Ради великой цели

Когда в Инадзуме мне уже не было места, когда приземлённые существа отторгли моё существование на землях, над которыми мне было предначертано властвовать, и когда сумерские желчные самозванцы отобрали у своего Архонта власть, я ещё не знал, какую должен буду цену заплатить за то, что достаётся некоторым шарлатанам без какой-либо платы. Я не знал, насколько сильна моя сущность и насколько крепок сосуд моей божественной души. И время узнать настало. Верховной я судьбой я был послан для становления новым столпом небесной власти, но злыми умами оруган и опустошён. Кто же кроме меня знал, что от божественной судьбы не уйти, и что страшное возмездие грянет по всем регионам, как только свершится главное правосудие восстановления священного предназначения? К великому счастью, приближаться к Небесному суду самопожертвенным путём не пришлось: он сам поджидал меня в залах с высокими потолками Академии Сумеру. Там был и мой верный адвокат – Дотторе. Дотторе – мой первый последователь и обожатель, которого, обожествившись, я вознесу к мировым властителям и объявлю новым Архонтом Снежной. Он тот, кто поистине достоин, став моим приближённым, пробудить в моём теле божественную мудрость и пролить свет непокорным на всё невежество, что смелось проявляться в сторону Повелителя всех Архонтов. То, как создано моё тело – знак, предначертанный судьбой, означающий конец человеческого начала и победу над главным предателем – смертью. Доктор, только увидев меня в Академии, уловил веяния всемогущества, исходящие от моего безжизненно-забвенного бытия. Надо же, тогда я не понимал, насколько тонко его непризнанный гений видит смысл моего пребывания в Тейвате, начиная от самого создания и заканчивая обожествлением, и не знал, что нужно верить каждому его проницательному слову. Всему моему восприятию пришлось подвергнуться корректировке с помощью технологий Дотторе, и сейчас я не вижу в этом ничего зазорного. Старый и глупый Куникудзуши, который надеялся выстрадать человеческое счастье, скоро наконец окончательно умрёт и расцветёт новая эпоха Сёки Но Ками. При встрече с Доктором, более глупый я посмел даже предпринять попытку избиения своего подражателя, не учтя того, что физическая сила, масса и хитрость Доктора в разы превосходят данные куклы, решившей стать человеком. Переломы обеих берцовых костей – слишком мелочная расплата за слепость и трусость. Стоит только подумать, как отвратительно с моей стороны было нарушать покой будущих своих почитателей истошным криком от боли, как к горлу снова подкатывает этот мерзкий рвотный ком. Стоило бы раньше понять, что сломанные ноги – капля в море от полноценной платы за становление величайшим из Архонтов. "Идеал прототипа для удачного обожествления – Скарамучча, только отказавшийся от всего человеческого. Ты должен растворить в пустоте всё своё жалкое прошлое и уничтожить все чувства." – так сказал Дотторе, поместив меня сюда, в палату. И я готов понести эту участь ради священного предназначения. Я ни в коем случае не сумасшедший. То, что моё сознание подверглось корректировке значит лишь то, что Доктор почтенно подтолкнул меня на путь великой жертвы во имя власти. Проще говоря, загрузил программу автоматического обожествления в мой мозг. Так сказал он сам, а у меня совершенно нет причин не верить своему почитателю, к тому же сам с радостью отрекусь от всего, что было раньше. Сейчас я должен пройти период адаптации и приспособиться к тому, что любезно преподнесли в мою жизнь ради становления Архонтом. Идеально белая комната, пустой белый стол на хлипких ножках, белая кровать: они созданы, вероятно, для того, чтобы в заточении я не мог концентрироваться на окружении, и энергия вся направлялась внутрь сознания. Я даже встать не могу: по