Залог крови

В тот день Керамбит больше не покинул своей каюты, и только старый Рашид и юный Намиль видели, в каком состоянии пребывал бостанджи. Видели, но никому и никогда об этом не стали бы рассказывать. А на утро следующего дня лишь чуть более бледный, чем обычно, Кир явился на тренировку со своими людьми. Сегодня он поставил янычар в пару с матросами, а Ингвару, который постепенно разрабатывал поврежденную руку, велел провести тренировочный бой с сиром Каспаром: одному было полезно сменить противника, а второму требовался достаточно опытный боец в пару, чтобы не натворить дел. С Олафом Керамбит поздоровался так же, как со всеми остальными, будто и не было вчерашнего разговора, однако как только тренировка закончилась, Кир исчез. И нет, бостанджи не прятался у себя в каюте. Он был везде — то у капитана, то на складе, то навещал посла… Его видели буквально все кроме того, в ком Кир признал отца. Нами, решив дать своему бостанджи время для того, чтобы он смог пережить случившееся и разложить по полочкам все мысли, все чувства, что обуревали Керамбита после той злосчастной драки, и вовсе не упоминал в разговорах Олафа, видя, что Кир все еще остро реагирует на северянина и… Пытается спрятаться. Что бы там ни было, его страж мастерски избегал встреч со своим внезапно обретенным отцом… Да, про себя Намиль именно так и называл Олафа — отец Кира, — и несмотря на то, что эти двое так ужасно, так болезненно рассорились, принц испытывал какое-то странно теплое чувство, когда думал о северянине: отец Кира. И если он не говорил со своим стражем об отце, то уж с самим Олафом завести разговор Нами и вовсе опасался — светловолосый великан явно недолюбливал тхаминца, и пусть сир Каспар объяснил причину подобной неприязни, а все-таки гун не понимал, почему Снорсон смотрит волком: он, Йен Сен Намиль, не сделал ему ничего плохого. В один из дней, уверенный, что Кир будет занят как минимум до ужина — они с капитаном планировали скорое прибытие на один из островов Южного архипелага для того, чтобы пополнить запасы воды и, если понадобится, провести текущий ремонт пристани — Нами, решившись если не подружиться, то хотя бы на пару шагов приблизиться к дружбе — отправился разыскивать Олафа. Тот обнаружился на корме — под натянутым тентом северянин и Тео играли в кости, любимую забаву всей команды. Собственно, гун застал уже окончание игры… Или же ссоры? Потому что увидел, как Тео вскочил на ноги, разозленный, и бросился прочь от северянина, а вслед ему неслось: «И чтобы я больше не слышал, как ты своим поганым языком честное имя пачкаешь!» Разумеется, Намилю стало любопытно — о ком шла речь, и не то, чтобы он не догадывался, чье имя запретил поганить северянин, но все-таки принц зацепился за эту брошенную в сердцах фразу, чтобы завести разговор. — Чье доброе имя ты так рьяно защищаешь? — Гун остановился прямо напротив Олафа, и, не получив отповеди в первую же секунду, опустился на палубу, усевшись в позе лотоса. — Имя Мелракки. Этот поганец Тео никак не унимается и заливает так, будто рядом стоял, — фыркнул северянин. Намиль уже не вызывал у него такого яростного отторжения, Олаф успел понять, что из себя представляет тхаминский принц, да и то, какое влияние, бесспорно, имеет на его, ни много ни мало, но первенца — тоже оценил. — Рядом с чем? — не понял Намиль, осторожно радуясь тому, что Снорсон не рычит на него рассерженным медведем. — С вами рядом, пока вы там любитесь, — пояснил тот таким тоном, будто усомнился в умственных способностях гуна, — только не надо объяснять, как там что происходит на самом деле. Олаф собрал кости в глиняную кружку и со стуком поставил ее на доски. — Ты зачем пришел? Нами готов