Залог крови

Подходила к концу вторая неделя пребывания Снорсона во дворце экзарха Солменты. Он уже вполне обжился в выделенной для него комнате во флигеле казарм дворцовой стражи, прекрасно ориентировался в обширном поместье наместника и постепенно привыкал к, на первый взгляд, неспешному распорядку дня. На рассвете Бран и Ингвар отплыли в родные воды, увозя с собой груз товаров, собранных островными артелями — всего понемногу от разных мастерских, плантаций и винокурен, чтобы ярл имел представление о том, что может дать остров, и понимал, насколько выгодной может оказаться торговля с Солментой. Олаф провожал корабль, а потому задержался к утренней тренировке и, к своему удивлению, обнаружил на тренировочной арене самого экзарха, вооруженного пикой. Одетый только в мягкие сапоги и широкие шаровары, Улькер и Кир отрабатывали удары настоящим боевым оружием. Северянин остановился, заинтересованный тем, как противники кружат друг вокруг друга, нанося удары, которые могли бы покалечить менее ловкого бойца, но ни Мелракки, ни — к изумлению Снорсона — сир Доган таковыми не были. То, на что был способен его сын, Олаф успел оценить во время долгого плавания, но отчего-то он считал, что господин наместник большую часть времени проводит если не в праздности, то в делах гражданских, и если берется за оружие, то исключительно во время церемониала. Но то, как дрался сейчас Доган — не щадя ни себя, ни противника, — заставило Снорсона пересмотреть свои суждения относительно экзарха. Единственное, о чем тревожился северянин, так это о том, что грозит Керамбиту, если тот все-таки заденет своего господина острой пикой. Он и задал этот вопрос Догану, когда бой был окончен. В ответ Улькер показал Олафу рваный шрам на левом плече. — Это бой, — пожал плечами наместник. — Тут может быть всякое, как иначе. Но вот если Кир меня убьет, то его могут казнить или изгнать, — ясные глаза сощурились, — а если я его убью, то ничего не будет. — Ничего кроме того, что ты, экзарх, останешься без самого преданного человека, который один способен совершить куда больше, чем все твои янычары, — нашел, что возразить, Олаф. — На твоем месте я бы не стал убивать бостанджи. — О, ты прав, он настоящая жемчужина моих владений, — Доган широко улыбнулся. Среди наблюдавших за боем раздался смешок, и Кир, не изменив выражения лица, провернулся на пятках и метнул пику — та вонзилась в землю у ног Тео. Олаф едва моргнуть успел — так скор был его сын, и он бы порадовался за столь быстрый и меткий удар, если бы не знал, какие чувства владеют сейчас Мерлакки — тот ненавидел, когда янычары подтрунивали над милым прозвищем, которым наградили его дочери сира Догана. Признаться, у Снорсона давным-давно руки чесались начистить Тео хлебало — он был из той породы людей, что ни в грош не ставит тех, кто собственными стараниями и талантом поднялись хотя бы на ступень выше, при этом яростно поднявшимся завидуют. Так и Тео — он позволил бы отнять себе левую руку, чтобы стать командующим стражей экзахра вместо Керамбита и распускал за спиной бостанджи грязные слухи. То есть… Тренируя янычар или слоняясь с ними в свободное от службы время, Олаф узнал, что Тео одним из первых заговорил о том, что «Жемчужинка спутался с тхаминскм ублюдком», и двое стражников уже успели получить по зубам от Снорсона за то, что позволили себе непочтительно отзываться о своем командире. Но Тео… Он как будто бы держался уважительно, но Олаф чувствовал — грош цена этому уважению. Опустошитель все пытался поймать Тео за язык, но тот держал его за зубами, как будто чувствовал в северянине угрозу. — Раз уж ты остался поглазеть, как хозяин и твой командир дерутся настоящим оружием, а не палками, может, сам возьмешь пику и сразишься со мной? — обратился Олаф с вопросом к задержавшемуся на тренировке янычару. — О, нет, господин Снорсон, я не могу, мне пора заступать в патруль, — Тео улыбнулся и отвесил поклон, отступив на шаг, развернулся на пятках