крайней мере, пока что мои загипсованные ноги не выглядят так, что на них можно вставать. Приятная, чистая пустота: я бы хотел провести здесь вечность, наполняя лёгкие запахом стирального порошка. Кстати.. я откуда-то уже знаю, что на мне надет бесформенный пижамный костюм. Тоже белый, конечно. Скорее всего, я пытался разглядывать себя и раньше, но просто забыл об этом, заснув.. Что мне совершенно неизвестно, так это то, сколько я нахожусь здесь. То ли меня совсем недавно приволокли и положили на кровать во сне, то ли вся эта белая пелена проедает мне глаза уже целую вечность.. Нет, быть такого не может: будь я здесь достаточно долго, я бы ощущал жажду, как минимум. Даже начинающим Архонтам нужны вода и еда, как ни крути. Выходит.. совсем скоро меня должен кто-нибудь навестить. Должно быть, у обычных людей это вызвало бы радость, а у меня же осознание скорого нарушения покоя вызывает чувство странное. Мне до тошноты противно думать о том, как мою священную чистоту, чистоту моей обители кто-то нарушит. Натопчет грязными ботинками следы на полу, надышит углекислым газом из своих лёгких, принесёт свой запах.. Неужели так трудно понять, какова цена идеальной чистоты? То, как пахнет белый цвет в этой комнате – то, что я не могу сравнить ни с чем из старой, грязной прошлой жизни. Белый цвет пахнет здесь так, как пахла бы самая чистая одежда и самые стерильные руки: холодом, идеально высохшей краской, стиральным порошком и пустотой. Пустота.. Я тоже проектировался как совершенно пустой сосуд. Может, если постучать по моей голове изнутри, на дно стоп повалится отвалившаяся краска? Я даже был бы не против, если краска была бы белой. Быть может, если вынуть мои глаза и как следует протереть их, то можно будет использовать их как украшение на полку? Бесполезное. Быть может.. нет, совсем не хочется думать о том, как неблагодарные люди использовали тело их Архонта. "Стук.. стук.. топ.. топ.." – я слышу звук шагов откуда-то извне. Кто-то идёт ко мне? Стоит только представить, как этот кто-то зайдёт ко мне, и сразу нарушится идеальность пространства, спугнутся мысли, и всё придётся начинать сначала.. Кажется, сейчас у меня есть несколько вещей, о которых можно было поразмышлять, но как только третье лицо ворвётся в моё пространство, мысли о нём вытеснят рассуждения о том, почему краска на стене засохла так ровно.. Как же мерзко. Или если кто-то захочет проверить мои переломы.. Я не хочу, чтобы кто-то облегчал мою священную жертву. Не хочу, чтобы мне кто-то помогал и забирал мою великомученическую славу себе. Это мерзкое предчувствие давит на грудь, грызёт.. Чем больше страха заполняет мою голову, тем сложнее становится перевести мысленный акцент на что-то другое, особенно в этой плоской комнате, где не на чем зацепиться взгляду. Теперь я уже думаю о том, что моя жизнь закончится, как только откроется дверь ко мне.. Сколько прошло времени с того момента, как я начал осознавать себя здесь? Минута?.. Вряд ли. Может, неделя? Уже более вероятно. Я снова вслушиваюсь. Шаги. Равномерное брезжание чего-то металлического. Шорох одежды. Решаю закрыть уши, чтобы не слышать скоро приближающегося ужаса, но звуки не уходят. Неужели, они настолько громкие, или.. кажется, я сам их воспроизвёл из памяти. Осознание хоть и пришло, но червивая тревога продолжила проедать плеши в моём восприятии. Рано или поздно всё равно кто-то зайдёт, и нарушится вакуум моего естественного преобразования, и всё же.. что если, у меня не получится сжиться с изменениями обстановки? Будущий Архонт не должен так нелепо умереть!.. Я решил, что мне стоит отложить надвигающуюся угрозу и защититься, создав зону безопасности. Быть может, я наберусь сил и позже смогу достойно ответить плевком в лицо опасности, а пока.. я тяну