был провалиться сквозь палубу до самого трюма — чего он не ожидал, так это подобной осведомленности Олафа Снорсона, но самым неприятным было то, что… — Тео рассказал тебе о нас с Киром? — охнул Намиль, будто и не услышав вопрос. — Он правда?.. А еще другом себя называл! И гун расстроенно шмыгнул носом. Он… Нет, он вовсе не думал, что Тео питает к нему истинно дружеское участие, более того — сам по просьбе Керамбита притворялся добрым приятелем янычару, но чтобы тот разносил по всему кораблю грязные сплетни… Вот же гад! — Я о вас с бостанджи узнал чуть не в первый день. Матросня смакует эту историю, как бабы базарные, — Олаф недовольно поморщился. — Мелракки мне тоже о вас рассказывал, без подробностей, лишь то, что он сам обо всем этом думает. И только поэтому ты сейчас рядом сидишь. Нами надеялся только на то, что здесь, под тенью натянутого полога, Снорсону не видно, как покраснели уши его собеседника. «Смакует эту историю…» Можно только представить себе, какими подробностями эта самая история обросла — матросы, насколько было известно Намилю, исповедовали принцип: «Не приврешь — красиво не расскажешь.» Ну да он сюда не о них с Керамбитом пришел говорить. Гун выдохнул, собираясь с мыслями. — Кир и я… Ты можешь думать об этом все что твоей душе угодно, но чтобы ты понимал — рядом со мной твоему сыну куда легче пережить то, что свалилось на него… Вернее, то, что выудил он из морской пучины. Ну вот — самое сложное сказано, гун произнес это: «твой сын», дальше должно быть полегче. Наверное… — Он подавлен и страшно расстроен, — продолжил Нами, — он так разочарован, и я жалею о том, что в тот раз, когда мы наблюдали касаток, произнес это имя вслух. Мелракки… Оно такое красивое, — принц мечтательно прикрыл глаза, — а теперь мне кажется, Кир не хочет его слышать. И это… Это так неправильно и так грустно! Я уверен, что если бы тогда Кир сдержался и не набросился бы на тебя с кулаками, ты бы смог закончить свою историю. Ведь я прав? И темно-вишневые глаза взглянули на грозного северянина с надеждой, такой отчаянной, какую Олаф редко видел даже у тех, кого он лишал жизни, и кто за эту самую жизнь до конца цеплялся. — Прав. Но не тебе ее слушать, — огрызнулся северянин. Уж что-что, а откровенничать с тхаминцем он был не намерен. Олаф сжал зубы так, что на щеках, чуть повыше края бороды заиграли желваки; точно также это бывало у Кира, когда тот старался сдержаться. Снорсон качнулся вперед и легко поднялся, намереваясь уходить, но перед этим бросил еще один взгляд гуну. — Пусть Мелракки знает, что я все-таки добрался. Да, я опоздал, но все же добрался, мне сказали, что и Самира и наш с нею сын мертвы. И я убил того негодяя, который назывался ее мужем. Олаф ушел, а Нами еще долго сидел все в той же позе лотоса, и со стороны можно было подумать, что юный гун занят медитацией, вот только вместо того, чтобы очистить разум, отринуть любые мысли и чувства, тхаминец, напротив, размышлял о том, что он только что услышал и, самое главное, о том, что со всем этим делать. Поделиться с Керамбитом? Конечно, нельзя скрывать такое от бостанджи, но каждую попытку заговорить с Киром об Олафе страж ласково, но твердо пресекал. Настоять на своем? Заставить себя выслушать? А если это известие вновь повергнет стража в пучину отчаяния? Так ни до чего и не додумавшись, Нами спустился к себе в каюту, где, поменяв питомцам воды в мисочках и добавив немного корма, устроился на топчане, обложившись подушками и раскрыв книгу любимых философских изречений, надеясь среди множества мудрых мыслей древнего ученого найти подсказку. Таким и застал его вернувшийся от капитана Кир. — Послезавтра мы должны причалить, — поспешил обрадовать