Залог крови

Кир остался один. Охранявшие его стражники молчали, озадаченные происходящим. Например, тем, что узник раздает приказы прямо из камеры, и, что характерно, янычары по-прежнему остаются этим приказам послушны, да не абы кто, а Камал и Хасан — едва ли не лучшие из всех, а Хасан еще и старший. И в этом молчании в голову бостанджи лезли новые мысли. Он думал о том, почему Доган столь рьяно охраняет того, кто должен охранять его самого: Кир сейчас должен быть рядом с хозяином, стеречь его от заговорщиков, а Улькер запер своего верного стража как принцессу в башне, и, узнав о покушении, принесся бешеным вихрем. И Кир отдавал себе отчет в том, что это странно, так же как и в том, что чувствует безграничную благодарность за то, что сделал для него сир Доган. Но все же, причин подобного поступка он не понимал… Если бы Керамбит мог прочитать мысли своего господина, то непонимание развеялось бы, словно туман, порванный в клочья лучами солнца. И дело было вовсе не в том, что Доган желал сохранить жизнь бостанджи, которому не нашлось бы равных в Империи — Улькер был в этом совершенно убежден. Просто для экзарха острова Солмента слово «преданность» стоило дороже всего его немалого состояния, а потерять человека, который был верен ему не только потому что должен, но и потому что уважает — а в том, что Кир относится к сиру Догану с уважением, наместник не сомневался, — значило бы потерять уважение к самому себе. Ничто не ценится так как верность и преданность — так учил братьев Улькер отец, да только не все они усвоили эту науку. И было еще кое-что… То, что Доган не смог бы точно сформулировать даже для себя самого. Его отношение к Керамбиту с некоторых пор вышло за рамки банального «хозяин-бостанджи». Экзарх чувствовал искреннюю симпатию к этому еще молодому человеку, симпатию если не отеческую, то… Нет, вряд ли Доган относился к Киру как к младшему брату или сыну, но он знал своего бостанджи с самого детства, знал, что когда-то служил примером для тогда еще юного выпускника академии. В этом было что-то сродни родственным чувствам, хотя родственниками Наджи Доган Улькер и тот, кто взял себе имя по названию ножа, не были. Поэтому Доган, узнав о том, что именно Тео надоумил Шамшира лишить жизни его бостанджи — мальчишка, что готовился поступить в стражу, прибежал с посланием от Керамбита, — пришел в бешенство, и это на какое-то время отвлекло его от скорбных мыслей и хлопот — он искренне оплакивал Дари, несмотря на то, как тот вел себя в последние дни его жизни. И вот теперь Тео…

***

Кто знает — разве что Всевышний — почему Тео не покинул поместье сразу же, как только схватили Шамшира. Быть может, он полагал, что бостанджи сира Дари будет молчать и даже под пытками не выдаст того, кто вложил в его голову идею лишить жизни убийцу своего хозяина. Наверное, Тео полагал — Шамшир в попытке сохранить остатки достоинства не станет сознаваться в том, что попал под влияние простого янычара. Или же он рассчитывал на то, что к нему отнесутся благосклонно — что бы там Тео не нашептывал Шамширу, а все же нож на Керамбита поднял не он. Как бы там ни было, но к тому моменту, когда Хасан сотоварищи получили приказ разыскать подстрекателя, Тео все еще находился на территории дворца, и кинулся бежать лишь когда понял — его не пощадят. Он ненадолго опередил своих сослуживцев — теперь уже однозначно бывших, — его лошадь несла во весь опор, и, вскочи он в седло немногим ранее, быть может, успел бы достичь порта и затеряться на одном из судов или даже выйти в море с кем-то из рыбаков, но судьба, что ворожила Тео все это время, убрала карты в карман — его нагнали. Возле небольшой рыбацкой деревушки Хасан вместе с Камалом и Заиром заметили беглеца, и того настигла стрела, пущенная предводителем этого маленького отряда преследователей. Тео упал с коня, и вскоре его обступили спешившиеся всадники, причем Хасан, не проявляя особого благородства к поверженному, принялся охаживать его стеком, а время от времени даже ногами, и в итоге