за край одеяла на себя, укрывая слоем мягкой безопасности всё тело, и в частности – голову. Темно, пахнет стиральным порошком. Когда я не вижу двери, откуда может появиться потенциальная опасность, то и не слышу звуков ходьбы. В этой темноте нет места для угрозы: мой маленький дом не имеет щелей и прочно защищён от нападок кого бы то ни было. Мысли текут по более спокойному кругу и не соскальзыват; катятся и будто бы не имеют в себе определённой цели, а лишь поддаются моему состоянию в момент времени, послушно смягчаясь и не ведя меня, как раньше, шумным потоком в тревожный океан. Тело и сознание обуяла такая мягкая безучастность: даже если где-то на краю мысли начинает маячить прежнее беспокойство, оно мимолётно смывается чем-то таким степенным и огромным, отодвигающим собой весь страх, что кажется, тревога изолируется от моих чистых мыслей далеко-далеко, что не достать. Темнота не дала мне проконтролировать степень способности владения телом, и не успел я заметить, как мягкая сонливость коснулась глаз, заставив их закрыться, а затем и тело ослабло, поддавшись сну. Быть может, будет даже лучше, если я сейчас посплю.. – ..стабильно. – слышу знакомый низкий, звучный голос. Он не похож на те звуки шагов, что я слышал до этого: кто-то действительно всего в паре метров от моего укрытия разговаривал, но этот человек явно сейчас один. Сам с собой? Я бы назвал человека, говорящего с самим собой сумасшедшим, но почему-то сейчас я не могу подумать совершенно ничего плохого или оскорбительного. Я даже наоборот, с нетерпением жду, пока этот загадочный голос договорит и обратит на меня внимание, что определённо произойдёт, потому что он уже проник в мою палату, и, значит, ему что-то от меня нужно. – Кажется, наш обьект проснулся. Если ты заткнёшься, то я не стану отключаться и ты всё сам услышишь, – сказал голос. Он что, увидел, как я шевелюсь? Самому мне кажется, что даже дышу я недвижимо и заметить признаки активности со стороны невозможно. Чем больше я лежу и слушаю, тем больше чувствую в своём сознании зияющий пробел информации. Боясь пошевелиться или, тем более, высунуться из-под одеяла, я стараюсь сосредоточиться на звуке, но каждый раз, когда я уже достаточно близок к тому, чтобы вспомнить обладателя манящего голоса, мысль соскальзывает и исчезает в неведомой пропасти. Быть может, где-то в моём черепе дыра, откуда вытекают важные мысли и воспоминания? Как жаль, что я не могу проверить это прямо сейчас.. Голос затих. "Цок.. цок.. цок.." – несколько звонких и ужасно медленных шагов в мою сторону. Нетерпеливое ожидание дальнейших действий извне назойливо щекочет затылок и живот. Чем дольше он тянет время, тем мучительнее становится моё молчание, и удивительно, что чувства свои я могу назвать скорее любопытством, чем страхом. Думаю, боль я бы принял даже с благодарностью, если бы понадобилось применить силу для лучшего процесса обожествления. – Скарамучча, разве вежливо игнорировать своего первого последователя? С меня одним движением сорвали одеяло. Яркий белый свет ударил в глаза, и, тем не менее, я сразу понял, кто стоит рядом со мной. Кажется, я непроизвольно издал какой-то звук, похожий на испуганный вздох. Почему я всё время его пребывания здесь не мог хотя бы догадаться, что это – Дотторе?.. У затылка неприятно запекло: стыд от настолько глупой поведенческой оплошности поверг меня в ступор. Опозорившись перед почитаемым человеком, я бы скорее предпочёл прямо сейчас исчезнуть из этой вселенной навсегда, чем чувствовать на себе его презренный взгляд. – Извините.. – выдавил я отвратительным тоном, закрывая лицо руками. Я бы не позволил себе ни перед кем извиняться, но сейчас.. я не могу пошатнуть свою репутацию ещё сильнее перед человеком, который осуществляет смысл моего