своего подопечного Керамбит, — на пополнение запасов воды уйдет весь день, если все пройдет гладко, если нет — то и все два. Там необитаемый остров, только пара лачуг у пристани. Каспар наверняка захочет поохотиться, а даже если и нет, то мы могли бы просто провести это время на суше вдали ото всех, — он подошел, скинув на ходу жилет, и сел напротив Нами на корточки. — Что скажешь? — Мы вдвоем на почти необитаемом острове? — глаза Нами вспыхнули, стоило ему подумать о том, как они могли бы провести целый день только вдвоем, не отвлекаясь ни на кого и ни на что. — Найдем укромную бухточку, да? Будем купаться нагими и любить друг друга — соленые и… с песком во всех местах, — гун хрюкнул, пытаясь сдержать смех. — И ты не будешь говорить, чтобы я вел себя тише? — Ты читаешь мои мысли, Солнце, — заулыбался бостанджи. Приподнявшись, он уперся руками в бедра Нами и заключил короткий поцелуй, — будем только мы. Когда он видел, как смотрит на на него принц, Кир как будто оказывался под куполом тишины: все вокруг бледнело и исчезало, оставались только эти глаза, эти губы, эти прикосновения и тонкий запах, что нес с собой гун — пряный, чуть терпкий, пьянящий. — Потому что твои мысли — мои на самом деле, — улыбнулся в поцелуй Намиль, обхватывая своего бостанджи за шею и утягивая к себе на подушки: он не видел своего стража целый день и теперь желал как можно скорее заняться тем, чем занимались они всегда, чуть только за ними закрывалась дверь каюты. Иногда Нами думал о том, как много времени они с Киром проводят в постели, и ловил себя на мысли о том, что, не будь у его бостанджи обязанностей на корабле, он бы вообще не выпускал Кира из кровати: тот был ниспослан духами для того, чтобы сделать Йен Сен Намиля счастливым, и одно из составляющих счастья заключалось как раз в удовольствии плоти. То, как брал его Кир — каждый раз это чувствовалось немного по-новому, гун как будто учился любви, постигал эту сложную, но такую важную науку — дарить и получать наслаждение, и чем больше он практиковался, тем яснее понимал: ему еще учиться и учиться. И каждый урок Нами встречал с радостью. — Говорят, — гун прикусил нижнюю губу, как будто бы размышляя о чем-то, — что когда человек лишен какого-либо органа чувств, остальные начинают работать с удвоенной силой… И на вопросительный взгляд Керамбита поспешил пояснить: — Завяжи мне глаза, мой страж, прежде чем ты возьмешь меня. Хочу почувствовать тебя еще сильнее. — С каждым днем твои аппетиты все больше растут, — Кир оторвался от любовника и сел. — Дай мне пару минуту, я закрою двери, возьму пояс и буду весь твой. Он мягко поднялся и, расстегивая множество пуговок на рубашке, направился к дверям. Кир чутко следил за тем, чтобы за ними не подглядывали, и пусть стоны принца порой вырывались из спальни, но никогда и никто не должен был беспокоить их ненужным вниманием. То, что происходило в постели, он воспринимал слишком интимным, сокровенным даже, впервые он так ревностно относился к уединению, но на то и был таким особенным Нами. Ведь Кир правду сказал Олафу — это его любовь. А любовь одна на всю жизнь. — Ты разбудил во мне этот голод, — услышал Керамбит от двери и обернулся, чтобы увидеть своего принца уже полностью обнаженным, растянувшимся на топчане и бесстыдно демонстрирующим себя, — и только ты один можешь его утолить. Кир остановился, жадно глядя на изгибы бледного тела, стройного, сильного, отмеченного его поцелуями уже не раз. И даже теперь около сосков виднелись красноватые следы их вчерашних утех. Минуту спустя бостанджи уже возвращался к Нами с широким тканевым поясом, намотанным на кулак. Он подхватил любовника на руки и перенес в спальню, уложил на мягкие простыни и навис сверху, заглядывая в темные глаза. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя больше, — был ему ответ, прежде чем гун прикрыл глаза в нетерпении: так хотелось почувствовать на своем теле прикосновения сильных пальцев и горячие, влажные касания губ. Это никогда не закончится — мелькнула мысль — эта жажда никогда не иссякнет, и сколько бы они с его стражем ни наслаждались любовью, с каждым разом их тяга друг к другу будет только сильнее. Они никогда не насытятся друг другом. Никогда не смогут друг другу надоесть. Это было то самое тайное знание, которое — как благословение — дается тем, кто искренне, горячо и по-настоящему любит другого, тому, кому так же искренне, горячо и по-настоящему на любовь отвечают. Наверное, это и называется счастьем — так думал юный принц. И ради него, ради того, чтобы быть счастливым, стоило пуститься в далекое плавание к чужим землям. Если это плата за счастье — Нами заплатит, не скупясь. — Я никогда не полюблю никого другого, — прошептал Нами, не открывая глаз, словно обещая это не только бостанджи, но и себе самому. — Никому не буду принадлежать так, как тебе. Широкий мягкий пояс закрыл Намилю глаза, Кир завязал его на затылке и, улыбнувшись, проверил, чтобы гун не подглядывал. — Если что-то будет слишком, ты можешь снять повязку, — шепнул он напоследок. По телу Нами заскользили горячие руки, грубоватые, жадные, Кир никак не мог насытиться этими идеальными формами, что так чутко подавались под прикосновениями. Широкие плечи, узкие бедра, плавный изгиб ключиц… Он склонился над замершим в ожидании гуном и принялся выцеловывать гладкую кожу, спускаясь губами от плеча вниз, по груди к впалому животу, а потом еще ниже. Нами захлебывался от восторга: каждое прикосновение, каждая подаренная ему ласка и впрямь казались острее, нежели когда глаза его могли видеть. Неимоверно тактильный, сейчас гун чувствовал все так, как если бы был вовсе без кожи — нервы оголены, и от каждого поцелуя, от каждого легкого движения языка по всему телу расходятся волны удовольствия. Он вскрикнул глухо, когда бостанджи коснулся губами влажной головки, опустил ладони на затылок своему стражу, грубовато надавил, заставляя того взять сразу глубоко, и выгнулся дугой, когда член скользнул в самое горло. Кир подчинился, принял столько, сколько позволило тело, все же он умел не все, вопреки тому, что о нем думал любовник. Он как мог расслабил горло, двигая головой в размеренном ритме, чувствуя, как головка распирает горло и то, как сильно откликается тело. Он придерживал Нами за бедро одной рукой, а вторая скользнула по ложбинке меж ягодиц и помассировала нежный проход. — О, духи! — прошептал гун, кусая губу едва ли не до крови. Сейчас, когда юный принц лишен был зрения, воображение его разыгралось не на шутку, и перед завязанными глазами вспыхивали картины — одна другой ярче: вот Кир склоняется над его телом, и каждый позвонок на сильной, широкой спине выделяется четко — так и хочется обвести пальцем каждую выступающую косточку; вот скользит туго член, зажатый красными, влажными губами; вот проникает палец внутрь его тела, глубоко, до самого основания… — Я сейчас, Кир, сейчас… И Нами выгнулся на кровати, чувствуя, что готов излиться. Кир резко ввел второй палец, заставляя Намиля кончить, и держал его, пока блаженная пульсация внутри сильного тела не стихнет. Он принял все до конца, проглотил и провел языком, слизывая остатки с головки. — Кииииирррххххрррр, — прохрипел Намиль, пережидая, пока оргазм схлынет, и пока он не придет в себя после острейшего наслаждения, такого, о котором он и помыслить не мог, когда просил Керамбита завязать ему глаза. И о том, чтобы снять повязку, гун