Правила и исключения

Дорога к Сан-Мигелю вилась узкой лентой сквозь выжженные холмы. Горячий ветер швырял в лобовое стекло песок и пыль, а на горизонте уже маячили первые дома — низкие, приплюснутые солнцем, будто приклеенные к земле. Город выглядел слишком тихим, рафинированным, и это не сулило ничего хорошего. Джек чувствовал, как внутри нарастает беспокойство: подобная тишина редко бывала простой случайностью. Он не хотел рисковать — особенно, ведя с собой наживку. Не раньше, чем убедится, что Валек не оставил там ловушку. Он стиснул руль, глядя на приближающиеся крыши и покосившиеся кресты. Рядом в кабине молчал Адам. Сзади, в другой машине, ехал Монтоя с двумя пасажирками на борту. — Разъедемся у площади, — коротко бросил Джек в рацию, зная, что у напарника подключена гарнитура и он говорит прямо ему в ухо. — Я с падре — к церкви. Ты остаёшься с ними. — Принято, — ответил Монтоя по рации, не задавая лишних вопросов. Машины замедлились. Джек выскочил из кабины, подойдя к джипу, где сидел друг. Тот уже открывал дверь, когда босс кивнул на сиденье: — Если что-то пойдёт не так... — он потянулся за сигаретой, чиркнул зажигалкой, затянулся. Дженни смотрела в окно, отвернувшись, Катрина — на неё. — Знаю, знаю. — Монтоя криво усмехнулся, выходя. — Беги, прикрывай, не геройствуй. У меня не первый день работа такая. Джек хмыкнул и одобрительно хлопнул его по плечу. Взгляды пересеклись — коротко, жёстко. Понимание без слов. Через минуту перекура машины разошлись, свернув в разные стороны. Пыльное марево дороги тянулось вперед бесконечной лентой, мотор гудел глухо, убаюкивающе. Энтони вёл молча, прикидывая какое место сделать остановкой, где хоть пару часов не тронет никто. Пыльная обочина, дешёвый мотель с покосившейся вывеской и облупленными номерами на дверях. Энтони припарковался, заглушил двигатель. Плечи саднило усталостью, мысли путались, скатывались в раздражение. Спустя пару минут и несколько бестолковых наиграно-любезных фраз в его кармане лежал ключ от дешёвого номера. Он коротко махнул девочкам: за ним. Катрина вяло поковыляла за ним, с глазами затянутыми пеплом. Дженни — тенью за его спиной, тихая, ссутулившаяся. Дверь мотеля поддалась с хриплым скрежетом. Запах внутри был знаком, в таких злачных местах серость пахла одинаково: сырость, тлеющий пластик, прелая бумага. Шторы выгорели до бесцветности, ковер напоминал шкуру старого зверя, кондиционер гудел лениво и бесполезно, как задыхающийся старик. Тело отказывалось расслабляться, даже зная, что это остановка как минимум до вечера. Сначала он уложил Катрину. Перебросил её через плечо, донёс до кровати, аккуратно, но жёстко уложил. Надежно закрепил верёвки, так, как учили, — запястья, лодыжки. Не из жестокости, а из необходимости. Она выглядела безобидной, почти неживой, но Монтоя слишком хорошо знал: эта фаза обманчива. Лицо у неё было мёртвенно-бледное, губы сухие, под кожей следы напряжения, которое копилось где-то внутри. Она не спала. Просто лежала, как капкан в траве. Потом он подошёл к девочке. Не глядя, сунул ей в руки тонкую книжку с картинками — что-то вроде старого комикса, подобранного на ресепшене отеля. Не произнёс ни слова, просто протянул, будто отдавал приказ. Она взяла, села в потертое кресло, поджала ноги. Открыла первую попавшуюся страницу и начала перелистывать, даже не пытаясь читать, листала механически, лишь бы занять руки. Монтоя задержался взглядом на ней. Всё лучше, чем сидеть и лупить глазами в окно, если вдруг этот ублюдок решит снова пролезть к её мозгам. Убедившись, что все в порядке, он опустился на диван. Сел вразвалку, устало вытянул ноги, закинул их на облезлый журнальный столик. Сигарета