предназначения. – Даже так?.. – не без удовольствия сказал Доктор и сел на край кровати, – Интересный результат. Будь на его месте кто угодно другой, я бы уже уничтожил его за подобное поведение, но с Ним я не могу вести себя неуважительно. Возможно, я бы даже хотел пнуть его за грубое нарушение моих границ спокойствия, но что-то не даёт мне этого сделать. Как только во мне возникает негативный импульс по отношению к Нему, тело превращается в неуправляемую груду тяжёлых конечностей. Вероятно, так моё тело Архонта реагирует на желание навредить своему почитателю. Но разве не любое действие божества должно восприниматься как священный дар? Так оно и есть для всех, кроме Него.. – Почему Вы пришли? – не выдержав тяжёлого молчания, сопровождающегося изучающим взглядом, скользящим по мне, спросил я. Хоть глаз Дотторе мне видно не было из-за скрывающей их маски, я отчётливо мог проследить, на какую часть моего тела устремлён его взгляд. Сейчас он глядит прямо на мою шею: на неё будто с силой давят ладонью, и сопротивление этому давлению только лишь сильнее парализует. Дотторе – это тот человек, силу которого никто не может оценить по достоинству, кроме меня. Именно я заметил его потенциал, сравнимый по силе с некоторыми Богами, но даже моему сознанию пока не уловить истинного принципа работы его сознания. Я лишь могу выражать своё восхищение благословением на восстановление моей божественной силы, и, думаю, я узнаю чуть больше спустя время. Пока же единственным для меня способом заглянуть за поволоку тайны, которой покрыта личность Доктора, является безукоризненное наблюдение. Думаю, поэтому я так мягок с ним. – Как это "почему"? Неужели ты забыл, что за опыт над тобой проводится? Не должен был, – Дотторе коснулся рукой моего лба и осторожно отодвинул чёлку. Его руки без перчаток выглядят ужасающе: не по-человечески жилистые и мертвенно холодные, с парой шрамов.. И длинный ноготь на мизинце. Я стараюсь не смотреть Доктору в лицо, если лицом можно назвать выглядывающую из-под маски острую улыбку и нижнюю челюсть, такую же, как и маска, угловатую и пугающую, поэтому и в памяти сильнее отпечатались именно руки, на которых останавливался мой взгляд в лёгком испуге. Слишком большие. Одной такой можно задушить меня без особых усилий.. – Я не забыл. Я не думал, что Вы вот так вот придёте ко мне. Зачем? – я сказал правду. – Наивный. Без моего вмешательства ты не сможешь достигнуть результата, который мне нужен. То есть, нам обоим, – Доктор фальшиво усмехнулся, – ты выспался, и в твоём сознании приняла своё место нужная информация. На этом самая лёгкая часть эксперимента подошла к концу. Помнишь, что я говорил об идеальном сосуде для гнозиса? – Конечно. Если Вы хотели этими словами задеть меня, обозвав глупым, то попытка эта не увенчалась успехом, – постарался я съязвить, почувствовав в себе какой-то слишком яркий импульс злости из-за снисходительного ко мне отношения. Я.. почти сразу почувствовал вину за грубо сказанную мелочь. Назад, назад, пожалуйста! Почему, если я без пяти минут Архонт, я не могу вернуться на секунду в прошлое? Стыд острыми всполохами защекотал щёки, а я скорчил кривую самодовольную улыбку, выглядящую, наверное, до мерзости жалко. – О-ох, а пёсик не разучился показывать зубки? – выдержав паузу, заметил Дотторе с улыбкой. Губы его и голос выражают какое-то нечеловечески холодное выражение кровожадности, особенно сейчас, когда он говорит это.. будто он уже предугадал всё, что я скажу, а сейчас лишь наблюдает за устроенным шоу. Доктор демонстративно оттянул большим пальцем уголок моего рта, оголяя зубы. Как унизительно.. Я промолчал, униженно потупив глаза и безуспешно, но и не особо сильно постаравшись избавиться от вездесущих пальцев со своего лица. Что-то