измордовал так, что Тео едва ли мог подняться сам, без посторонней помощи. Заир и Камал в избиении участия не принимали, но и оттащить Хасана от беглеца не торопились — и если Хасаном завладела обида за то, что из двух подозреваемых в связях с пиратами Кир выбрал виновным его, то двое других янычар относились с презрением к тому, кто посмел подстрекать к убийству их командира. — Поднимите эту падаль, — сплюнул Хасан, останавливая побои: так еще войдет в раж и некого будет доставить на суд сиру Догану. — Привяжите к седлу, чтобы не свалился, и возвращаемся. Янычары поспешили исполнить приказ старшего из них, и вскоре все четверо въезжали в поместье, и Тео немедленно препроводили в ту же самую камеру, где еще несколько часов назад держали Шамшира. И на этот раз Хасан не пожалел веревки, привязывая Тео так крепко, что тот не смог бы вырваться, даже имей он спрятанный в рукаве нож. Вот только не то что ножа — даже рукавов у пленного янычара не было — Тео раздели донага прежде чем привязать к столбу. Так, обнаженным, он остался дожидаться своей участи под надежной охраной все тех же Заира и Камала, в то время как Хасан поспешил доложить о том, что беглец схвачен, сначала Керамбиту — пусть и через дверь — а потом самому сиру Догану, который к этому моменту уже распрощался со своими гостями: тхаминским принцем, старым послом Каспаром и гостем с далекого севера. Доган не стал откладывать дело в долгий ящик и вернулся в каземат с Хасаном. Улькер успел заметить, что его гости и подопечные как будто бы что-то замыслили, однако не стал требовать с них объяснений, оставив верным людям делать то, что они собираются, ожидая, что как только будет результат — они его принесут. Теперь же он снова вошел под невысокую каменную крышу и сразу почувствовал запах крови и услышал страдальческие невнятные звуки, которые издавал пленник. Не сказать, чтобы Тео не предполагал закончить свои дни вот так вот — растерзанным верными псами Улькера, — но все же он рассчитывал в какой-то мере, что ему сойдет с рук содеянное. Как-то раз Тео обмолвился в беседе с мальчишкой-заложником о том, что пытается, по мере сил, изменить существующее положение вещей, такое, при котором его семья, то, чем дорожил янычар, испытывала некоторую… Неуверенность в завтрашнем дне, назовем это так. Тео старался думать, что выдержит любую пытку, и не собирался откровенничать с Улькером или его людьми о том, что он замыслил и сделал. Ради кого он затеял все это. И даже надеялся на то, что его обвинят исключительно в подстрекательству к убийству бостанджи. Хотя надежда эта была слабой, но без нее Тео было бы совсем худо. Именно эта надежда придала измордованному янычару сил, и он смог взглянуть на вошедшего в его камеру Догана прямо и без страха. — Я смотрю, ты вполне отдаешь себе отчет в том, что к тебе есть вопросы, поэтому-то и пытался скрыться. Безуспешно, впрочем, — Улькер смерил фигуру янычара тяжелым взглядом. — Скажешь, почему ты так поступил? — А что это изменит? — прохрипел Тео. — Я покойник, так или иначе, так что не тяни, экзарх, вели Хасану прирезать меня, и все пойдет своим чередом. — О, нет, — тот повел бровью. — Ты воин, Тео, я знаю, что ты не боишься смерти, я знаю, что ты стерпишь боль, до определенного предела, конечно. Иначе ты бы не служил мне, понимаешь? Смерть — не кара для таких как ты, нет, вовсе нет. Убить тебя — это лишь отрезать руку, что держала нож. — Намекаешь на то, что за мной кто-то стоит? — с деланным безразличием поинтересовался Тео. — Ты умен, сир, но излишне подозрителен. С чего ты взял, что мной кто-то руководил? Впрочем… Да, сознаюсь, — он кивнул головой, — мной руководила ненависть. Настолько сильная ненависть к этому выскочке Керамбиту, что я решил — месть Шамшира как нельзя кстати объяснит смерть твоего бостанджи. Видишь — я ничего не скрываю. И Тео развел бы руками, если бы они были свободны от пут. — Да, определенно… — Доган кивнул головой. — Видимо, за время плавания он совершенно доконал тебя. Настолько, что ты начал убивать