не помышлял — они еще не закончили. Оставалось только предвкушать, как Кир войдет в него, как растянутся тугие мышцы, впуская глубоко крупный член, как он будет двигаться, и как… Стоило лишь представить себе дальнейшее, как возбуждение вновь овладело Намилем, и он, жадный до прикосновений, потянулся рукой к своему члену. — Киирррр… Мне так нужно… — О, ты получишь все, что тебе нужно, мой принц… — хрипло выдохнул бостанджи. — Я наполню тебя до краев. Да, именно так сильно сейчас требовало его существо — взять и заполнить. Он перевернул Намиля на живот, лицом в подушки, и завел руки за спину, сжав тонкие запястья одной рукой и прижав к пояснице. Он заставил принца приподнять аппетитную попку, легонько шлепнул и, прижав головку к нежной звездочке, вошел мягким толчком, одним движением проникая до конца. Они были вместе каждую ночь, и тело Нами впускало его все проще, привыкая к размерам, все меньше требовалось подготовки, и бостанджи уже подумывал о том, чтобы однажды зажать своего подопечного в темном уголке и трахнуть быстро и грубо, без предварительных ласк. — Ты сосуд удовольствий, Нами… Лучший, с кем я был, самый чувственный, самый… — Самый любящий из всех, — продолжил гун, пряча в подушке улыбку. Ему нравилось, когда Кир проявлял бесцеремонность, даже некоторую грубость порой. Бывало, он бывал нежен и брал Нами аккуратно и бережно, как будто тот и впрямь был хрупким сосудом, но чаще всего им обоим нравилось быть несдержанными, дикими, нравилось демонстрировать силу и принимать ее, нравилось брать свое и отдаваться без остатка. Намиль с восторгом принимал такого Керамбита — разъяренного от всепоглощающего желания, взвинченного возбуждением, жаждущего заполучить принца в свое личное пользование, и то как бостанджи вот так жестко фиксировал гуна в бесстыдной, развязной позе, приводило последнего в какой-то невероятный восторг. Нами подался назад, желая получить член как можно глубже, перед мысленным взором тут же встало лицо бостнаджи — раскрасневшееся, с глазами, подернутыми поволокой похоти, с дикой и довольной улыбкой… — Наполни меня, — простонал гун, — хочу в себя твое семя, хочу, чтобы ты оставил отметин на моей коже, хочу, чтобы все знали, кому я принадлежу. — Тише, любовь моя… Кир не удержался от стона, чувствуя, как сильно его сжали шелковые стенки. И он начал двигаться, сначала будто пробуя, так, чтобы не доставить боли, но быстро понял, что можно не сдерживаться, и мягкие толчки сменились жестким проникновением. С маху, со шлепком, так, что у Намиля разъехались колени. Сознание поплыло, теряя фокус, и только животные инстинкты заставляли двигаться все быстрее, все яростнее вбиваться в податливую, такую желанную задницу. Нами, принимая в себя эту яростную силу, совершенно потерялся в ощущениях, и если бы он мог сосредоточиться хотя бы на мгновение, обдумать лишь короткую мысль, она была бы о том, насколько жадным, ненасытным чудовищем он стал — всего было мало: распирающего чувства, быстрых толчков, сбитого дыхания, жесткой хватки, с которой пальцы бостанджи прижимали его руки к пояснице. Он готов был просить о большем, умолять своего стража не останавливаться, все что угодно — только бы чувствовать внутри естество возлюбленного, только бы он наполнял его до краев, даря острое, ни с чем не сравнимое наслаждение. — Кир! — тоненько, звонко вскрикнул Намиль, изливаясь второй раз за этот вечер. Он кончил, не дав возможности бостанджи даже прикоснуться к себе, но не остановился, продолжил подмахивать, желая, чтобы его стражу было так же восхитительно, как и ему сейчас. Кир наклонился и, отпустив отмеченные алыми следами запястья, зажал принцу рот. — Твои стоны только для меня, — коснулся