настоятельно мешает мне возразить ему, и будто бы даже наталкивает на повиновение. Я окончательно запутался. Моё глубоко уважительное отношение к Доктору должно было омрачиться его пренебрежительным отношением, но.. Священный трепет при виде его, при ощущении его пальцев на своей коже, при воспоминании того, с каким почтением он отнёсся к моему величеству, наталкивает на мысли о ещё большем поднятием его авторитета в моиз глазах.. Даже Архонтам приходится принимать за данность некоторые обстоятельства. Вот и мне.. – Довольно этого баловства, – негромко сказал Дотторе, будто одёрнув сам себя, – Если ты действительно до сих пор не отступился от своей идеи стать Богом, и преджде всего – моим, то тебе придётся принять то, что я тебе даю. Мои методтки направлены, прежде всего, на результат, но не стоит упускать и сложности процесса: он почти полностью возложен на твои плечи, я лишь подталкиваю тебя в нужное русло. Поэтому если ты оступишься, то именно тебе придётся начинать всё сначала. И постарайся избавиться от этой человеческой замашки перечить невпопад. Боги могут быть злыми, но злость их отличается обширностью и осознанностью, а иначе.. Иначе никакой ты и не Архонт, если как собачка рычишь на всех подряд. Понимаешь, о чём я говорю? – Понимаю. Спасибо, я не забуду Вашей признательности, – кротко и холодно ответил я, под стать Архонту. Из-под маски сверкнула маниакальная улыбка: Дотторе явно доволен тем, что я сказал. Но меня этот жест скорее пугает, чем радует.. Улыбка Доктора может означать многое, но вряд ли я смогу прочесть под завесой лжи её истину, поэтому и предпочитаю уповать на худший из вариантов, что могу предположить – своеобразный способ успокоения. – Я доволен тем, что ты учишься на своих ошибках, но этого слишком мало для того, чтобы я тебя похвалил, – сказал Дотторе так, будто я его об этом просил, – дай мне свою руку перед тем, как я уйду. Я протянул ему правую руку, не имея и малейшего понятия о том, зачем это делаю. Сказали – сделал. Доктор взял мою руку, повернув её ладонью к себе. Стало немного больно: руки Его гораздо больше моих, и, вероятно, Ему особо нет дела до того, насколько прикладываемая сила причиняет мне боль. В этих пугающих.. лапах я чувствую себя ничтожно маленьким. Настолько отвратительно, что в горле скапливается незримый комок ненависти к тому, насколько сейчас у меня маленький и несчастный вид. Горошина в пустыне и то чувствует себя лучше, чем я сейчас себя во власти огромного лекаря, способного раздавить меня одним кулаком. Странное чувство в ладони. За неимением возможности увидеть произошедшее с рукой, я не сразу осознаю, насколько болезненным оказывается это ощущение и непонимающе смотрю на Доктора, но через пару мгновений уже изворачиваюсь в неестественной позе, шипя от боли. Сразившее меня ощущение наталкивает на мысли о том, что с ладони содрали кожу: отвратительный вид оголённых мышц сразу предстаёт перед глазами, и я тщетно пытаюсь его отогнать от себя, а он липнет всё больше, и боль.. А Дотторе так и не отпускает мою руку, мёртвой хваткой держа её и не давая посмотреть в лицо правде и наблюдая за начинающейся у меня истерикой. Невыносимо терпеть, но успокоиться тоже не представляется возможным, когда страх обуял всё моё существо.. – Скарамучча, послушай мой голос, – с ехидным спокойствием обращается ко мне Дотторе, – Что ты устроил? Посмотри на себя со стороны. Разве тебе так больно? – Ещё бы.. – успокаиваюсь я, стыдясь, – мне больно. – Это нормальная реакция. Только для человека, а не для Архонта, – в голосе Доктора зазвенел стальной холод, – Твоя боль – напоминание о том, что ты всё ещё жив и не избавился от человеческого начала. Будешь ощущать эту царапинку и вспоминать о своём предназначении, – поучающе договорил Доктор