и отправился прочь. — А я бы не против попробовать нового противника, — Доган ударил пяткой пики о землю. — Что ж… — Олаф выдернул из земли пику, которой его сын явно мечтал пронзить Тео, и, играючи, описал в воздухе восьмерку, — попробую не убить тебя, сир Доган. Снорсон перехватил оружие поудобнее, готовясь отражать удар, давая тем самым фору экзарху и краем глаза замечая, как уголок губ его сына дернулся в подобии улыбки. Они оказались друг для друга достойными соперниками. И если Кир представлял весьма мало вероятную опасность Улькера в бою — бостанджи не сражался со своим хозяином в полную силу, — то Олаф бился на равных. Без оговорок и послаблений — и для северного бонда и для имперского вельможи эта схватка была сложной, но от того еще более интригующей и интересной. Взмокшие и выдохшиеся, они разошлись только когда оба поняли, что продолжать — это просто выматывать себя и противника без всякого удовольствия. — Отличной идеей было нанять тебя, — кивнул Улькер, тяжело дыша, — фууух… Надеюсь, Керамбит впитает каждый твой урок. А пока… — он махнул бостанджи, — ты свободен, вы там вроде хотели сходить куда-то с гуном. Кир коротко поклонился и, бросив веселый взгляд отцу, оставил вояк наедине. Тот, к кому торопился сейчас Керамбит, проводил большую часть времени на женской половине. Еще во время плавания Нами был озабочен тем, чем станет занимать себя во время проживания при дворе господина экзарха, и не нашел ничего другого, кроме как попросить сира Догана разрешить ему давать его сыну уроки каллиграфии. Йен Сен Намиль был действительно хорош в правописании, и считал, что может поделиться этим искусством с наследником. Осман, к тому времени, как гун прибыл на остров Солмента, уже достиг десяти лет — отличный возраст для того, чтобы начать обучение. Его мать, Лана, всячески поощряла подобные занятия, и гуну казалось, жена экзарха вполне довольна новым учителем. Вообще Нами полюбили на женской половине — девочки, не будучи заняты уроками, всегда были рады, когда тхаминец после занятий с Османом оставался поиграть с ними, а обе жены сира Догана — Лана и Айят — привечали вежливого и весьма симпатичного принца, к тому же прибывшего из далеких земель. Никогда нигде не бывавшие, кроме как в родном Баннаке, жены экзарха с интересом слушали рассказы Нами о его доме и о том, как ему понравилось путешествие на огромном корабле. А подарки, что привез с собой гун, только способствовали укреплению дружбы. Особенно отмечала юного принца младшая жена сира Догана — Айят. Лет на пять старше Нами, она вышла замуж, лишь только созрела и оформилась. Господин Улькер взял Айят в жены по настоянию императора — девочка приходилась владыке двоюродной племянницей. Таким образом, брак был выгоден скорее самому Догану, нежеле совсем еще юной красавице Айят — та не желала быть госпожой далекой колонии. Но ослушаться императора, разумеется, не могла. Была ли Айят счастлива с супругом? Не ради супружеского счастья устраивался этот брак, и сам Доган больше времени проводил со старшей женой — Ланой, впрочем, младшая, прежде чем муж охладел к ней, родила двоих дочерей. Так или иначе, жизнь ее была комфортной и беззаботной — не каждая женщина может похвастаться подобным. Айят отмечала Намиля и вниманием заложника пыталась завладеть чаще Ланы или детей — ей нравился этот скромный, воспитанный и внешне весьма привлекательный юноша, который, в свою очередь, на ее, пожалуй, слишком навязчивый интерес отвечал подчеркнуто вежливо, но и только. Ему больше нравилось проводить время в компании своих маленьких ученика и учениц, нежели их матерей. Вот и сейчас, окончив урок каллиграфии, Нами попрощался с наследником Улькера и принялся собирать в сумку совсем опустевшие чернильницы и аккуратно складывать в папку рисовую бумагу, которой оставалось всего лишь несколько листов. Он так трясся над своими запасами, расходуя чернила аккуратно, что вошедший в специально выделенный для занятий кабинет Керамбит