Залог крови

Намиль не смог в полной мере прочувствовать свою бесполезность, потому что уже спустя десять минут его взяли в оборот. Да, он все время был в сопровождении янычар, однако и в этот раз ему удалось продавить Тео на свое участие в возможной обороне корабля, и теперь Нами из первых рядов наблюдал за тем, как плавучий город превращался в плавучую крепость. Матросы под командованием первого и второго помощников вырубили прибрежный тростник, чтобы в нем не смогли спрятаться пираты, а после из него же стали сооружать вязаные стенки вдоль бортов, которые не давали бы нападающим увидеть, что происходит на палубе. За тростниковыми стенами поставили ящики из трюма, чтобы защититься от стрел. Отходить было нельзя — обозы с водой еще не вернулись, и бросать своих людей капитан не собирался, однако сходни подняли, а подготовленные для второго рейса пустые бочки частично наполнили соленой водой на тот случай, если придется что-то тушить. Вынесли оружие, гуну вручили лук с колчаном боевых стрел и отправили с потрепанным и перевязанным Камалом искать лучшую позицию для стрельбы. К подготовке присоединился и Хасан, утверждавший, что достаточно выздоровел, чтобы взять в руки саблю. Дел было невпроворот — и везде нужно было успеть, за всем проследить… По крайней мере, Намилю казалось, что он принимает активное участие в подготовке корабля к возможному нападению, и за это, за собственную занятость, он был благодарен духам: ни минутки не было на то, чтобы перевести дух и подумать о Керамбите. Сколько времени прошло с тех пор, как он ушел вместе с северянами, и до сих пор никто из них не вернулся? Наверное, это был хороший знак, иначе, появись на берегу кто-то из друзей Олафа или же он сам, без бостанджи, Намиль просто не смог бы этого пережить. Гун не в коем случае не думал о том, что мог бы лишить себя жизни, просто он… Перестал бы существовать… То, что было сутью Нами, что наполняло его — яркое, любящее, живое — это все погасло бы, испарилось, осталась бы одна оболочка: руки-ноги-голова. Это был бы Нами. Но в то же время не он, а кто-то другой, чужой и холодный. И ради того, чтобы Йен Сен Намиль не превратился в этого чужака, Кир должен был вернуться. Обязательно вернуться. — Несите сюда эти щиты! — командовал гун матросами, которые устанавливали наскоро сколоченные друг с другом длинные толстые доски. — Да оставьте меж ними расстояние. Вот так, чтобы можно было прицелиться. Они почти успели все закончить, когда из-за деревьев через расчищенную просеку пролетела первая стрела. Наконечник прошил плетеный мат и вонзился в стоявший за ним ящик — стрелявший почти на локоть промазал мимо стоявшего у поднятых сходен капитана, и тот тут же шарахнулся в укрытие. За первой стрелой посыпались следующие, часть из них была обмотана горящими тряпками — такие летели хуже, но грозили поджечь бамбук и доски, и вот теперь-то утренний дождь оказался благословением — огонь никак не мог зацепиться за промокшие стебли, только шипел и плевался искрами. Нами, ни на секунду не забывая об осторожности — ведь Киру не сносить головы, если он не сможет привезти сиру Догану живого заложника — стрелял из-за деревянных щитов, причем стрелял довольно метко: двое пиратов остались лежать на песке, не добежав до корабля, еще одного пущенная гуном стрела поразила до того, как он смог сделать хотя бы несколько шагов из леса. Бой захватил юного принца, он чувствовал себя так, будто был частью мощного, слаженного механизма, каждый винтик которого работал на общее благо. Это позволяло испытывать нечто вроде гордости и забыть о собственной бесполезности. Не ожидавшие организованного сопротивления пираты, однако, не прекратили приступ, лишь рассредоточились, отчего Нами и другим лучникам стало сложнее в них попасть, а некоторые и вовсе оказались вооружены небольшими щитами, под которыми могли укрыться. Людская волна подкатилась к борту судна, и в ход пошли абордажные крюки. С обезьяньей ловкостью атакующие забирались по веревкам, но наверху их уже встречала вооруженная копьями шеренга матросов, и тренировки с янычарами явно не прошли даром — короткие точные удары, после которых пираты летели вниз, были тому доказательством. А