и показал мне мою ладонь, истекающую кровью. Судя по её количеству, "царапина" простирается на всю ладонь и не зря так активно даёт о себе знать. Это, наверное, должно успокоить: не содранная кожа, как-никак, но.. вид неутешающий. Слова Дотторе тоже. Он ещё и ушёл как-то незаметно. Будто растворился, пока я разглядывал ладонь. Я даже не успел с ним попрощаться.. Мысли сразу закишели вопросами, которые раньше даже не всплывали и не маячили на языке, когда это было нужно, а теперь, когда задавать их некому, повылезали, показывая ехидным мозгоедством свою от меня независимость. Вот, например.. Что со мной сделают завтра? Или придёт ли Дотторе ещё.. И вообще, мне стоило извиниться перед ним за раздражающее поведение. Как-никак, то, что порою я думаю о Докторе не как о совсем искренне желающем мне добра человеком – это, скорее, моя придурь, чем суровая явь. В любом случае, как себя не убеждай, а уйти я всё равно никуда не смогу: не посмею, да и ноги не дадут. Задумавшись, я почти и забыл о боли, да и об окровавленной руке.. Резкая боль перетекла в плавно ноющую, как любой постоянный шум, к которому волей-неволей привыкаешь, когда возникают дела поважнее. А когда они угасают, шум снова проявляется и на этот раз давит на уши сильнее прежнего и не даёт из рассыпавшизся мыслей собрать хотя бы горсть здравого смысла. Вот и здесь болезненная досада уже давно поджидала, когда я посмотрю на свежеизувеченную ладонь или крупный след уже коричневеющего по краям кровавого пятна, невзначай посаженного на белоснежном пододеяльнике, чтобы напомнить мне о мерзком человеческом начале и ткнуть носом в неподобающую божеству неосторожность.. "Что ж оно так не к месту здесь?" – думаю я, в спешке переворачивая одеяло так, чтобы хотя бы мне не было видно пятна, но совсем не учитываю тот факт, что ладонь ещё влажная от избытка крови, и такие попытки увенчаются ещё большим неуклюжим провалом. Рука прилипла к пододеяльнику из-за спекающейся крови, и звук её отлепления от уже не такой идеально чистой ткани даже был слышен – запомню его звук позорной нелепости. Теперь я лежу, по-прежнему непонимающий, но уже, вдобавок к тому, с липкой и ноющей от пореза рукой, под одеялом, заляпаным по собственной глупости и теперь выглядящем не лучше тряпки, послужившей спасительницей случайного убийцы от скоропостижного обвинения. И хоть убивать невинных мне судьбой не предначертано, крови я не боюсь и вида её не страшусь: вся мерзость состоит в том, что принадлежит она мне, поэтому служит горьким напоминанием о временах, когда я, точнее – Куникудзуши был худшей версией себя и слепо уповал на жалкую человеческую жизнь. Каждый взгляд на эту грязь напоминает об уязвимости, и даже когда я, закрыв глаза, увожу мысли совсем в сторону, не касающуюся запачканной постели, всё равно снова случайно ловлю взглядом злосчастное пятно, внутри что-то закипает: хочется избить кого-то, пусть даже и себя.. Я свешиваю руку с кровати, чтобы точно ничего ей больше не запачкать. Бесцельно уставляюсь в пустоту перед собой. Ни единого проблеска мысли чистой или светлой не возникает даже при созерцании белого потолка: пелена восприятия претворяет всё в грязь, топчет несчадно. Да я и не против. Образ палаты как кровавой клетки добровольной неволи даже не так уж и плох, если рассмотреть его с должным количеством романтического пессимизма.. "Руку бы помыть. Грязная," – подмечаю я, с досадой снова цепляясь взглядом за треклятое пятно. "Интересно, как часто здесь меняют постельное бельё.. Такое у Доктора точно спрашивать несолидно." Снова шаги. Другие. Отрывистые и быстрые, и, в сравнении с прошлыми, имеющие при себе явную цель, при этом почти утратившие свою интригующую хаотичность: будто идущие из-под палки начальника под её тяжестью, они