не мог не заметить расстройство на лице своего подопечного. — Доброе утро, солнце, — прикрыв за собой дверь, Кир подошел поближе и приобнял принца со спины, — ты расстроен? — он коснулся мочки уха губами. — Младший Улькер шалит? — Мой страж… — Нами коснулся обнимающих его рук и прижался покрепче, пользуясь тем, что эту ласку они могут себе позволить, не дожидаясь ночи. — Младший Улькер шалит не более чем обычно, но у меня совсем не осталось чернил и вот-вот закончится бумага, так что я думал послать слуг прикупить все что нужно, но… Сир Доган разрешит мне прогуляться в город, как думаешь? — Он развернулся в объятиях, встречая ласковый взгляд светлоглазого демона. — Мне хорошо во дворце, но я так хочу посмотреть Солменту… И у меня есть пара писем к домашним… — Дай мне четверть часа, и я свожу тебя в город, купишь, что тебе нужно и посмотришь местные красоты, хорошо? Сир Доган даст разрешение, обещаю тебе, — Кир поцеловал его над левой бровью и разжал руки. — Ты успеешь собраться? — Я буду готов даже раньше, чем пробегут пятнадцать минут! Клюнув своего стража в краешек губ, юный принц развернулся на каблуках и, подобрав подол длинного темного чогори, со всех ног кинулся прочь из класса и помчался к выходу в сад, намереваясь сократить путь к своему — их с Киром на самом деле — домику, чтобы не заставлять бостанджи ждать. Пробегая мимо тенистых платанов, Нами молил духов о том, чтобы не столкнуться ненароком с сиром Дари. Брат господина экзарха любил прогуливаться по саду в это время — как раз когда заканчивались занятия с Османом — и, возвращаясь к себе, гуну приходилось останавливаться поболтать с министром по делам колоний, чтобы не выглядеть в его глазах невежливым. Такие беседы, как правило, затягивались. Бывало, сир Дари вызывался провожать Намиля к его дому, и принцу казалось, что тот… несколько навязчив… Сейчас — хвала духам — Дари изменил своей привычке гулять в саду, и Нами добрался до дому достаточно быстро, переменил платье, пересчитал монеты, сунул в карман письма, что писал домой, и так же бегом помчался к воротам, где они с Киром условились встретиться. Кир уже ждал его там, в своем неизменном тагельмусте, без которого не покидал пределов дворца — скрывать лицо его обязывала должность. Он действительно вернулся к Догану и получил разрешение. На самом деле, увлеченный разговором со Снорсоном, Улькер просто махнул ему, мол, иди, и продолжил рассказ про одну из битв, в которой ему пришлось поучаствовать. По пути к воротам Кир наткнулся на Дари и его бостанджи: они говорили о чем-то, но замолкли, как только страж появился в зоне видимости. Керамбит просто почтительно поздоровался и прибавил шагу. Кир увидел своего принца, как он шел, едва ли не пританцовывая, явно предвкушая скорую прогулку. Строгое чогори глубокого вишневого цвета, которое гун выбрал по случаю выхода в город, он решил украсить широким поясом с позолоченной вышивкой. Такого же цвета была и лента, что стягивала на затылке густые темные волосы Намиля, но ярче позолоты вспыхнули темные глаза-вишни, стоило Нами поравняться с Керамбитом. По-правде, гун был взволнован — ему еще не случалось покидать дворец экзарха, тем более ему позволено было прогуляться в компании с его любимым бостанджи. И да, он был готов к тому, что им придется изображать из себя господина и его стража, что Нами не сможет открыто взять Кира под руку или, склонившись к его плечу, шепнуть на ухо что-нибудь ласковое. Они и так старались по мере сил скрывать то, что происходило между ними, и пусть янычарам было известно, какие отношения на самом деле связывают тхаминского принца и бостанджи сира Догана, пусть воины судачили у них за спиной — оба любовника привыкли к пересудам. Но давать лишний повод для сплетен ни Кир, ни Нами не желали. Керамбит, если этому не мешала служба, проводил в доме Намиля каждую ночь и исчезал на рассвете, чем огорчал гуна неимоверно, но тот понимал — им нужно быть аккуратными, чтобы их