уже тех, кто все-таки пытался подняться, несмотря на падение, добивали стрелы гуна и двух янычар, которые, несмотря на ранения, рвались защищать судно наравне с теми, кто был здоров. Некоторым пиратам все же удалось попасть на борт — их преимущество в людской силе было неоспоримым — но там нападавших встретили Тео и другие янычары, рубившие разбойников, не зная жалости. После первого штурма разбойники не стали пытаться атаковать снова — те, кто еще мог, обратились в бегство, но стрелки не оставили им и шанса. Зычный голос капитана приказал не дать беглецам уйти, нельзя было, чтобы они вернулись к себе в лагерь и сообщили о том, что случилось — сбежавшие могли привести подмогу или выкинуть какую-то гадость с заложниками. Казалось, что все произошло слишком быстро, но, когда гун оглянулся, то понял, что всё это красное, заливающее палубу — вовсе не кровь, пусть ее и было немало, это закат — солнце уже почти до середины скрылось за горизонтом. Должно быть, Нами сейчас следовало бы наслаждаться победой, смаковать в душе это сладкое чувство — они выстояли, уничтожили нападавших, и он, Йен Сен Намиль, не отсиживался у себя в каюте, он наравне со всеми отражал пиратскую атаку и лично уничтожил нескольких разбойников. Но гун не чувствовал ничего абсолютно: то упоение боем, что испытал он в самом его начале, теперь схлынуло, оставив место тупому безразличию и… Разочарованию? — Ты молодец, гун! — подошедший Хасан дружески похлопал Нами по плечу. — Пойдем, пропустим с ребятами по кружке. И принц согласился — но не потому, что желал отпраздновать с янычарами победу, а чтобы те не подумали, что он задается. — Ты меткий стрелок, гун Намиль, — догнал его Камал. Тот выглядел неважно, раны, полученные еще до набега пиратов, давали о себе знать, и тем не менее янычар не намеревался отставать от остальных сослуживцев. — Как ты подстрелил того ублюдка, когда он только высунулся из леса! Нами лишь улыбнулся в ответ — отчего-то ему не в радость была похвала. *** Поначалу было тихо, разговоры Олафа и Керамбита стихли. Бостанджи, который до этого почти не спал по вине своего возлюбленного, пригрелся и успокоился — адреналин схлынул, и сейчас он начал откровенно клевать носом, пусть и делал вид, что контролирует происходящее. Северянину хватило ума никак это не комментировать, а когда его сын окончательно отключился, Олаф просто сел рядом и позволил ему немного отдохнуть. Когда начался переполох, и первые крики, отразившись от стен пещеры, донеслись до маленького закутка, где прятались незваные гости пиратской обители, Кир резко проснулся и обнаружил, что спал, устроив голову на плече Олафа — Я так понимаю, твои парни начали веселье, — он прислушался и отстранился, быстро стряхивая сонливость. — А я как раз и не понимаю, какого хера мои парни тянули так долго, — нахмурился Олаф. Он и впрямь недоумевал, почему Ингвару и Брану понадобилось несколько часов для того, чтобы добраться до пиратского судна и поджечь его, и только необходимость ждать, пока большая часть пиратов покинет свой корабль для того, чтобы напасть на чужой, и нейтрализовать тех, кто останется охранять шхуну, извиняла друзей в его глазах. С долгим ожиданием примиряло еще и случившиеся между ним и сыном объяснение, после которого Мелракки смог довериться вновь обретенному отцу настолько, что позволил себе уснуть на его плече, чего — Олаф был уверен — тот вряд ли позволил бы себе с кем бы то ни было. Разве что с самыми близкими. — Командуй, бостанджи, — Снорсон решил таким образом выказать доверие со своей стороны, думая о том, что, будь на месте Лисенка кто-то другой, он бы ни за что не позволил этому кому-то верховодить. — Мы забираем пленников, я вывожу Каспара, а ты выносишь Саи, — Кир поднялся и проверил ножи на поясе. — Идем тихо, по-возможности, и, если вдруг увидишь у кого-то из этих ублюдков богатую тхаминскую саблю — скажи. Оружие было бы неплохо вернуть владельцу. Кир первым направился по небольшому проходу туда, где стояли клетки. Снорсон хотел было окликнуть сына — он так и не предупредил его о том, что пираты считают именно бостанджи самой ценной своей добычей, — но решил, что все эти «будь осторожен» в случае с Мелракки будут