громко стучат о пол, чётко и ритмично роняя на него одинаковые звуки, и лишь изредка прерываясь звяканьем неровно лежащей плитки. – Пойдёмте, Ваше святейшество, – окликнул меня, на удивление, неиронично вежливо.. Дотторе. В дверном проходе определённо стоит именно он, несмотря на другой темп шага и более почтительную манеру разговора, по которым я чуть было не сделал ложные выводы. И всё же, сейчас меня куда более тревожит просьба идти куда-то. Я бы и не стал перечить, если бы мои ноги были в порядке и их не скрывал слой гипса.. – Но как я.. – Ты даже не пытался, а уже констатируешь факт своей беспомощности. Разве это рассудительно? – перебил меня Дотторе и сделал в мою сторону пару шагов, – Ты встанешь и пойдёшь. Не без моей помощи, конечно: я дам тебе руку, но не более. Я верю в то, что мой будущий Архонт в состоянии выполнять хотя бы базовые действия вроде ходьбы. Я смутился. Не совсем даже понимая, получил ли я комплимент или же замечание своей недееспособности, я ещё и не уверен, действительно ли всерьёз Доктор говорит мне встать на недавно сломанные ноги, или издевается из желания потешить своё самолюбие.. Я понимаю, что не должен ослушиваться его, но заведомо губительный приказ не обдумать я не могу, как бы не был серьёзен тон Дотторе. – Встань, – решительно, так, чтобы развеять все мои сомнения, сказал Он, протягивая мне руку. Я посмотрел на свои ноги. Не выглядят как те, что могли бы ходить.. Тем не менее, пересилив страх, я поочерёдно свесил их с кровати, уже предвкушая незаслуженную боль, которая поразит всё тело, как только я перемещу вес на гипсовые валенки. Кладу, или, точнее будет сказать, вцепляюсь в протянутую руку и крепко закрываю глаза, чтобы хотя бы не видеть ужасающего зрелища поломанных заново ног. Со вдохом делаю шаг.. И под собственный истошный крик с грохотом валюсь под ноги Доктора. Самым ожидаемым из исходов лицо моё исказилось в выражении крайней боли, а инстинктивно сжатые из желания не демонстрировать свою слабость зубы заскрипели, как мне кажется, не тише тормозящего вагонного состава: я даже удивлён, как они не раскрошились прямо у меня во рту от такого натиска. Я плотно закрыл глаза, чтобы случайно не поймать взглядом ноги и не подтвердить самопроизвольно сложившуюся картину догадок, в которой мои нижние конечности обрели ещё по одному сгибу на месте старых переломов: неестественно вывернутых и кровоточащих, уже не подлежащих реабилитации. Бедный, бедный Архонт! Несостоявшийся без гнозиса и неспособный найти в себе исцеляющие навыки он навеки останется без ног.. Визуализируя изуродованный образ снова и снова, всё с большим количеством деталей, я даже не сразу понял, что меня начали душить с силой накатывающие слёзы. Жалкий, жалкий Архонт.. – Чем вызвана такая реакция? – слышу голос Дотторе где-то совсем рядом над собой. Глаз не открываю по прежним причинам, несмотря на осознание того, что рано или поздно с болезненной реальностью столкнуться придётся. – Как?.. Ноги.. – Чтобы разобраться в проблеме, для начала нужно её увидеть, разве нет? – Дотторе сказал это без раздражения или беспокойства, будто всё идёт в точности так, как ему нужно, – Открой глаза, если не хочешь, чтобы я сделал это насильно. Присев рядом со мной, Доктор замолчал. Он, прекрасно понимая, что рано или поздно я поддамся Его молчаливому натиску, выжидающе смотрит, и наверняка улыбается своей пытливой колючей улыбкой. Но я не могу, нет, я не хочу принять так легко неизбежное и непоправимое, когда ещё будто бы есть шанс продлить и попрощаться со старой жизнью. Я не виню в произошедшем Дотторе и даже никак не зол, но.. объяснение произошедшему хотелось бы получить в награду за боль и страх и.. Вместо объяснений я получаю сильную затрещину. В ту же секунду слёзы прекратились, я