членов команды и нанял пиратов, чтобы те убили Кира и украли тех, кого он сопровождал… Интересно, откуда у тебя деньги на найм целого корабля? — Ты начитался тех книжек, что приволок с собой заложник? — усмехнулся Тео разбитыми губами. — Иначе откуда в твоей голове эта приключенческая муть? С чего ты взял, что я нанимал пиратов? О каких деньгах ты говоришь, экзарх? Ты щедро платишь, но не настолько. — Вот именно… не настолько, — кивнул Улькер. — Хасан, приведи моего бостанджи. Янычар отпер соседнюю дверь, и Кир вошел в камеру Тео и встал рядом со своим господином, угрюмо глядя на предателя. — К утру я хочу знать все, что в голове у этого человека. В письменном виде. — О, я в большой беде, не так ли? — усмешка все еще кривила окровавленные губы Тео. — Великий и ужасный бостанджи пришел, чтобы развязать мне язык. Так же, как это было однажды с Хасаном? — Да. Ошибки надо исправлять, — был ему ответ. — Я опасаюсь, что не буду достаточно холоден, чтобы сделать все как нужно, поэтому понаблюдаю, — Хасан только ядовито улыбнулся, но так, чтобы видел его улыбку один лишь Тео. Улькер развернулся и вышел, оставив дознавателей с их жертвой. — Как всегда чистоплюйствует, — Тео бросил взгляд вслед удалившемуся Догану, и во взгляде этом промелькнуло некоторое подобие тревоги. Янычар понимал прекрасно, что если экзарх поручил грязную работу Керамбиту, тот выполнит ее максимально эффективно. — Но ты-то не из таких, да, Кир? — Тео постарался, чтобы на этот раз в его глазах невозможно было разглядеть страх. — Доган для того тебя и держит, чтобы ты окунал свои руки в кровь и прочее дерьмо, покуда он сам остается в белых перчатках. Чего же ты ждешь? Начинай, пока я не заскучал. — Я понимаю, что ты хочешь сделать, — проговорил бостанджи. — И да, ты прав, я существую для того, чтобы мой господин оставался чист, — он сказал это, а в голове мелькнул образ вовсе не Догана, а Нами. — Как ты можешь так? — Тео задал вопрос, пока у него еще была такая возможность. Он искренне не понимал, почему еще его плоть не терзают так, как умеют эти молодчики. Чего они медлят, черт дери? — Что с тобой сделали, Кир, если ты так все в себе перевернул? Если ты готов в дерьме изваляться вместо кого-то? Тебе никогда не хотелось быть свободным от этого… От всего? Не хотелось быть хозяином самому себе? — Это мой выбор, Тео. Я делаю то, что считаю правильным, — Кир подошел ближе, заглядывая в глаза. — Я считаю, что прав, и за всю мою жизнь было множество событий, что сделали меня таким, понимаешь? Я — мертвец, а мертвые видят мир иначе, чем такие как ты. И если тебе так важна свобода, то почему ты здесь? Неужели ее у тебя отнял лично сир Доган? — А кто же еще? — удивление сквозило в усталых глазах бородача Тео. — Разве не по его приказу меня схватили и держат связанным? А вообще… Хватит болтовни, бостанджи. Делай свое дело, а я, пожалуй, помолчу. Поберегу силы, знаешь ли. — Говорить — гораздо более мудрый выбор, — Кир на секунду отвел взгляд и послал Хасана за инструментами и чашей чистой воды. — Ты ведь сейчас даже не утверждаешь, что не виноват. Когда спустя какое-то время — довольно продолжительное — бостанджи покидал камеру, Тео был еще жив, пусть и без сознания. Он лишался чувств несколько раз во время допроса, но его приводили в себя, не позволяя отключаться надолго. Янычар держался мужественно, нужно отдать ему должное, и заговорил только в самом конце, когда даже Керамбит чувствовал себя выжатым досуха этой пыткой. Тео заговорил, вот только понять, где в его словах правда, а где горячечный бред, вызванный нечеловеческой болью, было задачей той еще. Единственное, в чем Кир был уверен — его принца, действительно, хотели использовать в темную. Из того еле связного набора слов, что выдал испытуемый, можно было сделать вывод, что отец Намиля и впрямь причастен к заговору против Улькера, и Керамбит не был уверен в том, что гун воспримет это известие спокойно. Остальное звучало несколько фантастично — предполагалось, что после того, как Догана отправят