выглядеть как излишняя забота: судя по тому, что успел узнать Олаф, это пиратам следует быть осторожными, если они решились встать поперек дороги бостанджи сира Догана Улькера. Поэтому он молча достал из-за пояса короткую острую саблю и двинулся следом за Киром, ступая тихо, словно тень — этому искусству их, северных охотников, учат, едва те встают на ноги. Единственного оставшегося охранять пленников бандита Кир ударил со спины под ребра и подхватил под руки, осторожно, без шума укладывая на землю. Ключей при нем не нашлось, но сама решетка для человека с оружием не представляла преграды. — Мы уходим быстро и тихо, — чуть слышно проговорил бостанджи молча наблюдавшему за их действиями Каспару. — Можешь идти? — Могу, но Саи — нет. — Не волнуйся, мы его не оставим, — Кир кивнул и посторонился. Олаф подхватил измученного ранами бостанджи сира Каспара на руки так, как будто бы тот ничего не весил — природа не обделила северянина силой, и он лишь надеялся, что им удастся уйти тихо, незамеченными: Мелракки хоть и был умелым воином, а все же если пираты атакуют, раненый Саи и старик посол сильно свяжут им руки. Но боги благоволили Опустошителю и его сыну — пираты, занятые тем, что пытались спасти пылающий, словно громадный факел, корабль, были так самонадеянны, что не сторожили вход в пещеры. — Быстрее, к лесу! — Снорсон, перехватив пребывающего без сознания Саи поудобнее, ускорился, хотя он мог бы не опасаться погони: вряд ли хоть кто-нибудь из тушивших пожар обернется сейчас назад. — Уводи их к лошадям, я вас догоню. Если нет, то не ждите, сам доберусь, — проговорил Кир, когда они отошли достаточно, чтобы в сгущающихся сумерках затеряться среди зарослей. Он увидел то, что искал — саблю, ту самую, что гун потерял во время своего первого боя — ее носил тот из пиратов, кто разговаривал с послом, и сейчас, в суете, это было лучшей возможностью ее вернуть. Да еще и обезглавить шайку. Кир видел, как из противоположной той, куда ушли Олаф и бывшие пленники, стороны появилась группа людей — изрядно поредевший после нападения на «Девятый вал» пиратский отряд возвращался, так и не выполнив приказ предводителя. Бостанджи слышал, как один из пиратов — он баюкал на груди руку, очевидно, перебитую чьей-то саблей, — громко обратился к тому, кто владел теперь саблей Намиля: — Нас разбили, Скат! Эти ублюдки янычары и матросня… Они были готовы, и… Тот, кого называли Скатом, принялся браниться, и его брань звучала музыкой для ушей Керамбита: его люди отбились. Оставалось надеяться, что Нами не ранен. Снорсон, может, и был недоволен решением бостанджи, но возражения его сейчас вряд ли возымели бы результат. Керамбит пропал в зарослях, обходя стоянку — он должен был действовать скрытно. Тот, кого назвали Скатом, грязно выругался и прогнал вернувшихся, отправив раненых к лекарю, а тех, кто еще был в состоянии действовать — на тушение корабля. Олаф пробирался сквозь лес медленно, но вовсе не упавшая на землю темнота мешала скорейшему продвижению, иначе северянин, приученный ориентироваться в ночной чаще, добрался бы до того места, где они оставили лошадей, гораздо быстрее — нести раненого Саи с каждым шагом было все труднее: как бы ни был силен Опустошитель, все же бостанджи сира Каспара был молодым мужчиной, тренированным и крепким. — Тебе воздастся за труды, воин, — пообещал ему сир Каспар. Старик посол держался на удивление бодро, словно и не испытал тяготы плена: он не отставал от Снорсона ни на шаг и — что немаловажно — не отвлекал северянина пустой болтовней или кудахтаньем над раненым. — Хвала Одину! — прошептал Олаф, когда невдалеке послышалось негромкое ржание лошадей: животные почуяли человека. — Помоги мне усадить Саи на лошадь, — попросил он Каспара. Ждать Ингвара и Брана северянин не собирался, иначе бостанджи господина посла мог бы не дожить до возвращения на корабль. Но было еще что-то, что заставляло Олафа торопиться: он надеялся вернуться за сыном. И пусть Мелракки приказал ему уходить, Снорсон обязался исполнять приказы сира Каспара, коль скоро именно он платит Олафу с парнями. Так что Опустошитель собирался доставить спасенных пленников на корабль и повернуть назад, к пиратской стоянке.