медленно тлела в уголке рта. Вроде бы расслабленный, ленивый, но на самом деле он слушал. Каждый скрип, каждый вдох. Он всегда слушал, даже когда молчал. Монтоя чувствовал, как обстановка в номере медленно, но настойчиво проникает под кожу. Всё в этом месте раздражало: духота, гул, рябь на экране, тишина и ожидание босса. Он поднялся с дивана, потянулся, будто стремясь разогнать застойную тяжесть из плеч, подошёл к кровати, склонился над Катриной и без особого выражения на лице проверил её пульс, силу натяжения верёвок. Затем, сунув сигарету в угол рта и не выпуская её, бросил взгляд на Дженни. В его голосе не было ни тревоги, ни особой заботы, только краткая констатация: — Я отлучусь. Минут на пять. Если что — зови. Дженни не сказала ни слова, только кивнула едва заметно, как кивают взрослым, чтобы показать, что всё будет в порядке, даже если не будет. Монтоя вышел, не торопясь, дверь за ним щёлкнула, и комната погрузилась в новую, густую тишину. Прошло не больше пары минут, как Катрина открыла глаза. Веки распахнулись резко, безо всякой инерции, как будто внутри щёлкнул переключатель. Она просто лежала на боку, не двигаясь, но тело уже начинало вспоминать само себя. Сначала дрогнули пальцы. Медленно, неловко, будто движения отдавались глухо и издалека. Затем ожили плечи: чуть вздёрнулись, будто от внутреннего толчка. Голова повернулась в сторону, слишком плавно, слишком точно. Как у того, кто давно не делал этого, но помнил, как надо. Катрина посмотрела на Дженни. — Эй, милая… — прошептала она. Голос был хриплый, натянутый, как старая струна, потерявшая настройку. Дженни подняла глаза от книжки. Пальцы сжали обложку сильнее, будто инстинктивно хватаясь за знакомое. — Подойди… пожалуйста… — Катрина звучала тихо, слабо, жалобно. — Мне нужна твоя помощь. Дженни медленно соскользнула с кресла. Отложила книгу на подлокотник, и осторожно подошла к девушке на дистанцию в пару шагов. Её тело говорило больше, чем слова: она колебалась, хотела помочь, но внутри всё сжималось — охотники бы этого не одобрили. И она это знала. Катрина уловила её сомнение. Повернулась на спину, неторопливо, почти лениво. Её глаза — пустые, без зрачков — едва заметно блеснули в тусклом свете. Она глянула на Дженни из-под ресниц, будто изучая… и вдруг — рассмеялась. Смех вырвался неожиданно — сухой, хриплый, неуместный. Он был как царапина по стеклу. — Он чувствует тебя… — прошептала она. Голос изменился. В нём появилась густота и сила. — Он видит тебя, — девушка довольно улыбнулась. — Моими глазами. Знает, когда ты дрожишь. Слушает, как ты думаешь. Шепот потянулся, обволакивая, срастаясь с воздухом. Он был липкий, змеиный, почти шипящий. Дженни сделала шаг назад. Сердце забилось чаще, глухо и быстро. — Ты — его цель. Ты можешь молчать. Можешь прятаться. Но ты для него как маяк в темноте. Катрина дёрнулась. Верёвки натянулись, слабо заскрипели. — Охотники не понимают, кто ты, — голос её стал почти ласковым, с оттенком насмешки. — Они думают: ты просто ребёнок. Но мы-то знаем… Правда, подружка? Тело дпвушки вдруг напряглось. Она начала дёргать руками: резко, яростно, будто внутри пробудилась новая сила. Узлы затрещали, верёвки натянулись до предела. — Он ведёт меня, — выдохнула она. Голос стал ниже, жёстче, и то, что прозвучало следом, уже не было просьбой. Это была угроза. — Я передам ему тебя. Дженни резко всхлипнула, развернулась и метнулась к двери. Пальцы соскользнули с ручки, не найдя сцепления. Она дёргала за неё снова — судорожно, вслепую, в панике. Дверь распахнулась прежде, чем она успела что-то понять. На пороге стоял Монтоя. Дженни отшатнулась и сдавленно вскрикнула — короткий звук, вырвавшийся