связь не бросила тень на дом Улькер. Вот и сейчас. Так хотелось услышать от Кира, как чудесно выглядит нынче Нами, как ему идет этот темно-вишневый цвет, и как после того, как они вернутся с прогулки, страж станет снимать с него все эти наряды, медленно, любуясь. Так хотелось переплести пальцы, ступить за ворота рука об руку, но Нами лишь натянул поглубже рукава чогори, пряча ладони под плотной тканью — на всякий случай, от соблазна. — Я готов, — выдохнул он и степенно кивнул, явно пытаясь сдержать улыбку. — Тут недалеко, мы можем обойтись без паланкина, — бостанджи кивнул и сделал приглашающий жест. Они двинулись по освещенной теплым солнцем подъездной аллее вниз с холма, на котором располагалось поместье. Уже с дороги открывался чудесный вид на утопающий в зелени прибрежный городок и лазоревую полоску моря, поблескивающую до самого горизонта. — Невероятная красота, — тихо проговорил Нами, и, не удержавшись, все-таки схватил своего стража за руку, благо, на аллее в этот самый момент никого не было. — Знаешь, я очень счастлив здесь, — признался гун, не столько обращаясь к Керамбиту, сколько прислушиваясь к самому себе. — Несколько месяцев назад я поднялся на корабль с тяжелым сердцем, думая о том, как я оставлю на берегу всех и все, что мне дорого. Как я окажусь в чужом доме, без друзей, без родных, одинокий и зависимый от воли экзарха. А сейчас… Я так счастлив, Кир, что мне даже страшно об этом говорить — вдруг спугну это хрупкое счастье? Кир сжал его руку крепче. — Не зря ты сбежал тогда из дворца, верно? Не будь той встречи, мы могли бы так и остаться друг другу чужими, — проговорил бостанджи негромко. — Я тоже счастлив, что ты здесь. Признание принца грело сердце, и тем острее хотелось сохранить это чистое волшебное существо от всех угроз. И сейчас, кроме заговорщиков, которые как-то подозрительно затихли, такой угрозой был сир Дари. Как бы предупредить Намиля так, чтобы не напугать и не заставить сделать что-то лишнее? — Ты говоришь, что счастлив, мой страж, но в глазах твоих я вижу тревогу… Гун остановился, развернулся к бостанджи, жалея о том, что кроме глаз из-за тегельмуста ничего не разглядеть. Он чувствовал — что-то гнетет Керамбита, мысли, что роятся в его голове, невысказанные, и Намилю не хотелось, чтобы тяжелые думы омрачили их прогулку. — Что-то случилось? Скажи, не дожидаясь ночи… — Ничего не случилось, мой принц, и я занят тем, чтобы так было и дальше, — Кир погладил его по плечу, заглядывая в глаза, подставил гуну локоть и двинулся дальше, уводя его от дворца. — Одним из искусств любого слуги является то, чтобы, служа тому, кто не знал отказов, тому, кому отказать нельзя… Уметь устраивать все так, чтобы у господина не было возможности взять то, чего он хочет, чтобы случайности не произошло… Понимаешь? — Нет, — честно признался Нами. — Неужели господин экзарх требует от тебя чего-то… Того, что ты не желаешь исполнять и при этом… Ох, Кир… Приподнятое настроение принца стремительно летело вниз. — Ты говоришь загадками, мой страж, и мне хочется надеяться, что разгадка не так страшна, как я себе напридумал. — Это не господин экзарх, Нами. Я порой думаю, что сир Доган достойнейший из Улькеров. Но сейчас все хорошо, — в голосе бостанджи зазвучала веселость. — А может, я просто устал, и кое-кому стоит ненадолго перестать быть столь соблазнительным и дать мне выспаться хотя бы одну ночь? — Кто же этот негодник? — Нами вытаращил глаза в притворном ужасе. — Из-за кого мой страж не может спать спокойно? — Улыбка Керамбита успокоила Нами, вернула улетевшее было в пропасть чудесное расположение духа, и он просто дурачился, глядя по сторонам, но чаще на своего бостанджи. — Будь я экзархом острова Солмента, я бы издал указ и запретил соблазнительность вовсе. — О, нет, молю, не делай этого, мой принц, — шутливо попросил Кир и рассмеялся. Они добрались чуть больше, чем за четверть часа, город встретил их шумом рабочих окраин, а скоро и суетой рыночной