково потрепал по волосам. — Не забывай.        Ответ утонул в стягивающих горло слезах. Она лишь крепче обняла его, утыкаясь носом в крепкую шею».       Лэйн трепетно, с особой бережностью гладила генерала по волосам, чутко вслушиваясь в каждый размеренный вдох и выдох. Оранжевый свет размазался по потолку, словно кто-то, обмакивая кисть в воде, зачерпнул слишком много и краска растеклась. Ночь была безмятежна. На сердце девушки вновь проросла надежда.        Ведь, пока она сильна… Он найдет к ней дорогу.  

***

Девять лет назад

        Самым большим испытанием двадцатитрехлетней Лэйн был переезд в другой город для поступления в ординатуру. Родившаяся в семье этнических японцев, всю свою жизнь она прожила во Владивостоке. Несколько лет назад, когда отец умер от болезни, ее мама захотела вернуться на малую родину. Дождалась момента выпуска дочери из университета, а затем уехала. Профессора порекомендовали обладающей большим потенциалом Лэйнпродолжить обучение в ординатуре в Сибири. Понимая, что жить в этом городе она более не желает, без особых колебаний собрала один чемодан и уехала.        Закрытая, холодая и отстраненная, с началом учебы ей был неинтересен окружающий мир, равно как и любого рода отношения. Бесконечные лекции, начало практики в ординатуре в одной из лучших больниц, где профессиональные и суровые врачи, и короткие часы в убежище, которым стала однокомнатная съемная квартира, — таким стала ее жизнь в суровом зимнем Новосибирске. И она не хотела ничего в ней менять.       Подъем ранним утром, плотный завтрак и приход на рабочее место задолго до самого врача — морозное светлое утро ласково пыталась согреть ее спину, пока она изучала документы. В стенах больницы было тихо. Умиротворенная тишина исцеляла напряженные мысли и боль одиночества. До тех пор, пока в коридоре не послышались твердые чеканные шаги.       Майор, которому спасли жизнь в обычной городской больнице, был вынужден приходить на осмотр к крайне настойчивому врачу по прямому приказу командующего. Вдобавок в части не было врачей — одна заболела, второй ушел в отпуск. Тот, кто не знал, что такое отдых, физической нагрузкойзаставил швы разойтись, открыв кровотечение. Отмахиваться от заботы товарищей не получилось, и вот он уже здесь, а не в разъездах по своим делам.       Дмитрий, который ненавидел впустую тратить время, сейчас терял терпение, потому что врача на месте не было и просили ждать. Резко развернуться и уйти ему не позволяли сопровождающие члены отряда.       — Товарищ майор, мы подождем.       — Там нечего смотреть, — насупился, скрещивая руки на груди, — это просто рана.        — Дмитрий Адамович, пожалуйста, подождите врача! — суетилась вокруг него администратор, никак не в силах обойти мощную спину в столь узком пространстве, чтобы он увидел ее. — У вас ведь кровоточит рана!       Кто-то на другом конце коридора сказал, что врач прибудет только минут через двадцать. Терпение Дмитрия лопнуло.       — Я ухожу, — безапелляционно.        Только мужчина надел фуражку, как справа от него послышалось тихое, но твердое:       — Я осмотрю вас.       Властный басистый голос в коридоре и напряженная суета побудили врача-ординатора, изучающего какие-то бумаги, подойти по ту сторону двери, любопытно прислушиваясь. Слова про кровоточащую рану взволновали — и вот Лэйн тихо открыла дверь и увидела перед собой человеческое олицетворение скалы. Его грозный и внушительный вид, парадная военная форма, недовольный взгляд ледяных голубых глаз заставил девушку поежиться, ощутить себя совсем маленькой, тысячу раз проклясть свою инициативность.        — Это вы собрались меня лечить? — недоуменно нахмурил брови Дмитрий.       Она сильнее сжала скрещенные ладони вместе на уровне живота, но отступать не думала. Раз уж выдвинула инициативу — нужно идти до конца. Как можно спокойнее сказала:       — Я врач-ординатор, закрепленный за врачом Громовым. Я могу осмотреть вас так же, как и он.  Взгляд исподлобья и еще больший мандраж. Мужчина смотрел по-прежнему строго, еще и прищурился, осматривая девушку. О чем-то недолго подумал и отчеканил:       — Хорошо. Осмотрите. Я не собираюсь здесь задерживаться.       Дмитрий твердым шагом направился в кабинет, а Лэйн с трудом успела отойти в сторону. На мгновенно ставших ватными ногах она неловко закрыла дверь и прошла к мужчине, который уже сидел на краю кушетки.       — Где ваша рана?        Мужчина показал на правую часть живота.       — Кхм... М-майор, — каким смешным был голос от волнения! — Снимите верх полностью.       