В качестве благодарности

      Баффи целует Спайка. Почти целомудренно, едва касаясь его разбитых губ.       В первую очередь, в благодарность. Он сделал кое-что очень важное, чего она никак не могла от него ожидать, хоть в глубине души уже знала, что он на самом деле изменился. Может быть, еще недостаточно, чтобы она могла полностью ему доверять, но все же.       И уже во вторую, просто потому, что где-то очень глубоко в душе она действительно этого хотела.       Она отстраняется от него, и какое-то время они смотрят друг другу в глаза. До тех пор, пока Спайк не понимает, что Баффи, на самом деле, никакой не робот. Она молча разворачивается и уходит. Но голос Спайка останавливает ее в паре шагов от выхода из склепа:       – Где мой робот?       Баффи ждала этого вопроса, но в то же время не хотела, чтобы он был задан. Она резко оборачивается, и отвечает, борясь с горой непонятных чувств, которые вызывает этот чертов робот:       – Его больше нет. Это отвратительно. Ты же понимаешь, что это – не настоящее, – последнее вырывается почти что против ее воли, но забрать назад уже не получится.       – В таком случае... – спустя пару секунд молчания, спрашивает Спайк: – позволишь ли ты когда-нибудь узнать, как это – по-настоящему?       Каждый раз, с того момента, как Баффи ткнули пальцем в его влюбленность, а сам Спайк перестал пытаться скрывать свои чувства, Баффи теряется, стоит ему заговорить об этом. «Любимая», «дорогая», «милая» – привычные слова, хоть и не то чтобы слишком частые в ее жизни, но уж точно не от какого-то вампира. Не в качестве издевки, и не от Энджела, с которым у нее все равно нет никакого будущего.       Дух наставницы – или кто он там был на самом деле – в пустыне говорил, что внутри нее горит огонь любви. И что смерть – это ее дар. Но что именно он имел в виду?       Что это за огонь? Для кого или... из-за кого он горит? Мог ли этот дух на самом деле говорить о Спайке? Баффи знает только одно – Спайк вызывает в ней много разных чувств, но она не может позволить себе, чтобы среди них было такое сильное, как любовь.       Наверное, она молчит слишком долго, потому что Спайк невесело улыбается, скривив лицо от боли. Баффи привыкла видеть трупы и страшные раны еще на живых людях – в том числе, на себе, но почти черные синяки и глубокие порезы на лице Спайка вызывают в ней желание остаться и позаботиться о нем. Облегчить его боль. Словно он уже давно, на самом деле, стал одним из них. Близкий и родной, на чью боль невыносимо смотреть, чувствуя ее, как свою.       – Я так и думал, – снова кривится в ухмылке Спайк, но Баффи так глубоко погрузилась в собственные мысли, что не до конца понимает, о чем он говорит.       – Что, прости? – этот дурацкий вопрос слетает с ее губ как-то сам собой, и она успевает заметить, что он причиняет человеку напротив гораздо больше боли, чем его, по сути, не такие уж и заслуженные ранения.       – Великая истребительница никогда не опустится до того, чтобы взглянуть на грязного злого вампира, – уничижительно смеется Спайк. – Даже если еще пять минут назад она касалась его рта, лучше забыть об этом, как о страшном сне, и никогда никому не говорить...       – Это не так, – перебивает Баффи, когда Спайк уже размыкает губы, чтобы сказать еще что-то из того, что заставит ее чувствовать вину еще больше, чем уже есть. – Не в моих силах дать тебе многое, но мы можем притвориться на одну ночь, что я – это робот. Только более настоящий, – она смотрит на его губы, затем в глаза, в которых за морем недоверия ярко горит надежда.       Сердце Баффи колотится так сильно, когда она выпаливает все это на одном дыхании, и тут же жалеет об этом. Не потому, что она не может это выполнить, а потому, что ей совсем не хочется давать пустых обещаний, позволять надеяться впустую. Ни Спайку, ни уж тем более самой себе.

***

      Они спускаются в подвал склепа, где у Спайка стоит огромная кровать, на которую Баффи не может смотреть без дрожи. То ли от отвращения при мыслях о том, что они с роботом могли здесь вытворять. То ли от чего-то еще, о чем сейчас думать совсем не хочется.       Она снова оглядывает открывшееся пространство, просто по привычке, отмечая, что жуткого алтаря, посвященного ей, здесь больше нет. Никакого манекена, никаких фотографий. Конечно, зачем это Спайку, когда у него появилась ожившая мечта. Хоть и не совсем живая.       – Тебе нужно обработать раны, – то ли спрашивает, то ли утверждает Баффи, проходя ближе к кровати и оборачиваясь к застывшему у входа Спайку. – Почему ты так смотришь?       – Все еще не могу поверить...       – Мне уйти?..       – ... что ты пришла сюда не для того, чтобы в очередной раз обвинить меня во всех смертных грехах, – Спайк улыбается, но теперь его улыбка не кажется столь болезненной. Потому ли, что вампиры быстро восстанавливаются, или потому, что теперь ему не так больно говорить с ней. Баффи предпочитает не задумываться.       – Так тебе нужна помощь или как? – молчаливые гляделки начинают понемногу сводить ее с ума. Она все еще не знает, зачем вообще все это делает.       – Нет, – словно для подтверждения своих слов качает головой Спайк, – можем просто... лечь спать?.. – теперь черед Спайка то ли спрашивать, то ли утверждать. И звучит это как-то уж очень взволнованно и... волнительно для Баффи.       – Хорошо, – быстро соглашается она, так же быстро разворачивается и идет к кровати, покрытой красный шелковым бельем. Какой же он все-таки странный, думает Баффи, садясь на край постели и следя за тем, как Спайк медленно обходит ее с другой стороны и делает то же самое.       Они ложатся прямо поверх одеяла. Друг напротив друга, едва касаясь пальцами рук и глядя друг другу в глаза.       – Чтобы никаких домогательств, пока я сплю, – зачем-то говорит Баффи, не веря, что вообще сможет уснуть в такой ситуации.       И ей снова хочется забрать свои слова обратно, потому что Спайк снова улыбается:       – Только маленькое объятие, – вновь то ли спрашивая разрешения, то ли обещая. – Я рад уже тому, что это – настоящее.       – Хорошо, – чтобы только не оставлять слова Спайка без ответа, и демонстративно закрывает глаза.       Она чувствует чужой взгляд на своем лице, но ее это, как ни странно, вовсе не беспокоит. Ей все еще кажется, что она никогда не сможет здесь уснуть, даже если на нее перестанут пялиться. Но вопреки собственным мыслям, довольно скоро она проваливается в сон.