на вдохе. Она застыла у двери: побледневшая, дышала часто, рвано. Энтони замер, взгляд зацепился Катрину. Кровать ходила ходуном. Девушка извивалась в путах, хрипела, как будто кто-то давил ей на грудь. Верёвка на правом запястье сползла, кожа под ней побелела. — Что за… — Монтоя подскочил к кровати. — Чёрт! Он резко перехватил верёвку, дёрнул, затянул до скрипа. Вторую — так же. Его руки двигались быстро, слаженно, привычно. Внутри закипала тревога и… сожаление. — Катрина… — голос стал ниже, тише. — Что ты видишь? Что чувствуешь? Она смотрела сквозь него. Глаза стеклянные, мутные, как у старых мертвецов, которых давно пора было закопать. — Ответь, — повторил он сквозь зубы. Но её больше не было. Осталась только оболочка — дышащая, но пустая. Просто тело. Монтоя медленно выпрямился, провёл рукой по лицу. Его взгляд скользнул в сторону ребенка. — Пыталась вырваться, да? Та кивнула, едва заметно. Как будто этот жест мог что-то испортить. Монтоя кивнул в ответ. Тоже медленно. Без упрёка. Без оценки. Просто — как факт. Затем, будто вспомнив что-то, порылся в кармане жилетки и достал небольшой свёрток. — Лови. Маленькая упаковка цветных карандашей и тонкий блокнот. Он протянул их Дженни. Та взяла осторожно, обеими руками. Пальцы всё ещё дрожали. Её взгляд поднялся снизу вверх: настороженный, настойчивый, полный напряжённой, немой благодарности. — Спасибо, — прошептала она. Монтоя застыл. На миг. Будто не ожидал, что она вообще заговорит. Ответа не последовало. Он лишь коротко кивнул и, не глядя на неё, опустился на диван с долгим, вымотанным выдохом. Внутри уже накатывало раздражение. Не за то, что девчонка могла убежать. И не за Катрину, едва не сорвавшуюся. А за то, что позволил себе слабину. Он знал, Джек вздрючит его за это. Подумал об этом — и вдруг поймал себя на мысли, что это скоро не будет иметь никакого значения. Он снова посмотрел на Катрину. Она дышала, но не жила — и в этот раз он увидел в ней не угрозу. Не цель. Просто женщину. Хрупкую. Сломанную. И, чёрт бы её побрал, всё ещё опасную. Дженни тем временем рисовала. Без смысла, без остановки, просто скребла карандашом по бумаге, уцепившись за ритм. До самого возвращения Джека. К тому моменту в комнате стоял сухой, вязкий зной — мотель напоминал склеп. Никакого движения, никакого воздуха. Тишина, в которой даже мысль звучала громко. Монтоя всё ещё сидел на диване. В одной руке — потеплевшая банка колы, в другой — пистолет на коленях. Взгляд расфокусирован, пальцы напряжены. Щёлкнула дверь. — Чего такой кислый, Монтоя? — негромко и обыденно бросил Джек, входя. Он шагнул внутрь, захлопнул дверь за Адамом, поставил аптечный пакет на стол и подошёл к кровати. Катрина лежала без движения. Джек присел рядом, осторожно, с той настороженной аккуратностью, с какой садятся рядом с оружием, которое может вот-вот выстрелить. Он внимательно осмотрел лицо несчастной: бледное, с потрескавшимися губами. Он осторожно приоткрыл их большим пальцем — проверил зубы. Клыки ещё не прорезались, но уже на подходе. Едва уловимые контуры — как тени под кожей. Он кивнул себе: пока — чисто. Но долго она так не протянет. Джек бросил мимолетный на него взгляд через плечо на напарника: — Жива? — Была, — ответил тот. — Потом будто выдернули шнур. Что-то бормотала. — Что именно? Монтоя посмотрел на Катрину. Долго. Почти мягко, не с опаской. По-другому. — Ничего внятного, — выдавил он. — Бред. Джек провёл пальцами по её лбу — горячая, как костёр. Внутри всё сгорает. Он знал этот этап. До окончательной трансформации — день, может меньше. — Скоро сорвётся, — тихо сказал он. Ни вопроса, ни сомнения. — Знаю, — кивнул Монтоя и отвернулся, будто не хотел