Военный, разумеется, дрожь услышал. Беззлобно усмехнулся, снимая китель, и спросил:       — Надеюсь, от вида крови в обморок не падаете?        Она уже встала у него за спиной, но насупившийся вид девушки успел заметить. Лэйн, собирая нужные инструменты, с нотками недовольства сказала:       — Я будущий хирург. Не боюсь.       — Откуда знаете, что майор? — быстро перевел тему.       — По звезде на ваших погонах.       «Господи, ну зачем я решила помочь? Зачем влезла? Это не мужчина, это какой-то зверь. До чего тяжелая аура».       — Интересуетесь военными?        Из любопытства был задан столь быстрый и прямой вопрос или с корыстной целью — при всем желании сейчас Лэйн бы сразу не осознала. Ровно ответила, скрывая дрожь:       — Интересно все, чего не знаю.       Мужчина тем временем быстрыми ловкими движениями снял рубашку, откладывая ее в сторону, и девушка, ни разу еще не видевшая такое мужское тело воочию, широко раскрыла рот и глаза. Правда, в тот же миг вернула себе невозмутимость, однако, не в силах не отметить странную реакцию тела. Майор был не просто крупного телосложения или в хорошей физической форме, помноженной на генетику… Никогда не видела, чтобы в мужчине было столько мощи.       — Ординатор, — властное, но спокойное. — Вы приступаете к делу или?..       — Да, минуту.       Когда девушка встала напротив него, он отклонился назад, опираясь кулаками о кушетку, чтобы ей было удобно обрабатывать рану. Пулевое ранение затягивалось не совсем так, как того ожидалось. Возможно, потому что майор делал физические нагрузки, едва выписался из больницы. Лэйн не морщилась и не пугалась, но почему-то от этого вида ей самой стало больно.       Ужасно стесняясь мужского полуобнаженного тела, его огромных габаритов, крепкости мышц, что явно говорило о его особой выносливости и силе, девушка выполняла свою работу в прострации. Наверняка горели щеки или дрожали руки. Но головы и взгляда специально ни на что не поднимала. И так вида косых мышц, уходящих вниз, под кромку брюк с кожаным черным ремнем, лишали самообладания. Наложила швы, обработала рану, проверила нужные показатели.       Как только Лэйн сделала свою работу, майор быстро оделся. Она передала ему лист с рекомендациями и датой следующего посещения.       — Все, могу идти?       — Конечно, — опустила взгляд, что-то изучая на собственном столе. — Не пренебрегайте здоровьем. Пожалуйста.       Мужчина смотрел непроницаемо, но показалось, что на мгновение его взгляд смягчился.       — Хорошо, — деловито кивнул головой, надевая фуражку, и твердым шагом покинул кабинет.        Лэйн, стоило дверям закрыться, обессиленно, с громким выдохом опустилась на кушетку, прижимая ладонь к груди, — там бешено колотилось сердце.       «Ну и что это было?..»       Дмитрий пришел согласно графику ровно три дня и, как девушка могла предположить, в этот раз его настроение было лучше. Он даже коротко рассказал что-то врачу, который заполнял какие-то бумаги, а Лэйн накладывала новую повязку. Без привычного мандража, но с кратно большим волнением, когда смогла различить его запах — хвои и чистоты, что было крайне удивительным, но приятным, — и принять, что он ей нравится…        В последний раз, спустя две недели, накладывая швы на уже новую рану, оставленную в области лопатки, с полной сосредоточенностью и ответственностью, она не сразу расслышала в приятной тишине:       — Вы замужем?       Затаила дыхание, с трудом удерживая волнение.       — Нет.       — Молодой человек? — сразу же и прямо.       Грудная клетка, казалось, вовсю ходила ходуном.       — Нет.       Майор выдержал короткую, но нужную паузу. Лэйн повернулась к нему, чтобы обмотать бинт.       — Вы сегодня свободны?       Глаза в глаза. Только девушка, едва удерживая ткань, даже под дулом пистолета бы не взглянула в ответ. Выдавила, возвращаясь за его спину:       — Нет.        Ей показалось, он улыбнулся. Голос смягчился.       — А завтра?       Прикусив щеки изнутри, чтобы губы не растянулись в предательской волнительной улыбке, ответила как можно ровнее:       — Завтра до четырех у меня занятия.        Подала ему рубашку со спины, чтобы майор не поворачивался лишний раз. Он просунул руки в рукава, она осторожно подняла ткань к плечам. Дмитрий неспешно застегнул пуговицы. Одевшись, мужчина некоторое время стоял, наблюдая за Лэйн, и произнес искреннее:       — До встречи.       Девушка проводила его сухим кивком головы, но, стоило двери закрыться, она впервые за долгие годы улыбнулась. В сердце зародилась любовь.  