на встречу с Всевышнем, Намиль займет место владетеля острова, принадлежавшего дому Ко по праву — как тут не вспомнить было о найденной на развалинах статуе? А потом… Потом Нами должен был жениться… На Айят — второй жене Улькера. Зачем нужен был этот брак? На вопрос этот Тео так и не смог связно ответить — он едва шевелил губами и языком, и к тому времени, как Кир этот самый вопрос задал, был способен только хрипеть да отхаркивать кровавые сгустки. Поэтому бостанджи решил, что более ничего от пленника — по крайней мере сегодня — добиться будет невозможно, и вышел из камеры, кивнув Хасану, чтобы тот стерег Тео куда более внимательно, нежели его предшественника Шамшира. Хасан отставил караульных и, с позволения Кира, отправился спать, а тот, наскоро умывшись, отправился к Догану, чтобы принести ему эти более чем настораживающие новости. Бостанджи не успел далеко отойти от места своего недавнего заточения — с поимкой Тео необходимость держать Керамбита под замком, в первую очередь для того, чтобы сохранить его жизнь, пропала, — как он заметил мелькнувшую между деревьев тень. А через секунду тот, кто, по всей вероятности, ожидал Керамбита в саду, вышел из своего укрытия и встал прямо перед ним, сияя глазами цвета темной вишни и улыбаясь тревожной улыбкой. Намиль… Все то время, пока шло дознание, он провел вблизи бывшей конюшни, из которой соорудили подобие тюрьмы. Он видел, как Хасан и двое янычар доставили внутрь пойманного Тео. Видел, как вскоре после в тюрьму пожаловал сир Доган, но пробыл внутри недолго и вскоре удалился. Гун слышал, как страшно раненым зверем кричал Тео, и эти крики куда как ясно давали понять юному принцу, что происходит в темнице. Нами никогда не забудет то, каким был его страж после того, как он вынужден был допрашивать Хасана… Как будто бы не он истязал другого человека, а сам подвергался истязанию. И теперь гун с ужасом думал о том, что творится в душе его бостанджи сейчас, когда ему приходится повторять то, с чем он едва может справляться. Намиль не был уверен, что ему удастся увидеть Керамбита, он не знал, что сир Доган позволил бостанджи покинуть темницу, и сейчас просто бродил по саду, не выпуская из виду дорожку, что вела от бывшей конюшни к широкой подъездной аллее, по которой можно было дойти до дворца наместника. Нами не ожидал, что навстречу ему выйдет сам Керамбит, и тем сильнее было его удивление, когда он увидал на тропинке своего стража. — Кир… — тихо проронил Нами, все еще стоя столбом, как будто бы не смел прикоснуться к бостанджи. Просто стоял и смотрел, отмечая, как осунулось и побледнело любимое лицо. — Ох, Кир… — и гун, наконец, шагнул навстречу, распахивая объятия. Кир шагнул навстречу и уткнулся Нами лбом в шею, борясь с тем, чтобы не сгрести его в охапку. Это дознание далось ему ничуть не легче прошлого, и тяжелее даже, потому что вина за Хасана стала еще сильнее давить на плечи. — Мое солнце, — прошептал он одними губами, чувствуя, что сейчас гун оказался вовремя как никогда, чтобы подхватить и поддержать того, кто поклялся его оберегать. — О, небо… Он с усилием выпрямился, но не отстранился, оставаясь в таких необходимых сейчас объятьях. — Нам надо к сиру Доагну. — Мой страж, — не волнуясь о том, что их могут увидеть, Нами только сильнее обнял Керамбита, чувствуя, насколько тот нуждается в нем. Это было удивительное чувство, и будь Намиль чуть большим эгоистом, он бы непременно подумал о том, как это замечательно — быть до такой степени необходимым. И, возможно, юный принц не был лишен эгоизма, но в эту самую минуту он не думал о собственной значимости, о собственной для Керамбита важности. Он думал лишь о том, как ему помочь Киру справиться с тем, что только что проиозошло. — Мы пойдем к Догану, — прошептал он, касаясь губами виска, — мы пойдем, как только ты придешь в себя хотя бы немного. — Нет, надо идти сейчас, просто побудь со мной, прошу… Кир уперся лбом в лоб на секунду, чуть отстранился и поцеловал любимое лицо над бровью, а после вывернулся из объятий