***

Преследовать пиратского главаря пришлось долго: тот никак не оставался один, то и дело к нему кто-то подбегал или сам он лез в гущу событий. В целом, Кира бы устроило, если бы Скат просто оставил где-то клинок — забрать и бежать, — однако за тхаминскую саблю пират держался обеими руками. Наконец, когда ночь окончательно вступила в свои права, удалось улучить момент — рядом со Скатом оказалось всего двое сопровождающих. Кир напал из засады, сразу уложив того самого Ската — нож вошел между рёбер, повредив легкие и сердце. А вот с теми, кто его охранял, было сложнее — эти двое подняли крик до того, как обученный убивать быстро и тихо бостанджи успел с ними разделаться, но за шумом снаружи их как будто не услышали. Кир забрал саблю с тела погибшего предводителя и собрался уходить, когда поверженный и умирающий враг все-таки смог достать его ножом — снизу, в ногу. Бостанджи только зубы сжал, не давая тому радости услышать, как глубоко вошло лезвие, вырвал нож из голени и вогнал его в глаз охраннику. Тот замер, теперь уже навсегда.

***

До берега оставалось всего ничего — Олаф уже чувствовал йодистый запах моря, когда ему пришлось дернуть поводья, останавливая лошадь. Сидевший впереди него Саи покачнулся и чуть было не свалился наземь, так что северянину пришлось перехватить его покрепче одной рукой, второй обнажая саблю — кто-то пробирался к ним сквозь кусты. — Хель тебя забери, Бран! — с облегчением выдохнул Снорсон, узнавая товарища. Ингвар ехал следом за ним. — Рад вас видеть, ребята, и был бы рад еще сильнее, появись вы чуть раньше. Нужно отвезти сира Каспара и его бостанджи на корабль… «А ты?» — Олаф понял этот вопрос по выражению лица Ингвара. — А мне нужно вернуться. Через пару минут место за спиной Саи занял Бран, а сам Опустошитель, пересев на лошадь друга, вновь углубился в чащу. На этот раз он продвигался гораздо быстрее — не приходилось петлять меж деревьев и беспокоиться о том, чтобы не навредить раненому, — и уже вскоре Олаф смог почуять запах дыма. А вот зарево от горевшей пиратской шхуны было не разглядеть — лес стоял стеной, и до берега, где хозяйничали пираты, оставалось еще около получаса пути.

***

Кир вернулся к тому месту, где они оставили лошадей, и одновременно с облегчением и небольшим разочарованием никого там не обнаружил. Хорошо, что Каспара и Саи повезли на корабль, и плохо, что он не успел. Слишком долго провозился, его не дождались… А меж тем в сапоге мерзко хлюпало, а в теле поселилась неприятная холодная слабость, но его грела мысль о том, как обрадуется Нами, когда увидит свою саблю. Нами… Его образ горел как отпечаток солнца под веками, стоило только представить это волшебное создание, как появились откуда-то силы.