***

 

      На город опустилось первое белоснежное покрывало. Снежинки, кружась в медленном танце, успокаивали, убаюкивая изрешеченную горем и потрясениями землю. Небо, окутанное серыми тучами, приносило исцеление.       Первый снег Лэйн встретила на кладбище. Поднимая голову высоко к небу, она видела, как пушистые хлопья падали вопреки воли высоких елей, проходили дальше, чтобы бережно укрыть одинокие могилы. Впервые за долгое время она вдруг встала со скамейки, переводя взгляд на портрет Анны — все такой же красивый, живой, — и ощутила, как ослабленное сердце болезненно трепетало. Дмитрий по-особенному любил этот момент и первый снег всегда встречал с улыбкой. Для него в этом было нечто волшебное и возвращающее в детство.        Лэйн, подхватив сумку, спешно покинула могилу Анны, прикрывая за собой калитку, и направилась прямиком в больницу.       В палате никого не было, на прогулке — тоже. Обеспокоенный медицинский персонал упустил в один миг больного, но после в коридор выбежала молодая практикант, увидевшая Дмитрия. Девушка, переживая очередное потрясение, на негнущихся ногах пошла туда, где видели мужчину. Полное смятение встретило ее, когда местом нахождения генерала был ее рабочий кабинет с приоткрытой дверью. Недоверчиво покосилась на практиканта, слушая странный шум и не понимая, почему никто не реагировал, осторожно зашла внутрь.       Книжные шкафы были аккуратно уложены на пол. Над ними, сосредоточенно работая инструментами, сидел на корточках Дмитрий. Восстанавливал дверцы и чинил полки. Книги бережно в несколько стопок лежали на столе.       — Он пришел сюда, чтобы взять почитать, — шепотом сказала медсестра за спиной, пока Лэйн завороженно наблюдала за мужем. — Стал такой недовольный, что книги нехорошо лежат, шкаф плохой. Приказал принести ему инструменты. Ну мы не стали отказывать — такой прогресс! — а наши следили. Он и кресло тебе починил.       Медсестра благоразумна отошла в сторону, а Лэйн аккуратно постучала по дверному косяку, обращая на себя внимание. Дмитрий повернул голову через плечо, мазнул коротким взглядом по ней и тут же отвернулся, продолжая прикручивать что-то к дверце.       — Вы все время говорите про своего мужа, — по-прежнему со спины; встал на ноги, поднимая и шкаф. — Что ж он до сих пор не сделал такое простое дело?       Сердце билось так быстро, что ныли ребра. Неловко пожав плечами, когда Дмитрий повернулся к ней, сказала, глядя куда-то в сторону:       — Он далеко.        Мужчина на это ничего не ответил. Подошел к столу и за раз сгреб в охапку все книги, лежащие на верхней полке. Лэйн спешно подхватила другие, пришла к нему, неспешно расставляя их на нижнем ряду.        «— Одни мужья переживают, что жена в ночное время слоняется непонятно где, а я переживаю, что ты глубокой ночью сбиваешь себе режим, опять что-то читая, — с мягкой улыбкой сказал Дмитрий, откладывая снятую фуражку на полку в коридоре.        Неспешно зашагал по махровому ковру, такой статный и сильный в парадной военной форме, и нежность в его глазах, обращенная к супруге, покрывала девушку сотней мурашек.        Вчера полковник лично собрал ей новый дубовый шкаф со стеклянными дверцами — большой, на всю стену, — чтобы личная библиотека Лэйн была сосредоточена в одном месте и упорядочена. Весь вечер, который плавно перешел в ночь, она расставляла свои бесценные сокровища.       Девушка, однако, сразу отвлеклась, стоило Дмитрию подойти ближе, чтобы его обнять. Крепко, нежно и очень трепетно. Уткнуться носом в крепкую шею, жадно вдохнуть родной аромат, сжать густые волосы на затылке. Прижаться щекой к его колючей щетине, почувствовать силу и ласку мужских рук, вернуться домой.        — Ужин готов.        — И сидеть со мной ты не планируешь, да? Есть дело интереснее, — властно сжал тонкую талию, поглаживая по волосам.       — Мне осталось немного, — с беззлобной улыбкой.       — Давай я помогу.        — Помоги. Разложишь подаренные тобой книги, как чувствуешь».       Когда с расстановкой было покончено, возвышающийся над ней Дмитрий сделал несколько шагов назад. Лэйн, с трудом сглотнув ком в горле, быстро проморгала и обернулась вслед.       — Странное чувство, — отстраненно сказал он.       Она молчала, не спутывая его мысли.       — Будто такое когда-то было.       Девушка поджала губы. Перевела взгляд к окну — над городом все еще кружил снег.        — Прогуляемся? — спросила вдруг.       Дмитрий проследил за ее взглядом и немного погодя коротко кивнул головой.       Безжизненный сад и пустой фонтан встретили их спокойной тишиной. Лэйн шла терпеливо-медленно, не сосредотачивая внимание Дмитрия на том, что он, как раньше, больше не мог идти быстро и твердо. Покрытая тонким слоем льда дорога позволяла естественно сократить длину шагов, быть более осторожным. Мужчина молчал, глядя горделиво вдаль, а Лэйн впервые была относительно расслаблена.       