площади, примыкающей к порту. — Посмотри какие чудные фрукты! — Нами прилип к прилавку, разглядывая небольшие круглые плоды с красной пупырчатой кожурой. — Давай возьмем несколько. А это что? — он уже тащил Керамбита к следующему прилавку. — Это орехи? А тут что? Орехи в меду? Кир, я никогда не видел ничего подобного… Он тараторил что–то еще, переходя от одного прилавка к другому, сорил деньгами, скупая все, чего раньше никогда не видел, и к тому моменту, как они достигли последнего рыночного ряда, котомка, которую взял гун с собой, была полна и заметно оттягивала плечо. Но принц не жаловался — напротив, он жалел, что не взял две котомки. Кир забрал у своего принца сумку и шепнул, что он может просить доставить покупки во дворец, если будет что-то что неудобно нести в руках. Пока гун ограничился только фруктами и сладостями, и бостанджи его понимал: приехав впервые на этот остров, он чувствовал себя почти так же. — Надеюсь, хозяин этой лавки согласится доставить мой заказ, — подмигнул ему гун, направляясь к небольшому строению, вывеску которого украшало выкованные из железа перо и чернильница. В лавке книготорговца Нами застрял надолго. Он по нескольку раз прошелся вдоль книжных полок, трогая кожаные переплеты, а некоторые снимая и внимательно рассматривая, пока, наконец, не определился с выбором — пять книг, заинтересовавших юного читателя, легли на конторку, ожидая, когда их упакуют. Кроме этого, гун заказал чернил, стальных перьев, писчей бумаги, угольных карандашей, конвертов из плотной шершавой бумаги, и еще всякой полезной мелочи, после чего попросил все это отправить во дворец экзарха Улькера, чье имя возымело на лавочника самый положительный эффект — тот раскланялся, предложил покупателям чай и принялся уверять молодых людей, что во всей Солменте они не найдут товара лучше, чем в его магазинчике. Так что Намиль покидал лавку, весьма довольный и собой, и покупками, и жизнью вообще. Закат они проводили, уплетая засахаренные фрукты у самого берега, позволив себе полюбоваться переливами алого и лилового, дождавшись, пока начнут загораться первые звезды, и только потом направились обратно. Света луны и звезд было достаточно, чтобы не потеряться. Ворота замка уже показались впереди, когда гун, повинуясь порыву, дернул своего стража за руку, увлекая с тропинки в густую тень растущих вдоль дороги деревьев. Толкнул к стволу, прижался, впился в губы губами, что еще помнили вкус орехов в меду, съеденных Нами, пока тот любовался закатом. Так хотелось, чтобы этот замечательный день не заканчивался. Так не хотелось отпускать от себя любимого стража. — О, мой милый, — ладони бостанджи как будто сами легли на крепкие бедра, пока горячий шепот слетал с губ, — подожди немного, и я окажусь в твоей постели. Я оставлю тебя только на минуту, чтобы сообщить о том, что мы вернулись, хорошо? И ты сможешь делать со мной все, что тебе заблагорассудится. — И ты позволишь мне быть слишком соблазнительным? — не удержался от вопроса Намиль, подаваясь вперед и потираясь о бедро Керамбита своим естеством, в то время как губы его вновь ловили губы, и будь они чуть дальше от дворца, ничто не помешало бы Намилю отдаться своему стражу прямо сейчас, возле этого самого дерева. — Ты готов пожертвовать несколькими часами сна для того, чтобы я смог делать с тобой все, что пожелаю? — Я готов пожертвовать куда большим, чем просто сон, — выдохнул Кир, прижал Намиля крепче и, оттянув ему ворот, прикусил у основания шеи, оставив яркую метку, которую, впрочем, тут же скрыла темная мягкая ткань. — Тогда, быть может, ты пожертвуешь несколькими минутами и доложишь о нашем возвращении чуть позже? — хитро улыбнулся Намиль, в то время как его ладошка скользнула под тунику Керамбита и дальше, за кромку штанов, обхватила восставший член, погладила, собирая большим пальцем выступившую смазку. — О, небо… Нами… — тихо простонал светлоглазый, даже не пытаясь сопротивляться или призывать принца к разумности.

