Избранный? Не слышал

Роэн всего-то хотел купить куртку. Не магическую, не зачарованную, не сделанную из шкуры василиска или дракона в постпубертатный период. Просто тёплую. Погода испортилась: сырость ползла по стенам, листья кружились, как ленивая стирка, и в кузнице так сквозило, что даже молот дрожал на гвозде от холода. А если уже молоту холодно — дело серьёзное. Слива — его кобыла, товарищ, транспорт и в каком-то смысле моральная опора — начала линять. А у неё это всегда к зиме. Она уже выглядела так, будто её кто-то вычесывал метлой. Так что Роэн встал пораньше, сунул за пазуху немного овсянки (в прямом и переносном смысле), взял деньги, молот и отправился в соседнюю деревню — Симдорн, где, по слухам, жил портной, чьи куртки держали тепло, удары судьбы и даже случайные признания в любви. Роэн любил универсальные вещи. Как овсянка. Или молот. Слива была в хорошем настроении. Это выражалось в том, что она всего один раз попыталась укусить Роэна, пока он её седлал. Путь занял около часа. За это время они обогнали старушку с тележкой (трижды), попали под грибной дождик, и Слива съела карту. — Это не сено, — сказал Роэн, глядя на обрывки. Слива фыркнула. Мол, карта — это сено, но с амбициями. Портного звали Улан Тиль. Лавка его выглядела надёжно: стены крепкие, ткань на витрине аккуратно сложена, и нигде не было магических искр, подозрительных рун или лозунгов типа «плащи, которые кричат». Роэн вошёл. Внутри было тепло и пахло — не магией, не цветами, а тканью, мылом и чем-то напоминающим пирог без начинки. — Куртка, — сказал Роэн. — Чтобы была тёплая, не лопалась на плечах, не сгорала и… ну, в ней можно было бы… драться. Или флиртовать. Или работать. Или всё сразу. Портной молча вытащил с полки куртку тёмного цвета, сшитую из плотной ткани, с усиленными швами и тёплой подкладкой. — Проверено, — сказал он. — Один такой в ней в пруд упал. Вылез. Куртка не промокла. Он — тоже. Но доволен остался. — Подходит, — кивнул Роэн. Он заплатил, натянул куртку сразу — и почувствовал, что жить стало чуть лучше. Ткань плотно легла на плечи. Тепло. Надёжно. Почти как спать рядом с печкой, но можно ходить. — Не чешется, — добавил он. — Чешется только совесть, — философски ответил портной. — А куртка — нет. И всё бы обошлось, если бы в тот момент на улице не раздался пронзительный крик. Петушиный. Громкий. Властный. И как будто злой. Роэн замер. — Это у вас... птицы крупные? — Он вернулся, — прошептал портной, глядя на окно с таким видом, будто вспоминал старую травму, нанесённую пером. — Кто он? — Брударг. Петух-оборотень. Проклятие. Ужас Симдорна. Кошмар по расписанию. Он приходит раз в месяц, на полную луну. Жрёт зерно, устраивает хаос, и иногда — монологи. — Понятно, — вздохнул Роэн и потянулся к молоту. — Куртку я взял. А теперь — к петуху. Курятник стоял на самой опушке, где лес уже начинал косо поглядывать на цивилизацию. На первый взгляд — всё как у людей: деревянный забор, несколько куриц, покосившаяся табличка. Но если присмотреться... Двери были сорваны, крыша — обуглена, а на дощатой изгороди криво выцарапано: "Прости меня, Бетси." Роэн нахмурился. — Либо это роман, либо бойня. А может, и то и другое. Он сделал пару шагов — и услышал пыхтение. Такое, как будто кто-то пытался сделать зарядку, но вместо этого раздувал грудь для рокового "кукареку". Шелест перьев. Тяжёлый вдох. И... — КУ-КА-РЕ-КУ!!! Из кустов выпрыгнул силуэт. Огромный, как телёнок. С перьями, как у портьеры лорда, когтями длиной с кухонный нож и глазами, полными амбиций и немножко злобы. Перед ним стоял петух. Не просто петух — БРУДАРГ. Глаз сверкал, когти цокали, перья дыбились, как у очень обидчивой подушки. Роэн уставился. — Ну ты и... боевая курица. Петух зарычал. Да-да, именно зарычал, хотя, по всем законам природы, должен был кудахтать. — Ты кто? — спросил Роэн, не отводя взгляда. — Я — Брударг Великий! Проклят на восемь поколений! Жажду крови... и перловки! Роэн кивнул с сочувствием. — Бывает. Я тоже по утрам не человек. Но я хотя бы в суп не лезу. Петух прыгнул.