С их первого разговора прошло две недели. Дмитрий отныне спал дольше и крепче, чаще выбирал из предложенных блюд те, которые с утра готовила для него Лэйн, пытался даже чем-то себя занять. В такие часы его приводили к новому психиатру — они играли в шахматы, порой читали каждый свое в тишине, пили кофе. Девушка ненавязчиво подталкивала его на различные разговоры и шаг за шагом упрямо направлялась к цели. Обсуждала с ним или различные модели часов — то, к чему бывший генерал питал особую слабость, к раритетным в частности, говорила о музыке — жизнь в Америке привила Дмитрию вкус к джазу, и в течение жизни он трепетно собирал пластинки к своему граммофону: его Лэйн принесла из дома, «раздражая» воспоминания мужчины. А еще два дня назад купила собаку.        Главный врач больницы был, конечно, крайне недоволен, но потеплевший взгляд Дмитрия стоил любых неудобств. Маленький щеночек бигля за столько месяцев раскрыл улыбку на губах мужчины — он даже подержал его на руках. Теперь Лэйн разрывалась на два дома, потому что щенка никак нельзя было оставлять в одиночестве надолго.        И во время одного из таких «сеансов» пригубила с генералом виски. Его тихий, но такой искренний смех, когда она украдкой доставала бутылку, бегала смотреть кого-либо в коридор, а после спешно чокнулась с ним, был высшей наградой. Сделав небольшой глоток, спустя время Дмитрий расслабился, а Лэйн с трепетным волнением смотрела, как менялся его взгляд — практически такой же осознанный и глубокий, как было всегда. Он пребывал в воспоминаниях, которые, девушка надеялась, наконец собирались воедино.        Прогресс был не столь значительным, но породил надежду. Дмитрий периодически мог рассказывать что-то о своем прошлом, обсуждать ту или иную тему. Себя — такого, каков он есть сейчас — вспомнил и, кажется, воспринимал. Обычным мужчиной, у которого были свои предпочтения, желания, вкусы. Ей казалось, раньше Дмитрий со стороны так на себя никогда не смотрел… Лишенный тяжелого груза ответственности и бесконечного напряжения, сейчас Дмитрий просто был. Ей казалось, что она влюбилась в мужчину вновь.       Неспешно прошли к одинокой лавочке. Присели, разглядывая голые деревья под затянутым небом. Снег большими хлопьями медленно опускался на землю. Некоторое время они молчали, сохраняя все ту же дистанцию.       — Как вы себя чувствуете? — осторожно спросила.        Дмитрий немного погодя слегка повернулся к ней.       Вперив взгляд в сцепленные в замок пальцы и упираясь локтями в колени, он тихо, но твердо ответил:       — Лучше.       Лэйн затаила дыхание. Не моргая смотрела на него, видела, как он обдумывал что-то, вспоминал.       — Раньше в голове была пустота. Это убивало изнутри. Я точно знаю, что такого быть не может. Мне казалось, вокруг лишь кромешная тьма.        Дмитрий ближе повернулся корпусом и сдержанно улыбнулся.       — Но с вами я стал вспоминать.        Одобряющая, но покрытая трещинами улыбка исказила мужские губы. Он словно пытался поддержать Лэйн.       — С вашим появлением тьма рассеялась. Я даже вижу вас в конце пути. И вспомнил, что всегда любил первый снег, — в подтверждение раскрыл широкую ладонь, позволяя снежинкам касаться горячей кожи и постепенно таять.        Девушка отвернулась от него. Пелена перед глазами застилала взор, ускоряла сердцебиение. С трудом удерживая себя в руках от позорного плача, она задержала дыхание.        — Я вспомню вас… — мотнул головой, — тебя. Я обещаю. Верю, что твой муж. Но пока это осознание от меня ускользает. Из-за чего-то по-прежнему больно.       И вновь закрылся, нахмурив брови. Потемнели, подобно мрачным тучам на небе, голубые глаза. Разговор был окончен.       Лэйн поделилась текущей ситуацией с главным врачом. Мужчина, сам переживая из-за них двоих, волнительно привстал с кресла и принялся мерить кругами кабинет. Дорога близилась к концу.        Теперь девушке оставалось отпустить Дмитрия на встречу с самыми главными воспоминаниями. Врач как можно мягче, видя ее удрученное состояние, принялся объяснять, что теперь сознание генерала свободно, он открыт к восприятию, а значит, то, что он так долго блокировал, выйдет наружу. Сейчас главной задачей Лэйн будет ни в коем случае не вмешиваться. Они плавно снизят дозу лекарств, чтобы сознание работало самостоятельно, обострилось, вспомнило. Главный врач с трудом выпроводил девушку из больницы, просил ее занять себя чем-то ближайшие несколько дней.        «Пока сильна ты, силен и я. Пока сильна ты, силен и я. Пока сильна ты… — рвано выдохнула, в тревоге покидая больницу, накрытую ночью, — силен и я».         Мысли о Дмитрии привели ее, уставшую и ослабленную, по покрытой льдом дороге домой. Кутаясь в огромное мужское пальто с пакетом продуктов на перевес, она прятала нос в скрещенном воротнике и очень аккуратно наступала.        