уха Нами рокочущий шепот. Бостанджи окончательно вдавил гуна в постель, двигаясь исступленно, уткнувшись лбом ему в затылок. Он чувствовал, что вот-вот достигнет пика, но вершина ускользала от него, заставляя только яростнее гнаться за удовольствием. Нами хрипел, пытался достать языком зажимавшую рот ладонь, сжимался вокруг таранящего его члена, надеясь поймать отголоски пережитого удовольствия, и у него получилось — чуть только Кир задел чувствительное местечко внутри его тела, как тут же собственный член вновь начал увеличиваться в размерах, а сам он готов был умолять своего бостанджи позволить в очередной раз пережить это острое наслаждение. Гун вильнул попкой, насаживаясь сильнее — пусть потом будет немного больно, ради того, что творил с ним Кир, можно было и потерпеть, — и застонал: глухо, томно, вышибая у Керамбита остатки разума.

***

Сегодня Кир выпустил своего принца из цепких рук только тогда, когда солнце показалось из-за горизонта, и еще до того, как двое уснули в объятьях друг друга, они услышали первые голоса матросов. Светлоглазый демон едва мог двигаться, и довел любовника до такого же состояния, и сейчас, совершенно вымотанный, он снова поймал то ощущение — покоя, когда ничего не тревожило, только теперь оно было приправлено нотками эйфории и нежности, с которой он прижимался к Нами, обнимая его, пропитываясь его теплом. Может быть, так и чувствуется счастье? Давно перевалило за полдень, когда гун открыл глаза — утомленные любовью, они с Киром спали крепко, и никакие посторонние звуки, доносившиеся с палубы, не могли потревожить их сон. Судя по всему, приходил Рашид: он оставил на столе поднос с завтраком, но подобное уже давно перестало смущать Нами — даже последний юнга был в курсе их с Керамбитом связи, так чего ж теперь… Он потянулся — мышцы после сегодняшней ночи приятно ныли и требовали разминки, но гун все же не спешил выбираться из кровати — так хотелось побыть еще немного рядом с Киром, в его руках, в его запахе, просто побыть еще немного его. По ощущениям принца, прошло еще не меньше получаса, когда его демон открыл глаза. Но и он не спешил пока подниматься, а только повернулся на бок и прижал Нами к себе крепче, зарывшись носом в волосы. — Ты такой нежный, так пахнешь, — промурлыкал Кир, скользя ладонями по бархатистой коже. — Это ты нежный, — Намиль уткнулся губами куда-то в район ключиц, — это так… я не знаю, как объяснить. Ты держишь стальной хваткой всех этих суровых мужчин, и они слушаются тебя с полуслова, но такой… вот как сейчас… Такой Кир — только мой. — Только твой. И никому не говори, что я бываю таким, — бостанджи погладил по волосам своего принца, зарываясь пальцами в шелковые пряди. — Иначе мне конец. Он прикрыл глаза. Совершенно не хотелось покидать этого теплого гнездышка, но нос уловил запахи еды, и желудок призывно заурчал. — Никому, — пообещал Нами и потерся носом о теплую гладкую кожу бостанджи и чуть отстранился, улыбаясь лукаво. — Устраивайся поудобнее. Сегодня я буду вместо Рашида. И он слетел с кровати, подбежал к столу, не удосужившись прикрыться, положил на блюдо ломоть хлеба, сверху кусок холодной говядины и все это украсил веточками зелени. — Ваш завтрак, господин, — гун поклонился почтительно, протягивая блюдо Керамбиту, и снова нырнул в постель. — А ты? — немного смутился Кир, принимая еду из рук своего принца. Он сел, скрестив ноги, и отломил половину, мягкая говядина разошлась по волокнами. Один кусочек страж сунул в рот, а второй протянул Нами. Еда только сильнее пробудила аппетит и, глядя, как жует гун, Керамбит не мог не улыбнуться. Так же, обнаженным, он соскользнул с постели и вернулся уже с подносом, поставил его на