***

Пробираясь сквозь ночной лес — здесь, в южных широтах куда более густой, нежели в его родном суровом краю — Олаф жалел, что не может пустить лошадь еще более быстрым шагом: то, что он почти достиг той полянки, где паслись животные, пока их хозяева были заняты тем, что воевали с пиратами, и не встретил Мелракки, наполняло сердце тревогой. Он уже готов был выпрыгнуть из седла и бегом помчаться к пиратскому берегу, как вдруг его лошадка, громко заржав, шарахнулась в сторону — из-под копыт выскочил какой-то мелкий грызун и шмыгнул в кусты. — Стоять! — Снорсон сжал лошадиные бока коленями, припал к горячей шее, погладил, принялся шептать на ухо что-то ласковое. — Не кричи, — донесся со стороны голос, — от дерева с противоположной стороны небольшой поляны отделилась тень и, прихрамывая и опираясь на палку, направилась к нему. Кир узнал голос, сложно было не угадать его, на самом деле. И был благодарен, что за ним вернулись, уверенный в том, что Олаф сделал это не раньше, чем доставил освобожденных пленников на «Девятый вал». — Лисенок! — Снорсон соскочил с лошади, в три шага оказался рядом с сыном. То, что Мелракки требовалась помощь, понял бы и ребенок, не то что опытный воин. — Нога? Сильно зацепило? Он опустил взгляд вниз, досадуя из-за того, что нельзя разжечь факел — не то, чтобы огонь могли заметить в густой чаще, а все же рисковать было нельзя: вдруг кто из пиратов шастает в округе? Так, при скудном свете звезд, Олаф смог разглядеть туго перетянутую темной от пропитавшей ее крови тканью голень. Заметил он и саблю — той, которой не было у бостанджи при себе, когда они только выступили для того, чтобы спасти пленных. — За ней охотился? — спросил он, помогая сыну подняться в седло. — Стоила сабля того, чтобы из-за нее тебе ногу пропороли? И, не дождавшись ответа, Олаф взлетел на спину лошади и мягко тронул поводья. — Стоило, это очень важная вещь для Намиля и его семьи, а нога заживёт, ничего серьезного, — Кир вцепился в луку седла. — Надо возвращаться и отчаливать как можно скорее: без главаря пираты, конечно, не сразу очухаются, но тянуть и подставляться не стоит… — А если бы тебя этой «важной вещью» прирезали? — процедил Снорсон сквозь зубы. — Ничего серьезного… Он и сам не имел желания задерживаться — Мелракки выглядел паршиво, да и говорил едва слышно, так, как будто ему с большим трудом удавалось удерживать самого себя в сознании. Поэтому Олаф понукал лошадь, заставляя ту двигаться так быстро, как только это было возможно, и молил богов о том, чтобы они дали сил его Лисенку.

***

Сознание оставило Кира, как только он увидел полоску прибоя и темный силуэт огромного корабля у небольшой пристани. Он не помнил ни как его доставили на корабль, ни как вместо переполненного лазарета устроили сразу в его каюте, ни как Нами, перепугавшийся при виде посеревшего от потери крови стража стоял над ним, вцепившись в руку Снорсона до белых костяшек, пока лекарь делал перевязку и давал указания. Кир очнулся только днем, когда через распахнутое окно вовсю светило солнце, а «Девятый вал» был далеко в море. — Мой страж… Лицо склонившегося над ним Намиля цветом едва ли отличалось от белой туники, край которой виднелся из-за ворота серого чогори. Тот кусал губы — до красноты, чуть ли не до крови — и заглядывал в глаза бостанджи с тревогой и нежностью. — Ты вернулся ко мне, — прикосновение теплых пальцев к щеке было немного щекотным. — Я никуда не уходил, — слабо проговорил Кир и прижал руку принца к своей щеке, пытаясь улыбнуться. — Я должен доставить тебя на остров Солмента и так просто тебя не покину, помнишь? — Твой отец принес тебя, едва живого, — перехватив горло ладонью, как будто слова душили его, проговорил Нами. — Тебя и саблю… Гун хотел было выкрикнуть что-то вроде «будь она неладна» или пообещать выкинуть семейную реликвию в море — ведь из-за нее Кир едва не погиб, — но он проглотил рвущиеся наружу слова, понимая, что если произнесет их, это будет значить, что его страж рисковал зря. И тем не менее… — Я бы не вынес, если бы… Его прервал тихий писк, и тут же на постель прыгнул Чон. — Иди-ка отсюда, проказник! — нахмурился Нами, ссаживая котенка обратно на пол. — Киру нужен покой, а ты топочешь как слон. Он снова склонился над бостанджи, лаская взглядом бледное лицо раненого. — Я просто без тебя не буду, слышишь? Останется Нами — две руки, две ноги, голова — но это буду уже не я. — Обними меня, — тихо попросил бостанджи, его рука скользнула по руке гуна к локтю. Было холодно и так хотелось почувствовать его тепло, согреться… — И я без тебя не буду… Кира успокаивало то, что все же, кроме возвращения оружия, он сделал кое что еще — обезглавил банду. А это значит, что новой погони не будет, даже если пираты смогли затушить корабль достаточно быстро. Оставалось надеяться, что остаток пути до Солменты пройдет без происшествий.