С тихим щелчком открылась входная дверь. Девушка, с облегчением поставив продукты на пол, включила свет под довольные визги Дружка — первое, что пришло на ум; временная кличка — и опустилась перед щенком на корточки. Ласково погладила маленькое существо, взглянула вглубь дома, мрак которого разгонял только тусклый свет с улицы. Было так тихо — болезненно-одиноко, пусто, печально. Внезапно задышала чаще.        Заблестели черные глаза. Дружок, подставляясь под ладонь своей хозяйки, крутился на месте, виляя хвостом, желал обратить на себя внимание. А Лэйн, испытывая жар от долгого нахождения в крайне теплом пальто в отапливаемой квартире, почувствовала подступающий к горлу ком. Поджимая скривленные губы, заплакала, поднимая на руки счастливого щенка.        Присела на пол прямо в пальто, выпрямляя затекшие ноги, и прижимала к себе, шмыгая носом, нового члена семьи. Тихий плач постепенно перерос в надрывный, горестный, и вместе с тем был для нее исцеляющий. Дружок извивался в руках поначалу, а сейчас притих, положив мордочку ей на плечо, обнимал. Лэйн тянулась к долгожданному теплу, не переставая прижимать к себе щенка, и жалобно плакала. Надежда пустила корни в слабое сердце, заставило его биться, тянуться к свету, не молчать. Вся тоска, боль пережитого и глубокое потрясение выходили наружу слезами, исцеляли кровоточащие раны.        Дружок вновь задвигался в ее руках, побудил хозяйку не с первого раза встать на ноги. Она, все еще плача, повесила пальто в шкаф, взяла с пола пакет и прошла на кухню. Пока щенок терпеливо ждал ее угощений, разложила продукты и дала маленькому еды, обновила воду. Затем, посидев в тихой кухне на краю углового дивана, впитывая в себя ночную тишину дома, впервые за долгие месяцы позволила звукам наполнить некогда счастливое место ее семьи.        Включила на кухне телевизор — на случайном канале играла какая-то передача, поставила чайник. Пока вода нагревалась, прошла по квартире и везде включила свет. Осматривая каждый угол, будто впервые, мысленно набросала себе план работы и вернулась на кухню, чтобы заварить чай. Отварила макароны, нарезала овощи и прошла в зал. Сидеть на огромном пыльном диване было несколько неловко, однако, не обращая внимания, из нужды покушала и направилась в кладовку, вытаскивая многочисленные коробки. Вспомнив, что сначала хотела вымыть везде полы, поставила их на диван, а сама ушла за шваброй и тазиком с водой и тряпкой.        Всю ночь, чувствуя странный прилив сил, Лэйн убиралась. Большая четырехкомнатная квартира, уют и покой которой забрала война, а затем потеря Дмитрия, постепенно возвращала свою жизнь. Она вернула все предметы интерьера, сувениры, декор — все, чем украшала их общий дом. На этот раз расставила по-новому. Убрала все осколки, заново повесила картины, каждой вещи нашла свое место.  Мысль о скором возвращении любимого вдохнула в нее жизнь. С особой нежностью и любовью она ставила их семейные фотографии — со свадьбы, средкого для них двоих отдыха, обычных непримечательных вечеров, — привела в порядок его гардероб, навела уют.        С первыми рассветными лучами в квартире воцарилась жизнь. Новая, не оставившая ни осколков, ни печали, ни горя. Понимая, что долгие сутки только начались, а сна совсем не было, Лэйн быстро переоделась, укутывая Дружка в свое пальто и теплый плед, и отправилась на кладбище.        Когда в городе начался рабочий день, она купила щенку все необходимые вещи и игрушки, поставила нужные прививки. Ведомая одним желанием скоротать время, несколько часов провела в работающем торговом центре, бесцельно слоняясь, зашла в книжный магазин. Некое подобие улыбки появилось на бледном лице, когда оставшаяся часть аванса на неделю вперед была потрачена на книги, а она, удерживая их в одной руке, а щенка — в другой, поскальзываясь, шла к машине.        Вечер не отвлек ее и облегчения не принес. Она вновь собралась, одела Дружку новую меховую куртку, постелила ему теплый плед на заднем сидении автомобиля и ехала куда-то очень долго.        На выезде из города работало неприметное, но очень уютное кафе. Лэйнзаняла место в самом углу, заказав любимые блюда Дмитрия, и раскрыла книгу. Новую, говорящую что-то о любви. Наверное, он бы очень удивился… Но часы плавно сменяли друг друга, щенок спал на ее коленях, а у книги заканчивались страницы. И стоило остановиться на несколько минут, ее накрыло с головой.       Под утро, не чувствуя сил, она плакала, когда переступила порог больницы еще темной глубокой ночью. Плакала от усталости, волнения… От надежды. Превозмогая себя, чтобы не нарушить данное главному врачу слово, разрываясь от неизвестности, Лэйн прошла к себе в кабинет.       Здесь хранился запах Дмитрия. Его тепло, тихий осторожный смех, печальный взгляд. Она, задыхаясь, долго металась по комнате, переживала. Сердце, испуская последние вздохи, уже не находило сил в молитве Господу.        С черных глаз текли горькие слезы. Лэйн закрыла лицо руками, впуская ледяной утренний воздух, и тяжело опустилась в кресло. Силы стремительно покинули ее, и впервые за полгода она уснула крепким беспробудным сном.  

