Границы влияния.

А может, к черту любовь? 

Все понимаю, но я опять влюбляюсь в тебя. 

А может, к черту любовь?

Все хорошо, ты держись, 

Раздевайся, ложись, раз пришел. 

Они встречаются для обсуждения границ влияния, но всё идёт не по плану.   Переговоры в кабинете Фукузавы затянулись за полночь. Мори, как всегда, играет с огнём:   — Ты так напряжён, Юкичи, — Мори скользит пальцами по рукояти вакадзаси, лежащей на столе — Боишься, что я воспользуюсь моментом? — Ты вроде как пришёл говорить о переделе портового района, а не… — Фукузава резко замолчал, когда пальцы Мори скользнули по его мечу, будто проверяя остроту лезвия. Фукузава не реагирует, но его взгляд темнеет. Он знает этот трюк: Мори проверяет границы, как кот, который хочет узнать, сколько когтей можно выпустить, прежде чем его прибьют к полу. — Если ты пришёл только для этого, то дверь там, — его голос звучит ровно, но Мори замечает, как сжимаются кулаки оппонента. — Но ты же разоделся перед встречей, — прошептал Огай, касаясь скрытого под кимоно шрама, — А значит, ожидал и иного исхода.  Пальцы замерли на холодной стали меча. В тишине кабинета слышалось только прерывистое дыхание Фукузавы.   — Разоделся? — голос сорвался в низкий рык.   Он рванулся вперёд, прижимая Мори к стене. Книги с грохотом посыпались с полки. Лезвие вакадзаси со звоном упало на пол.   — Ты всегда был мастером провокаций, — Фукузава впился зубами в его нижнюю губу, чувствуя медный привкус крови.   Мори рассмеялся прямо в его рот:   — А ты стал предсказуем, Юкичи.   Его руки скользнули под плотный шёлк кимоно, ногти впились в старые шрамы на пояснице.   *** Четырнадцать лет назад. Подпольная клиника в районе Минато Мирай, Йокогама.  Подвальная операционная.  4:47 утра. Труп на алюминиевом столе был идеальным образцом — ни кровоподтеков, ни следов насилия. Только аккуратный Y-образный разрез от ключиц до лобка, обнажающий тайны человеческого тела.   — Вот она — совершенная форма, — Мори провел пальцем по синевато-серой коже, оставляя влажный след от дезинфицирующего раствора, — Ни страха, ни сопротивления. Только... чистая правда под кожей.   Фукузава стоял в дверях, застывший между отвращением и восхищением. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча — привычный жест, когда что-то нарушало его равновесие.   — И зачем ты позвал меня сюда?   Мори повернулся, заслонив собой труп. В свете хирургических ламп его очки озорно блестели.   — Чтобы показать, как красиво может быть сотрудничество. Шутка-шутка. Пройдем, — он снимает окровавленные перчатки, доставая пару новых, и закидывая те в карман халата.  Они идут по длинному коридору. Тут лишь одна лампа, которая попеременно мигает, грязный пол и запах медикаментов, хлора и еще чего-то неуловимого, но определенно противного. Мори останавливается возле широкой металлической двери, нащупывая у себя ключи.  Дверь распахивается, открывая нелицеприятную картину.  Кровь растеклась по бетонному полу, образуя липкую тень под телом. Фукузава медленно сжимает рукоять, наблюдая, как Мори склонился над трупом с хирургической точностью.   — Разрез слишком грубый, мог бы и постараться в прошлый раз, — проворчал Огай, поворачивая голову убитого к свету лампы, — Придется творчески интерпретировать причину смерти.   Фукузава сжал челюсть:   — Он должен был умереть.   — О, без сомнений, — Мори достал скальпель, делая аккуратный надрез на шее трупа, — Но теперь он умрет правильно.   Они работали в тишине, будто годами практиковались вместе: Фукузава поднял тело, пока Мори искал в тумбочках флакон с метанолом. Их тени сливались на стенах, как два демона, переписывающих историю.  Утром они расходятся — один на восток, другой на запад. Однако у Юкичи в рукаве хаори припрятана визитка с координатами их нового дела.  *** Мори лежал на разбросанных документах, его белая рубашка распахнута, обнажая старые шрамы. Фукузава держал его за запястья, прижимая к столу — ровно так же, как когда-то прижимал к холодному полу морга. Он выгнулся под Юкичи, а смех превратился в стон, когда зубы Фукузавы впились в шею — не поцелуй, не укус, а нечто среднее.   — Ты... — Мори задыхался, когда его руки запутались в ткани юкаты, — ...так и не научился целоваться.   Он лишь двинул бёдерами, заставляя Мори выгнуться.   — А ты — врать.   Лезвие вакадзаси лежало между их телами, отражая искаженные силуэты. Мори выгнул спину еще больше, когда пальцы Фукузавы впились в его бедра — не ласка, а метка.   — Сколько лет... — Огай задыхался, цепляясь ногтями за полированный стол, — ...а ты всё тот же дикарь под шёлком.   Фукузава ответил резким толчком, заставляя документы с грохотом падать на пол.   — А ты всё тот же демон со скальпелем.  Когда Юкичи вошёл в него с животной яростью, лезвие вонзилось в деревянный стол между растопыренных пальцев Мори. — Ты... — выгнул спину дугой Огай, цепляясь за край стола, — ...испортил... документы... Фукузава пригвоздил его бедро к поверхности кинжала — не сильно, ровно настолько, чтобы заставить вскрикнуть.   — Продолжай делать вид, что тебе это действительно важно.   Не то что бы Юкичи настолько глуп, чтобы верить, что эта встреча всерьез деловая. Переделка портового района — лишь предлог. Они давно не встречаются один на один, без своих правых рук или просто подчиненных их организаций, даже личные письма друг другу стали чем-то запретным, как и вся их связь. У них длинная история, Фукузава и Мори обязаны друг другу жизнями, и в то же время готовы выгрызть друг у друга эти жизни.  Теперь все иначе. Юкичи ненавидит убийц, но именно он в юности научил Мори как путать следы. Огай презирает хаос, предпочитая ему стерильность как в операционной, но именно он был зачинателем этого опасного альянса.  За их шрамированными спинами многолетние греха, которые невозможно выбелить, однако Фукузава все же пошел по пути очищения кармы, а Мори продолжает грехопадение.  Огай впивается зубами в мускулистое плечо Фукузавы ровно в тот момент, когда его пальцы натыкаются на гладкий шрам на собственном теле — тонкую белую линию чуть ниже рёбер.   — Мой меч, — шипит Фукузава, ощущая под пальцами шероховатый рубец.   — Моя операция, — выстанывает Мори, как только высвобождает зубы из его плоти, оставляя идеальный полукруг кровавых точек. Его губы растянулись в улыбке, когда язык лизнул тёплую кровь, — Ты кричал так сладко, когда я зашивал тебя без анестезии.   Еще один толчок. Более резкий.  — Врёшь. Я не кричу.   — Ах да, — Мори скользнул пальцами по его спине, находя знакомые шрамы от своих ногтей, — Ты скрипишь зубами. Как сейчас.   Пальцы у него холодные, будто противные, что аж поежится хочется, как и полагается хирургу. И Юкичи невольно вспоминает, как впервые почувствовал их прикосновение. Такое же холодное, и впервые без барьера в виде нейлона медицинских перчаток.  Тогда Фукузава сидел на ржавой койке, стиснув зубы. Пуля вошла аккурат между рёбер — не смертельно, но достаточно глубоко, чтобы кровь сочилась сквозь зажатую ладонью ткань.   Дверь распахнулась без стука.   — Ну-ну, какой неаккуратный пациент, — Мори вошёл, щёлкая выключателем.  Люминесцентные лампы замигали, заливая комнату больничной синевой.   Его пальцы — длинные, бледные, с коротко подстриженными ногтями — уже тянулись к ране, когда Фукузава резко дёрнулся:   — Где перчатки? Мори замер, потом медленно разжал ладони.   — Кончились. Холод. Неестественный, будто трупный, как и большинство его пациентов.  Первое, что почувствовал Фукузава — ледяные подушечки пальцев, скользнувшие по его оголённому животу. Не медицинское прикосновение — слишком живое, с лёгкой дрожью от усталости.   — Держись, — Мори наклонился, и его дыхание оказалось горячим контрастом на фоне пальцев.   Боль. Спирт жёг как огонь. Фукузава впился взглядом в потолок, чувствуя, как большие пальцы раздвигают края раны — липко и грубо, а указательный нащупывает пулю глубже, чем ожидалось.  — Ты… — Фукузава хрипло закашлял.   — Молчи, — Мори впервые коснулся его без перчаток, и это было отвратительнее, чем сама рана.   Когда пинцет вытащил пулю, Фукузава невольно схватил его за запястье — кожа к коже.   Тепло. Мори тогда засмеялся. Тихо и, кажется, впервые искренне. И провёл окровавленным пальцем по его губам.  В тот раз он был готов словить еще пару-тройку пуль ради такого момента, сейчас же Юкичи не может себе этого даже представить.  Их поцелуй был больше похож на укус — зубы, кровь, ярость. Рядом — разорванные и смятые контракты, на некоторых из которых чернила смешались со спермой.  Фукузава и не замечает как все кончилось: как Мори выскользнул из его кабинета, а он остался один на один с собой, весь взлохмаченный, с перекошенной вкривь и вкось юкатой, и с бардаком на столе и в голове.  Через месяц они снова встречаются на переговорах. Они сидят на разных концах, среди них уйма подчиненных, но их взгляды все равно скрещиваются. Игра начинается сначала.