столик рядом с постелью, а после принес чайник с остывшим настоем на сушеных ягодах. Нами чувствовал себя сибаритом — завтракать вот так, в постели, не умывшись и не думая даже о том, чтобы хоть как-то прикрыться, в компании того, с кем всю ночь и большую часть утра предавался бесстыдству… Но как же это было здорово! — Мне кажется, ты открыл во мне что-то такое… — гун описал рукой с зажатой в ней пиалой небольшой круг, — смотрю на все это, и мне не верится, что это я, понимаешь? Тот Нами, который ступил на борт «Девятого вала», и вот этот, который сейчас завтракает вместе с тобой… Ты изменил меня, мой страж. Ты сделал меня свободнее, увереннее… — Это всегда в тебе было, мой принц, — отрицательно покачал головой Кир. — Я не смог бы ничего изменить так быстро или взрастить в тебе. Я только помог снять рамки. — Значит, во мне всегда жило развратное ненасытное чудовище, — хохотнул гун, — но знаешь, мы с моим чудовищем, кажется, нашли общий язык. Кир отставил свою опустевшую пиалу, наконец почувствовав насыщение, и улегся головой на коленях Нами, глядя на него снизу. — Ты тоже открыл во мне новое. — Правда? — темные глаза-вишни смотрели с изумлением, когда Нами погладил своего бостанджи по щеке, наслаждаясь этим тихим, уютным моментом. — Ты такой… Ты много повидал и давным-давно стал таким, какой ты есть. Сир Доган доверил тебе управлять всеми этими людьми… Духи, Кир, да ты самый умный, самый храбрый… Самый-самый… А я ничего не знаю и ничего не видел — как я могу открыть что-то новое в тебе, когда я сам в себе еще не разобрался? — Правда. И ты меня переоцениваешь, Солнце, — Кир прижал его ладонь к своей щеке. — В тебе говорит любовь, а на самом деле я гораздо более бесцветный, — он прикрыл глаза и глубоко вдохнул, будто пытаясь как можно больше впитать от того, что происходит между ними сейчас, от этого разговора, от ощущений: казалось, они с Нами душами соприкасаются. — Нет, мой дорогой страж, — покачал головой Намиль, — не будь в тебе красок, не будь в тебе жизни, то и любовь моя не выросла бы, ведь как бы я мог заметить тебя, будь ты таким, каким сам себя представляешь? И я уверен, не я один смог разглядеть в тебе то, что ты так упорно отрицаешь. Я не спрашиваю, были ли у меня предшественники, пускал ли ты кого-то не только в постель, но и в свою жизнь… Это не мое дело, и я не стану оскорблять тебя пустой ревностью… Но я уверен, есть люди, которые к тебе искренне тянулись… и тянутся… — Я никого не пускал, — Кир взял Нами за запястье и прижал к своей груди. — Сюда я никого не пускал никогда, я был уверен, что должен быть один, и что связывать судьбу с кем-то - это просто больно, ничего больше, — светлые глаза смотрели на гуна со смешанным чувством. — Мне рассказывали о любви, но я не понимал этого, пока ты не пришел ко мне. — А я всегда верил, — признался Намиль, немного стесняясь своих романтических убеждений. — Верил, что однажды моя любовь найдет меня, и я буду очень-очень счастлив. Видишь? Так и вышло. Выходит — я верил за нас двоих. — Видимо так… — Новый вздох, Кир поерзал, устраиваясь поудобнее. — Сохрани это в себе, мой принц, оставаясь таким же наивным и добрым, а я буду беречь тебя. — А я тебя, — Нами какое-то время смотрел в лицо своего бостанджи, и взгляд его был безмятежен, как ласковый рассвет в южных морях, но вдруг юный принц встрепенулся, посмотрел с тревогой, такой, что она сейчас же передалась Керамбиту. — Что не так, Солнце? — спросил он, ласково погладив гуна по щеке. — Я сказал, что тоже буду тебя беречь, мой страж, — Намиль попытался улыбнуться, думая о том, что этот тихий безоблачный штиль, в котором дрейфовали они вдвоем в это утро, может перерасти в бурю. Но он сам сказал