***

        Сквозь чуткий сон замерзшего тела коснулось тепло шерстяного пледа. Лэйн, пытаясь устроиться на узком кресле, когда лопатки и согнутые колени заныли от длительного неудобного положения, крепче обняла себя за плечи. Запах любимого мужчины обволакивал ее, возвращая давно забытое чувство безопасности и спокойствия; она отказывалась просыпаться.        Там, во сне, были родные объятия Дмитрия — нежные, любящие и очень бережные. Она чувствовала его ласку и покой, которые он передавал и ей. Там он ее берёг…        Кажется, Лэйн плакала из-за окончательного вердикта ее бесплодия. Старалась быть, как и всегда, сильной, но чувство вины и безысходности затапливали с головой, стоило вспомнить, как Дмитрий хотел детей, — большая семья была его юношеской мечтой. Первые годы брака он это не обсуждал: девушка заканчивала ординатуру и начинала свой путь врача-хирурга. Следующие годы, когда Лэйн заподозрила неладное, во всем ее поддерживал и никогда не обижал. Искренне и очень трепетно объяснял, что она его семья, а все остальное — неважно. Если Господь не желает, чтобы в их семье были дети, он принимает Его волю.        Или же Лэйн плакала из-за потерянного украшения — того самого, который Дмитрий подарил ей в честь помолвки. Инкрустированный сапфирами золотой браслет пропал из поля зрения совершенно случайно и при загадочных обстоятельствах. Девушка долго корила себя за неосмотрительность и небрежность, ходила мрачнее тучи несколько дней. Строгий, жесткий полковник, преображающийся рядом с любимой, терпеливо сносил ее настроение и пытался мягко разузнать ситуацию, а после нежно целовал ее заплаканное лицо, укрывал от жестокого мира в своих объятиях. «Это браслет от тебя, Дмитрий, — шмыгала носом, — он важнее всего мне на этом свете». Мужчина тихо рассмеялся, а на следующий день подарил ей красивые каплевидные серьги с такими же яркими сапфирами.        Но теперь ей было тепло не только во сне — оно обнимало ее худое осунувшееся тело, заставляло дышать полной грудью, жадно насыщаясь запахом чистоты и хвои. То было столь реалистично, что породило слезы, оседающие на дрожащих ресницах. Наполняясь счастьем прошлого, от которого осталась лишь зияющая дыра, они катились по щекам, орошая неровную кожу, но вдруг были остановлены теплой ладонью.        Болезненно заныло сердце. Понимая, что наваждение выталкивает ее прочь, прогоняет, чтобы вернуться в такую морозную действительность, спустя время Лэйн с трудом разлепила глаза — ее встретил тусклый рассвет, причудливыми полосами расходящийся по белому потолку. Слева от себя в области предплечья ощутила давление.        Поначалу сознание вернуло ее домой. Дружок таким образом обращал на себя внимание, бодаясь о хозяйку. Стены больницы и тяжелый сон в кресле вернули ее обратно; мучительно медленно, чувствуя на себе остатки болезненного состояния, она повернула голову влево — в ее предплечье утыкалась густая смоляная макушка.        Ровные мощные плечи были расслаблено опущены, затянутые в обтягивающую черную водолазку. Он сидел на коленях перед креслом, в котором спала она, и сливался с утренней, обнажающей душу тишиной.       Девушка, потеряв грань между сном и действительностью, с трудом разомкнула обветренные губы и едва слышно прошептала:       — Дмитрий?..       Мужчина медленно поднял голову. Осознанный взгляд ледяных голубых глаз встретился с ее, оттеняемым сиреневыми сумерками. Смотрел долго, внимательно, с обезоруживающей ясностью и печалью.       Словно сам боялся потревожить тонкий лед, на который вышел, лишь бы дойти до своей любимой.  Лэйн протянула дрожащую ладонь из-под колючего пледа к лицу Дмитрия. Коснулась гладко выбритых щек, провела большим пальцем по шраму над губой — словно проверяя свою желанную явь, — осторожно коснулась жесткой пряди волос, медленно запуская пальцы в их копну. Лежала, практически не дыша, не верила, что любимый напротив нее настоящий.        Дмитрий бережно вложил ее ладонь в свою, накрывая второй рукой, а после бережно поднес к губам, поцеловав. Прижал тыльной стороной к своей щеке, дышал ее запахом — ненавязчиво-глубоким, желанным, нужным. И ни на миг не отводил взгляда.        — Правда ты?.. — сбитым шепотом сквозь слезы.       — Я здесь.       Ответ был полон дрожи и печали.        — Обними меня.        