Полукружный удар когтями — мощный, злобный и абсолютно непродуктивный, потому что Роэн уже шагнул вбок. Вздохнул. Достал молот. Тяжёлый. Родной. Понимающий. — Ладно. Я тебя предупредил. Удар был без особой злобы — больше уговаривающий, чем разрушительный. Но и хватило. С хрустом, треском, ворохом перьев и обиженным "кудааах..." петух разлетелся по траве. Тишина повисла, как после взрыва недоваренной каши. Посреди воронки лежал амулет. Блестящий. С крошечным резным петухом в центре. От него всё ещё шло лёгкое куриное постукивание. Роэн поднял его двумя пальцами. Повертел. Затем посмотрел на свою новую куртку, поправил ворот и сказал с досадой: — Надеюсь, это не идёт в комплекте к покупке. На следующее утро в деревне устроили настоящий праздник. Кто-то притащил пироги, кто-то тушёную курицу (никто не спрашивал, чью), дети водили хороводы вокруг сгоревшего курятника. Местный староста предложил сделать Роэна «Почётным Пером Симдорна». Он вежливо отказался — у него дома была кобыла, которая ревнует даже к вилке. Слива съела четыре морковки, одну декоративную свечку и упала в сено, надувшись, как варёный клец. Роэн, вернувшись домой, повесил новую куртку рядом с молотом — как символ удачного дня, удачного выбора и вполне съедобного финала. Потом сел у печки, достал амулет, положил в жестяную банку с надписью «Всякое странное», закрыл крышкой и лёг спать, как человек, который за день: — Победил проклятого петуха, — Не испачкал новую куртку, — И, главное, купил ремень. Но жизнь — она же как подкова. То гладкая, то по лбу прилетит. Утром, Слива вела себя подозрительно тихо. Во-первых, она не пыталась съесть веник. Во-вторых, не попыталась укусить Роэна, когда он занёс ведро с водой.А в-третьих — стояла в углу, глядя в одну точку с выражением лица: «Я знаю, что такое Вечность, и мне это не нравится.» Роэн подошёл ближе. И застыл. На её шее, среди путаницы ремешков и бечёвки, висел тот самый амулет. Да.Куро-петушиный. Проклятый. Светящийся. И, судя по синим искрам — активный. — Слива?.. — осторожно произнёс он. Слива медленно повернула голову. В её глазах сверкнул интеллект уровня “чтение вслух”. Она вздрогнула, расправила ноздри… И вскрикнула. Не заржала. Не фыркнула. КУ-КА-РЕ-КУ. Громкое. Пугающее. С примесью латыни и призывов к завоеванию. Роэн уронил ведро. — …ну, всё. Через пять минут Слива уже носилась по двору. Скорость — как у гончей. Прыжки — как у кошмара. Звук — как у стаи петухов, которых одновременно пнули за дело. Крылья у неё, к счастью, не выросли. Но гребень… Ну... из сена он, конечно. Но был. Она пыталась разбудить соседскую мельницу, вызвала крик духов в колодце, и трижды пыталась заговорить с флюгером. Селяне спешно прятали посуду, младенцев и курей. Роэн, закутавшись в куртку, бежал за ней по улице, с воплями: — Снимааай! Снимай амулет! Ты не птица! Ты даже в гнездо не влезешь! Вечером, в вымытой, уставшей, но уже не курящейся Сливе, Роэн наконец выцарапал амулет из-под её хомутов.Он засунул его в коробку, обмотал тряпкой, запечатал воском, подписал: «Не трогать. Даже если скучно.» И утащил в подвал. Слива фыркнула. Роэн тяжело вздохнул, опёрся на молот. — Ну и лошадка ты у меня, конечно. Овсянка тебе ни при чём. А ведро я теперь сам пить буду. Говорят, после того случая в Симдорне появилась новая байка — О божественном скакуне, что кричал петушиным голосом и нёсся сквозь утро, будто предвещая весну или конец цивилизации. Роэн на все вопросы отвечал: — Это был не я. И лошадь точно не моя. Но если увидите что-то, что кует копытом и поёт «кукареку» — лучше бегите. Слива в это время ела морковку. Медленно. Убедительно. И смотрела в сторону подвала где стояла банка с амулетом так, как будто ещё не договорила.