***

Спустя четверть часа парочка все же вошла в ворота поместья экзарха и, проводив гуна почти до его домика, бостанджи легкой рысью побежал к сиру Догану, чтобы отчитаться о возвращении и получить указания на завтра. Господин экзарх не задержал бостанджи надолго — так занят был новой игрой, которой обучил Догана Олаф Снорсон. К своему удивлению, Кир застал этих двоих в беседке на заднем дворе, где они, потягивая горькое пиво, с увлечением резались в хнефатафл. Так что Улькер даже не дослушал отчет Керамбита и махнул рукой, предоставляя того самому себе. И Кир рад был поскорее оказаться возле своего принца: он спешил к дому заложника, представляя, как тот готовится к его приходу и, быть может, встретит своего стража, лежа обнаженным в теплой ванной, полной ароматной пены. Или, наоборот, останется одетым для того, чтобы Керамбит разоблачил его или же взял прямо так, не снимая одежд… Его сладкие мечты прервал Шамшир. Бостанджи сира Дари словно из-под земли вырос, перегораживая Киру дорогу. — Ты что-то хотел? — мрачно спросил Кир. — Время позднее, а мне вставать раньше солнца. Может, это терпит до завтра? — Прости, что помешал, Керамбит, — Шамшир почтительно склонил голову, — но мой господин остался недоволен тем, как мало я уделяю внимание тренировкам, и в качестве наказания отправил меня отрабатывать те удары ножом, что ты показал с утра. Не мне объяснять тебе, что бой в темное время суток проводить куда сложнее, нежели днем, и я подумал… Сейчас как раз темно, а твои ножи наверняка с тобой… Кир смотрел на собрата по службе взглядом таким, как будто желал тому провалиться сквозь землю, поэтому Шамшир поспешил продолжить. — Я понимаю, у тебя куча забот, но поставь себя на мое место: сир Дари прибьет меня, если завтра на тренировке я не покажу класс. — Сир Дари тюфяк, и он не побьет тебя, если ты просто шагнешь в сторону, — зло процедил Кир. Он почувствовал смутное беспокойство: было тут что-то не так, совсем не так. — Но почему-то ты боишься его, да? — О нет, Керамбит, сам Дари не станет сбивать нежные руки о бока своего бостанджи. Для этого у него есть плеть, — Шамшир сжал кулаки и втянул голову в плечи, как будто сейчас из кустов должен был выскочить младший Улькер с плеткой наперевес. — Соберись, Шамшир, — Керамбит сделал щаг к нему и опустил руку на плечо, почувствовав, как тот вздрогнул. — Ты оружие, а не дворовый пес. У бостанджи должна быть гордость. Думаешь, меня никогда не секли? Секли до кровавых соплей, но это не значит, что в сердце можно пускать страх. Посмотри на меня, — светлые глаза прямо взглянули на Шамшира. — Ты не будешь хорош, если станешь бояться, тем более бояться хозяина. Или… Что он еще делал? — А ты стал бы трепаться о том, что делает твой господин? — Вопросом на вопрос ответил Шамшир. — Вот и я не стану, и если мне суждено завтра быть наказанным, так тому и быть. Но ты мог бы проявить великодушие и помочь мне избежать плетей. Пожалуйста, Кир… — перешел на шепот бостанджи сира Дари. — Я скажу, что нужно, чтобы на завтрашней тренировке ты не ударил в грязь лицом. Ты должен выспаться. И сделать так, чтобы у тебя не болела спина: если поясницу тянет, это мешает двигаться. Прими горячую ванну — в казармах, в купальне есть все для этого, — голос Кира тоже стал тише. — А теперь пусти, мне нужно идти. — Что ж, — покачал головой Шамшир, — я благодарен тебе за совет, Керамбит, и буду рад угостить тебя, прежде чем мы оба отправимся ко сну. Ничто так не помогает заснуть, как инжировая настойка. Я привез с собой из Баннака пару бутылок. Можем разделить одну. Прошу, не отказывай. — Он приказал меня задержать, да? — В лоб спросил Кир. — Приказал после того, как посвятил меня в свои планы на заложника буквально в день нашего возвращения. Мне удавалось выстроить все так, чтобы они не пересекались наедине, чтобы или Нами или Дари всегда были с кем-то, перед кем твой хозяин не стал бы распускать руки, и теперь у него кончилось терпение. Я прав? Шамшир ничего не ответил. Долг не позволял ему обсуждать господина в присутствии кого бы то ни было, но за время, проведенное во дворце экзарха, бостанджи сира Дари успел познакомиться с гуном Намилем и не желал этому светлому, доброму созданию того, что не раз мог наблюдать в покоях своего господина. Поэтому он молчал, глядя на Керамбита так, что это молчание было красноречивее любых слов. Кир смотрел на него всего секунду, он все понял. Дыхание сбилось, а лицо превратилось в каменную маску, и в следующий момент бостанджи сорвался с места, надеясь, что успеет добраться до маленького домика в саду вовремя.