Пелена застилала взор. Тяжело привстала, чтобы Дмитрий мог сесть рядом, но он, поднявшись, бережно поднял ее на руки и с ней опустился в кресло. Вытянул затекшие ноги девушки, укутал пледом, а сам, опираясь о спинку, положил ее голову себе на грудь. Как и всегда, ласково, мягко гладил по волосам, крепко-крепко обнимая любимую.        Мерно билось сердце генерала, ровным было дыхание. Нежно накрыв большой ладонью ее макушку, невесомо целовал волосы, лоб, закрытые веки. Терпеливо смахивал со щек горькие слезы. Лэйн обнимала его так крепко, что причиняла себе боль, растягивая мышцы рук, пыталась вжать его в себя, слиться с ним воедино, ощутить настоящее. Дмитрий, почувствовав ее мысли, бережно приподнял девушку, позволяя ей уткнуться носом в его шею, зацепиться крепче, вдохнуть глубже.        Она бесшумно плакала. Без конца, надрывно и очень горько, комкая ткань мужской водолазки. Сердце разрывалось, не в силах осознать масштаб обрушившейся на него божьей милости. Она боялась, что это предсмертная агония, когда душа не выдержала разлуки и болезни, что это марево ее воспаленного сознания, наваждение, которому придется обнажить уродливую жизнь, где Дмитрий по-прежнему мучается, а она терпеливо его ждет.       — Я здесь, родная… — ласково гладил по спине, прижимаясь щекой к макушке. — Я вспомнил.          Они пришли домой. Стены надежной крепости встретили его привычным порядком и уютом. Дмитрий разулся и медленно пошел в спальню, не оглядываясь по сторонам; Лэйн осталась ждать его на пороге, когда Дружок подбежал к ней и стал радостно приветствовать хозяйку. Она взяла его на руки, и щенок притих в нежных теплых объятиях. Через некоторое время, удерживая в руке маленькую коробочку, он молча обулся и вместе с ними покинул квартиру.        Не желая беспокоить покой мертвых, Лэйн остановила машину возле ворот кладбища. Укутав Дружка в полах своего пальто, она взяла букет фиолетовых вечных цветов и вышла из автомобиля — в руках Дмитрия выделялись пестрые, насыщенно-синие цветы. Такими были выразительные глаза Анны. Навстречу ее могиле шли медленно, не спеша. Снег хрустел под их ногами, обозначая каждый сделанный шаг, прокладывал дорогу тем, кто, возможно, однажды давно здесь заплутал. Оба молчали.        С наступлением зимы держать порядок уже было необязательным, однако на ее могиле был убран снег и расчищена дорожка. Уголки губ Дмитрия дрогнули в благодарной, печальной улыбке. Они прошли внутрь и, держа перед собой свои цветы, одновременно взглянули на Анну.        Девушка встретила их твердым, глубоким взглядом. Несмотря на улыбку на пухлых губах, глаза ее блестели сталью, амбициями и силой. Даже сейчас та, что навсегда ушла в бессмертие, смотрела на них властно, уверенно, запрещала слабость. И Дмитрий, горько, но трепетно улыбнувшись, наклонился над могилой, чтобы воткнуть в ледяную землю синие цветы.        Когда Лэйн опустилась следом, чтобы поставить рядом свои, фиолетовые, мужчина вытащил из кармана дубленки несколько конфет. Положил на угол могильной плиты, мягко улыбаясь своим мыслям. Коснулся подушечками пальцев ее холодной фотографии, погладил портрет, передавая все свои любовь и глубокую привязанность старшего брата. Отступил на пару шагов, возвращаясь к Лэйн. Нарушил долгую тишину, не переставая смотреть на сестру.       — В мире, где нет ничего постоянного, я всегда знал, что у меня есть Анна. Я обязан вернуться, где бы я ни был, потому что знал — она ждет меня. Чтобы прочитал сказку, ведь ей нравится мой голос… — ненадолго замолчал. — Нравился… кхм. Потом — чтобы на мне учиться плести косички и злиться, что у брата короткий волос. Чтобы непременно забрал со школы и купил что-то вкусное. Чтобы научил математике и драться против обидчиков. Чтобы поддержал перед экзаменами и сводил в кино. Чтобы выбрал вместе с ней платье на выпускной и подал заявку в университет мечты. Чтобы был рядом.        Девушка стояла ровно, не шелохнулась, даже когда нос ущипнули подступающие слезы, а сердце безжалостно рвали на лоскуты, разрешая суровой зиме сквозняками гулять в грудной клетке. Стояла и внимательно слушала, печально рассматривая Анну и представляя их жизнь в голове.       — Я вложил ей половину своего сердца, чтобы всегда оставаться человеком. Я был… я был непогрешимым для нее. Любимым старшим братом, которого в какой-то момент она начала смущаться, чувствовать неловкость. Потому что хотела быть еще лучше, быть со мной наравне. Так она говорила. «Хочу соответствовать тебе, Дима».       Низкий спокойный голос утонул в сдавленном шепоте. Лэйн молчала, позволяя мужчине глубже выдохнуть морозный воздух, остудить горящую огнем горя и тоски душу.        — Ты срастила мое сердце, Лэйн. С тобой оно вновь стало полноценным, познало счастье и любовь. Зная, что у меня есть вы, я чувствовал себя всесильным. А потому не смог принять, что… над смертью я не властен. Что Анна причинит мне такую боль, заберет с собой половину сердца.        Дмитрий плакал, но держался на ногах твердо. Принимал. Отступал.       — Когда я только поступал в академию, мне предстояло принять спорное решение. Одно из первых. Чувство того, как было правильно, стояло против того, как того хотелось. Червоточиной в сердце оно стачивало мои чувства. И тогда Анна сказала, — его голос обрел стальные нотки: — «Ты несешь ответственность только за принятые тобой решения. Над остальным ты властен быть не можешь, а потому не возлагай на себя пустую в своей тяжести ношу».       Он выдохнул, и пар быстро растворился в морозном воздухе.       — Аня приняла свое решение. Я… я принимаю его.        Еще один выдох. Горький и невыносимо тяжелый.        — Ослушалась приказа… — разбито усмехнулся, грубо утирая слезы, которые щипали влажную кожу. — Только попадись мне на глаза.        Достал из кармана ту самую небольшую коробочку — это было колье с большим сапфиром. Как цвет глаз Анны.       — Не успел подарить, — вырыл в сырой, не поддающейся земле возле надгробия маленькую ямку, вложил украшение туда, закопал. — Носи с удовольствием, где бы сейчас ни была.         Они ехали домой. Дорога пролегала через бескрайнее белоснежное поле, не побеспокоенное ни одной живой душой. Дмитрий, наблюдающий за видом с окна, тихо сказал:       — Остановимся?       Со звонким, исцеляющим хрустом по высоким сугробам они ушли вглубь поля. Остались один на один со всем миром. Мужчина, смотря вдаль, взял любимую за руку и сказал:       — Я всегда чувствовал твое тепло. Оно согревало меня, освещало тьму. Но пару дней назад, когда ты не пришла… Они вернулись ко мне. Я был уверен, что заплутаю вновь, боялся просыпаться. Но в ту ночь я увидел тебя. Твой яркий свет. Никогда не ощущал такой силы… Я знал, что должен идти тебе навстречу. Должен бороться. Отчаянное желание дотянуться до тебя вывело меня из тьмы. Мне стало тихо. Я заставил себя вспомнить.        Лэйн не смогла сдержать слез. Смотрела в его глаза, в которых трещины души затягивались, зарождался живой блеск. На осунувшемся лице появился морозный румянец…       Генерал, снимая кожаные перчатки, нежно обхватил ладонями ее влажные щеки. Молча смотрел, смахивая большими пальцами капли, и в его взгляде таилась отчаянная, преданная до самого конца любовь.       Безмятежный лес, усыпанный снегом, величаво держал в своих объятиях утреннюю тишину. Дмитрий раскрыл полы своего пальто, укутывая в него свою любимую. Лэйн, прижимаясь щекой к теплой груди, обвила широкую талию ледяными ладонями. Так и стояли, слушая биение сердца друг друга.        — Ту девочку звали Эрика? — тихо спросил он.        — Да.       Мужчина замолчал, но Лэйн все понимала и без слов.       — Ей четыре года, родилась первого марта. Мама девочки — этническая японка, но прожила всю жизнь во Владивостоке. Папа — сын американца и русской, жил в Новосибирске, куда ее мама приехала на заработки.        Не видела, как мягко улыбнулся Дмитрий. Лэйн продолжила:       — Эрика хорошо рисует и твердо отстаивает свою позицию. Упрямая, как барашек, и начатое всегда доводит до конца. Быстрее всех в группе научилась читать, писать и отвечает на все вопросы. Скучает по Анне и знает о тебе.        Почувствовав, как напряглось тело мужчины, она нехотя разорвала объятия и посмотрела ему в глаза:       — Дядя Дмитрий — герой и кумир тети Анны. Любит командовать, много кушает, любит снег, вкусно готовит. Самый лучший брат, надежный друг и любимый человек.        Конец затерялся в глухом шепоте, скованный подступающими слезами. Вместе с тем девушка крепко держала Дмитрия за руки и не прерывала зрительного контакта. Он молчал, не желая задавать бессмысленного вопроса.        — Обо мне тоже рассказали, — шмыгнула носом. — Красивая и очень умная тетя, единственная любовь дяди «на всем белом свете». Много читаю, лечу людей, люблю танцевать и пить крепкий чай без сахара.       Немой вопрос в глазах встретили твердым ответом. Они улыбнулись друг другу. Разбитые, чудом уцелевшие, отчаянно желающие быть рядом и получить надежду прожить друг с другом заново. Только теперь не одним.       В подтверждение их крепких объятий весело по полю побежал Дружок.