больше видеть. И в этот миг Джек понял, что цепь рвётся не там, где он ожидал. Он знал Монтою — тот был тверд, прямолинеен, всегда шёл напролом. А сейчас... он медлит. И это было хуже всех слов. Это было не то, что можно выразить словами — но Джек уже знал, чем такое заканчивается. Нужно было отвлечься. Он вернулся к аптечному пакету, достал бинты, антисептик, как оружие перед боем. Спокойно, молча. Как будто всё ещё под контролем. — Перевяжи ей руку, — кивнул на Дженни. Он отвернулся, взял сигарету и, не глядя ни на одного из них, вышел на воздух. Монтоя посмотрел на девочку. Помедлил. Потом встал, неохотно подошёл ближе и опустился на корточки возле кресла. Он не встречался с ней взглядом, не нависал, но сам факт его приближения заставил Дженни напрячься. Он вошёл в её зону, сократил дистанцию, а она к этому не была готова. Напряжение висело в воздухе, тонкое, почти неуловимое, как натянутая струна. Он не заговорил сразу. Взгляд скользнул по разложенным листам на её коленях — детским, неровным, но упрямым. Где-то пятна, где-то цвет, где-то только линии. Он указал пальцем на ближайший рисунок: бурое пятно с неровными краями, будто ноги и уши. — Это кто? — спросил он негромко, как бы между делом. — Лошадка, — ответила Дженни после короткой паузы. Голос — тихий, настороженный, но без вызова. Он едва заметно усмехнулся — не иронично, почти тепло. Как человек, который когда-то в прошлой жизни знал, как говорить с детьми, и вдруг вспомнил. — Допустим, — кивнул он. — А это? Он указал на другую фигуру — неловкую, но нарисованную с усилием. Корона, кривые плечи, что-то похожее на платье. Дженни взглянула, чуть нахмурилась, будто не сразу поняла, о чём речь. А потом — мельком улыбнулась. Мгновение. Почти неуловимо. — Принцесса. Он кивнул, как будто эти два слова напомнили ему, что перед ним просто ребёнок. Не приманка для Валека — а настоящая девочка, с внутренним миром, в котором всё ещё есть место для лошадей и принцесс. Он перевёл взгляд к краю рисунка. — А это кто? Там, на бумаге, угадывался силуэт — чёрный, целиком заштрихованный. Без черт лица, без намёка на глаза или рот. Тень. Очертания фигуры были неровные, как будто нарисованы в страхе или с дрожащей рукой. Он и так знал, кто это, но хотел услышать, как она это назовёт. Дженни не ответила, отвернулась. Как будто один взгляд на это пятно вновь толкнул её туда, откуда она только что выбралась. Монтоя не настаивал. Только мягко, чуть тише: — Ладно. Тогда смотри. Он протянул руку к ней. Открыл ладонь. — Дай карандаш. Дженни, немного поколебавшись, молча выбрала один и вложила в его руку. Энтони взял лист, положил на колено. Несколько секунд просто сидел, будто выбирал, с чего начать. — Вот тут… это я, — сказал он, и вывел простую фигуру с широкими плечами. Немного карикатурную. — А это — Джек. С его вечно хмурой рожей, — добавил, дорисовывая квадратные брови и угловатый подбородок. Он ткнул пальцем в получившийся портрет. — Так ведь уже не страшно, принцесса? Он почувствовал перемену. Лёгкую, как вздох. Она замерла, потом — сдвинулась. Где-то в уголке губ появилась едва уловимая улыбка. Он поднял взгляд и на миг их глаза встретились. Дженни действительно улыбалась. Без напряжения. Без страха. Впервые. — Подаришь мне это? — спросил он, не изменяя интонации. Она кивнула. Коротко, но серьёзно. Монтоя аккуратно сложил лист, сунул его в нагрудный карман рубахи, как нечто ценное. Только тогда Дженни заметила, что у него в руке — бинты и антисептик. Улыбка исчезла. Всё внутри, что только-только размягчилось, снова сжалось. Она вжалась в спинку кресла, взгляд стал настороженным. — Давай, — сказал он спокойно, будто ничего не