и пошел дальше по дорожке, уводя гуна за руку. Намиль и не думал противиться, он бы ни за что не отпустил сейчас своего стража одного, и если им в этот момент двигало любопытство — с какими такими срочными новостями спешит бостанджи к сиру Догану? — то лишь самую малость. Они нашли экзарха на террасе, выходящей на восток, так, что оттуда открывался завораживающий вид на восходящее за недалеким холмом солнце, и спускающейся прямиком в сад… Доган приходил сюда, когда желал предаться размышлениям, и все знали — никому не позволено отвлекать господина, когда тот желает остаться на террасе наедине с самим собой. Никому, кроме бостанджи. Этим ранним утром — солнце только-только показало над горизонтом теплый спелый бок — сир Доган, если и хотел собраться с мыслями, то не мог. Он не спал всю ночь и теперь мерил шагами террасу, борясь с раздражением. Таким и нашли его Керамбит и Намиль. — Ну, что там? — коротко спросил экзрах, никак не выказывая недовольства от того, что бостанджи привел с собой гуна. Кир ничего не сказал, лишь протянул своему господину записи, сделанные разборчивым аккуратным почерком Хасана и дополненные несколькими строками, написанными самим стражем. Пусть лучше Экзарх прочтет сам. — И как это понимать? — с некоторым недоумением спросил Доган. — Этот ублюдок Тео уж не насмешничать ли вздумал? Что за безумный план — женить заложника на Айят? Причем тут вообще моя жена? Ты уверен, Керамбит, что правильно понял то, что поведал тебе пленный янычар? Может, ты переусердствовал, и Тео от боли не соображал ничего? Кто был удивлен сильнее других, так это Нами. Женить? Его? Да еще на супруге экзарха? Наверняка, к тому времени, как вторую жену сира Догана сосватают к нему, сам Доган уже должен быть мертв? Так все-таки… Его участие в заговоре — не просто предположение. Как это… Мерзко… Но он не задал ни единого вопроса, понимая, что так или иначе получит все ответы от своего стража. Вместо этого он внимательно слушал, о чем станут говорить эти двое, а то, что экзарх не пытался прогнать свидетеля — Намиля то есть, — внушало легкий оптимизм: значит, ему доверяют и не считают участником заговора. — Не так сложно это проверить, — адреналин начинал отступать, и Кир чувствовал, что его немного пошатывает. Помимо очень скудного сна, он с момента возвращения в поместье не съел ни крошки и не выпил ни капли. — Я обыщу женскую половину дома сегодня же. Если Айят действительно замешана, то я найду что-то, если нет, то мы вернемся к Тео. Я смогу сделать это незаметно, чтобы не расстраивать твоих женщин, господин. Доган молчал. Долго, как будто бы пытался решить что-то очень важное для себя. Фактически выросший при дворе, Улькер потому и согласился на далекое наместничество, что сыт был дворцовыми интригами. И вот теперь интрига в его родном доме. Поверить в то, что Айят замышляла против него, против мужа и господина, казалось немыслимым. Почему? Чего ей не хватало? Доган был ласков и добр со своими женами, он не ограничивал их в тратах и всегда потакал их желанием. Он любил детей от обеих своих жен и не делал меж ними различия, кроме, разумеется, наследника, но таковы традиции и порядки — старший сын наследует все состояние и положение своего отца. А вдруг Тео оговорил Айят? Вдруг он даже под пыткой пытался перевернуть все, смешать, расстроить тихий и спокойный быт Догана? И это не говоря о том, что самого Улькера предполагалось убрать. Дьявол! — Я сообщу о своем решении, бостанджи, — смалодушничал Доган и не отдал приказ об обыске. — А сейчас ступай, ты не в лучшей форме, а может так случиться, что ты понадобишься мне вскоре. Ступай и уведи с собой гуна Намиля, он извелся сам и извел меня своей тревогой. Все, ступайте оба. Кермабит молча поклонился, попятился и ушел, не оглядываясь, уводя с собой своего любимого принца. Сейчас он не хотел бы быть на месте Улькера ни при каких обстоятельствах, он понимал сложность решения, которое тому предстояло принять. И помочь сиру Догану никто не мог. Ему могли только не мешать.