Всё это иллюзия

      Андрей стоял, белый как полотно. Его собственные барьеры были снесены. Он больше не был психологом. Он был просто мужчиной, который совершил чудовищную ошибку.       Не найдя хоть каких-то слов, он сделал самое пугающее и рискованное, что мог придумать в тот момент. Вторую попытку прикоснуться к Шумской.       Медленно, давая ей время отпрянуть, дать пощёчину, отвернуться, он поднял руку и кончиками пальцев едва ощутимо коснулся её щеки, по которой струились слезы. Андрей не пытался вытереть их - ему просто необходимо было прикоснулся к Ире, к её боли и обиде. Пусть даже это было бы его последнее прикосновение.       Ирина тяжело выдохнула и прикрыла глаза. От этого простого, осторожного прикосновения, в её памяти с болезненной ясностью вспыхнуло другое…       ... Его губы. Горячие, влажные на её шее, когда он прижимал её к себе, посадив на столешницу в “их” кухне пансионата. Её собственное стонущее дыхание. Голова, пустая от всего, кроме всепоглощающего желания. Глупая, пьянящая уверенность, что он её муж, что она имеет право на эту его ладонь, скользящую под её халат. Она вспомнила, как вся дрожала под весом его тела уже в постели, прижимаясь к нему, ища его губы…       Воспоминание ударило с такой силой, что Шумская физически качнулась назад. Его прикосновение к щеке стало обжигающим. Это был тот же человек. Те же пальцы. Та же кожа. Но тогда это было наслаждением. Теперь - доказательством обмана.       У Иры перехватило дыхание - не от желания, а от ужасающей пропасти между тем, что она чувствовала тогда, и тем, что это было на самом деле.       - Не.., — вырвалось у неё хрипло, и она отшатнулась, сбивая его руку. — Не смей. Не смей прикасаться ко мне так.       Её голос дрожал уже не только от гнева. От стыда. От осознания, что её самое интимное, самое настоящее желание было разменной монетой в игре.       - Ты знал,.. — проговорила она, смотря на него с новым, леденящим ужасом. — Ты знал, что я хочу тебя. И ты… ты принимал это. Как должное. Как часть роли. Ты чувствовал, как я схожу с ума от твоих ласк, и думал о том, как хорошо держится конструкция ложных воспоминаний, да?!       Лицо Андрея исказилось - он всё понял. Понял, что она вспомнила, и что это воспоминание для неё стало очередной пыткой.       - Ира… я не думал…       - Молчи! — она почти закричала, закрывая уши ладонями, словно пытаясь заглушить голос из прошлого — свой собственный, полный доверия и страсти.       И тогда Высоков не выдержал. Он сделал быстрый и резкий шаг к Шумской и вновь обхватил руками её лицо, чтобы удержать его силой. Чтобы её взгляд, полный ненависти к себе, был устремлён только на него.       - Я не думал, — повторил он грубо, его голос сорвался на шёпот, полный той самой боли, что была в её крике. — Я чувствовал.       И, прежде чем она успела оттолкнуть его, прежде чем её мозг выдал команду на сопротивление, он наклонился и прижался своими губами к её губам.       Это не был поцелуй того мнимого мужа. В этом поцелуе не было страсти. В нём не было ничего, кроме чистой, голой правды - того, что доктор чувствовал всё это время.       Губы Андрея были сухими и горячими. Они дрожали. Он не пытался углубить поцелуй, не пытался его продлить. Это было мгновение. Один единственный, бесконечно долгий миг, в котором Высоков передал Шумской всё: свой страх, свою вину, своё непрофессиональное, человеческое, запретное желание, которое он подавлял все эти недели. Миг, который пытался перекрыть всю игру, что велась вокруг Иры целый месяц. Миг, который кричал о том, что для Андрея это была не игра.       Высоков оторвался от её губ так же резко, как и начал этот поцелуй, и отпустил её лицо. Он дышал неровно, смотря на неё широко раскрытыми глазами, словно и сам не мог поверить в то, что только что сделал, и лишь слегка отступил назад.       Шумская застыла. Её губы горели. На них остался вкус соли от её же слёз и что-то ещё… Всё её тело онемело. Ярость исчезла, сметённая шоком. Внутри была только оглушительная тишина.       Ира не могла ни сказать что-то, ни двинуться с места. Она просто стояла, чувствуя, как жжёт её губы, и понимая, что самый страшный обман заключался не в том, что он притворялся мужем ради её безопасности или какого-то научного интереса. А в том, что где-то в самой глубине этой лжи таилась эта ужасающая, опасная правда их с Андреем странных и неловких взаимоотношений, которая и толкнула доктора на этот псевдо брак.       Ноги Шумской подкосились, и она медленно, осела на пол, забывая про свои сломанные ребра, не чувствуя никакой физической боли. Вся ярость, вся мощь, вся собранность следователя, которую она так отчаянно пыталась надеть как доспехи, испарилась. Осталась только сидящая на полу посреди комнаты беззащитная женщина, привыкшая руководствоваться разумом, а не эмоциями, и потерпевшая сейчас очередное поражение от своей же чувствительности.       Она не рыдала. Слёз больше не было. Она просто сидела, обхватив колени руками, уставившись в одну точку на ковре. Её тело время от времени сотрясала мелкая, непроизвольная дрожь. Губы всё ещё горели от отчаянного поцелуя Андрея.       Высоков стоял над ней, и его собственная боль от несправедливости Ириных обвинений сменилась на чистый, животный ужас. Ужас от того, что он только что сделал. Чёрт возьми, он добил Шумскую своей правдой, своим поцелуем, который должен был что-то объяснить, а вместо этого уничтожил последние опоры внутри женщины.       - Ира.., - его голос был едва слышен в безупречной тишине комнаты       Она не ответила и не посмотрела на него. Она была где-то глубоко внутри себя. Где рушились последние стены, и она оставалась наедине с оголёнными проводами своих чувств: с жгучим стыдом за то желание, что она испытывала к Высокову ещё до аварии, с невыносимой болью от его лжи и неопределённости, с ледяным ужасом от своей вины за погибших девушек, и с этим... с этим новым, обжигающим ощущением его поцелуя, который будто бы был самым настоящим и правдивым среди всего нескончаемого обмана.       Шумская обхватила голову руками, словно пытаясь защититься от хаоса в собственной голове.