произошло. — Пора сменить повязку. Он замолчал, а потом добавил с неохотной прямотой: — Я был резок тогда. На шоссе. Извини. Сейчас аккуратно. Если будет больно — скажешь, ладно? Он взял её руку. Осторожно, будто держал нечто хрупкое. Начал разматывать старый бинт — слой за слоем. Где-то он прилип к коже, отлипал с мягким хрустом. Монтоя действовал неспешно. Почти сосредоточенно. Рана была воспалена, но не опасно, восстанавливалась. Это обнадёживало. Он пропитал ватный шарик жидкостью, начал обработку. И вдруг — что-то изменилось. В нём что-то незаметно сдвинулось. Не мысль — импульс. Как будто в теле, где-то на границе памяти и плоти, вдруг щёлкнул невидимый замок. Аромат, еле уловимый, тёплый, густой, потянулся к нему. Как будто воздух в комнате стал тяжелее. Не жарче — насыщенней. Он вдохнул почти машинально и понял: чувствует кровь. Не голод, а животный инстинкт, что давно сидит в глубине, почти забытого, почти вытесненного. Но сразу за этим ощущением — резкий, внутренний стоп. Что-то было не так. Глубже. Многоуровневее. Словно за каждой каплей, каждым теплом в её пульсе прятался ещё один импульс. Как будто он дотронулся до воды, чья гладь обманчива, а внизу не ил и не камень, а второе дно. Бездна, холодная и чёрная, и, вот в чём ужас, не чужая. Он чуть нахмурился. Пальцы сжали её запястье чуть крепче, ладонь потянула её руку к себе — не рывком, нет, а просто ближе, как будто тело требовало ответа, которого сознание ещё не осмелилось сформулировать. Дженни вздрогнула, её взгляд мгновенно метнулся вверх — в его глаза. Потом — вниз, на его руку. На повязку, намотанную на локоть. Дальше — на Катрину. Её тело по-прежнему лежало на кровати. Энтони видел — Дженни всё поняла, раскусив его печальный секрет. Она не отпрянула, не дёрнулась. Только нахмурилась, словно увидела в собеседнике нечто неожиданное, но объяснимое. Ему стало невыносимо под этим прямым упрямым взглядом исподлобья. Мужчина отвёл взгляд, резко, но всё же аккуратно вернулся к перевязке. Работал молча, быстро. Перебинтовал, подтянул плотнее, обмотал туго, прижал узел, чтобы не расходился. — Вот и всё, принцесса, — сказал он, не поднимая взгляда. Голос прозвучал сдавленно, будто в нём застряло больше, чем он хотел показать. И было не ясно — про повязку это он сказал, или про то, что теперь между ними. Дверь открылась с мягким щелчком. Джек вошёл — без паузы, и ему хватило взгляда, чтобы понять, что воздух наэлектрилизован. Слишком тихо. Слишком ровное дыхание. Детский взгляд был прикован к Монтое, цепко, слишком внимательно. Он знал этот взгляд, видел на засадах в глазах своих парней, в зеркале. — Энтони, — спокойно, будто между прочим. — Кинжал в багажнике. Принеси. Монтоя кивнул, поднялся, стряхнул ладонью колени, стряхнул бинтовую пыль, будто хотел стереть с себя чужое прикосновение. Сделал шаг — и замер. Рука повисла в воздухе, неестественно, как будто он что-то вспомнил слишком остро. Или осознал. Джек чуть прищурился. — Всё нормально? — спросил он, без нажима, но в голосе уже скользнуло то, что редко звучало открыто. Стальной интерес. Холод, обёрнутый в вежливость. — Угу, — бросил Монтоя. Слишком быстро. Слишком просто. — День тяжёлый. Он вышел. Дверь закрылась глухо, будто отгородила не только комнату, но и напряжение между ними. Джек остался. Наедине с тишиной и той самой интуицией, что спасала ему жизнь не раз. Он перевёл взгляд на Дженни. Та склонилась над листом бумаги, сосредоточась на рисунке. Как будто ничего не случилось. Джек смотрел на неё, не двигаясь. Глаза его сузились. Что-то изменилось. Не на поверхности. Глубже. Между ними. Между всеми. Он не знал, что именно. Но точно знал — дальше будет сложнее.