о том, что Кир изменил его, сделал куда более сильным, а значит — они смогут преодолеть этот шторм. — Именно поэтому я сейчас скажу то, что скажу. — Гун набрал в грудь воздуха и спросил решительно: — Что случилось с человеком, который считался твоим отцом? — Понятия не имею, — Керамибит нахмурился, но не стал менять расслабленной позы, лежа головой на коленях своего принца. Да, именно так, как это было, когда он пришел к Нами после пережитого ужаса в пыточной, так, как он искал и, что важно, находил, у гуна сил и утешения. — С тех пор, как умерла мать, я не знаю, что происходило в том доме, где я родился. Нами зажмурился, как будто готовился прыгнуть с «вороньего гнезда» прямо в морскую пучину, и выпалил на одном дыхании: — Олаф Снорсон все-таки пришел за тобой и твоей мамой. Пришел, пусть и было уже поздно. Ему сказали, что Самира мертва… что вы оба мертвы. И он убил того человека… Того, кто тебя… Он не бросил, Кир… Кир, ты слышишь, что я говорю? — Слышу, — глухо отозвался бостанджи. Ну вот и все, та стена, что он выстроил у себя в душе, после того как позорно и постыдно набросился на северянина, который даже не сопротивлялся, развалилась по кирпичику. Намиль умел невероятно точно выбрать время. Хотя кто, как не сам Кир, говорил своему принцу, что в постели можно вести любые разговоры? Тело содрогнулось, как будто судорога прошла от затылка до лодыжек. — Это он тебе сказал? — Он, — проронил Нами и обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Слишком страшно было смотреть в глаза своему демону, как будто гун и впрямь мог увидеть, как там, в глубине, треснула и теперь разваливается в крошево вся защита, что выстроил бостанджи, чтобы никто не мог за эту невидимую стену прорваться. Чтобы никто не мог причинить ему боль. И теперь Намиль боялся, что под этой стеной погребет их обоих. — Ты беседовал с капитаном, а я… Я нашел Олафа и попытался поговорить. Он не был со мной откровенен, хотя и неприятия не выказывал. Снорсон сказал, что ты должен это знать, и я не мог скрывать от тебя такое, Кир. Я хотел бы оградить тебя от… От всего на свете! Но это слишком важно, понимаешь? Этот человек… Ты был для него слишком важен… Ох, Кир! Я вечно все порчу… И Нами шмыгнул носом, отвернулся, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы. Хотел же ведь быть сильным… Хотел стать опорой тому, кто только что разрушил стену… — Нами, о, хороший мой, — бостанджи поднялся, и расстроенный гун тут же оказался в его объятьях, а теплые губы осыпали поцелуями щеки. — Мой милый, мой чистый и светлый Намиль, что ты такое говоришь? Ты ничего не портишь, нет… — Кир затащил его к себе на руки. — Я вижу, что ты пытаешься все исправить. Прошу тебя, не плачь… Я все что угодно сделаю, только не плачь. — Правда? — Нами приник к своему стражу, тихонько выдохнул с облегчением, благодарный духам за то, что буря прошла мимо. — Я не плачу, ну что ты? — Гун попытался улыбнуться, только чтобы его бостанджи не испытывал лишних переживаний. Мне невыносима мысль, что ты, лишившись однажды матери, теперь оттолкнешь еще и отца. И пусть нам неизвестна вся история Олафа Снорсона, но пообещай, что ты хотя бы дашь ему возможность эту историю рассказать? Прошу, мой страж! Не сегодня… Не завтра… Дай себе время, ты поймешь, когда будешь готов к разговору. — Хорошо, я сделаю это, — Кир мог только улыбнуться, понимая как легко им может, оказывается, крутить возлюбленный. Но он не был против, он чувствовал всем сердцем это как проявление любви: Нами заботится как умеет. Бостанджи накинул одеяло на них двоих, запоздало вспомнив о пропущенной тренировке. Каспар вполне проведет ее и сам, но вот отсутствие парочки только подстегнет пересуды.