ровно задышал. Не знаю, как это произошло, но жгучий удар по щеке остановил бурю в сознании за мгновение: на смену ей пришло мокрое и холодное пугающее спокойствие. Я открыл глаза, целенаправленно повернул голову в сторону Дотторе. – Зачем Вы это сделали? – А разве ты не понял сам? Оцени своё состояние сейчас. Куда делись слёзы и страх? Думаю, моему будущему Архонту хватит сообразительности понять, почему это сработало. Дотторе говорил спокойно и разборчиво – так, что его всегда приятно слушать. Иногда кажется, что в разговоре он наслаждается своим превосходством, и увильнуть от его предугаданий невозможно.. Это даже успокаивает. Вряд ли с этим человеком моё обожествление может пойти как-то не так. Хоть так и получается, что мотивы Его слов и действий доходят до меня со значительным опозданием, я уже начинаю мириться то ли со своей недалёкостью, то ли с Его предугадывающими способностями.. Вот и сейчас: пощёчина произошла, а смысл её стал мне понятен только когда Доктор натолкнул меня на верные мысли чуть позже. Но посыл следующего Его действия мне стал понятен почти сразу.. Дотторе положил ладонь мне на голову и без особых усилий повернул её так, чтобы я смотрел прямо на свои ноги. Я, не успев понять, куда именно перенаправили мой взгляд, уставился перед собой. Ноги.. Обычные целые ноги. То есть.. как? С молчаливым вопросом в глазах поворачиваюсь на Доктора. Он также молчаливо улыбается мне в ответ. Издевается. – Это.. как? – говорю, стараясь понемногу смотреть и на ноги, чтобы убеждаться в их целостности, и на Дотторе, чтобы не проморгать изменений в его мимике видимой части лица. Хотя вряд ли второе обеспечит меня хоть какой-то информацией.. – Разве я не пытался убедить тебя в том, что ты встанешь и пойдёшь? – усмехается Доктор, – Рассмотри их, потрогай. Разве ты не доверяешь мне? – Да, но.. – снова стыдливо отвожу взгляд. Ощущать себя мышонком, заведомо загнанным в клетку и пойманном на собственной глупости, не так уж приятно. – Подозреваю, в тебе сейчас борются две крайности: мои слова и здравый смысл? – считал мои мысли Доктор, – думаю, мне следует подсказать тебе кое-что. Тебе не придётся каждый раз делать выбор, если будет тот, на чьё мнение можно безоговорочно уповать. Разве у тебя нет такого человека?.. – Вы?.. – Ты сам это озвучил. Думаю, ты подсознательно готов претворить мои слова в новую мораль. Только подумай: так будет лучше для тебя самого. Чтобы возвести в тебе новые, божеские и великие амбиции, следует уничтожить старые, делающие тебя зависимым от всего мирского человечишкой. У тебя будет время подумать об этом в одиночестве, а сейчас от тебя требуется только пойти за мной. Вопреки пожеланиям Дотторе о том, чтобы я мыслил в уединении, сознание моё воспарило в грёзы сомнений уже сейчас. Я решил для себя ещё давно, что любые жертвы стоят отречения от человеческой уязвимости и жалких предательств, и здесь, когда Доктор предложил мне это, я готов было уже рассыпаться в благодарностях за избавления от мученической доли постоянных сложных моральных решений, но слова его о том, что я должен всё обдумать, насторожили. Вряд ли так просто будет переступить моральную грань и переосмыслить ценности.. И всё же, на месте Дотторе я бы не стал и спрашивать о таких вещах. А если Он это сделал – значит, действительно заинтересован в моём благополучии, преисполненном силой. Никогда и не сомневался в его намерениях. Теперь и не придётся.. – Всё в порядке? Посмотри на меня, – своим обращением выудил меня из размышлений Доктор. Поймал мой взгляд и.. ткнул пальцем в кончик носа. – Зачем?.. – Посмотри на свои ноги снова. Я посмотрел. Обычные босые ноги, выглядывающие из-под белых больничных штанов. А как иначе? Не в обуви же в кровати лежать. Какое-то чувство несоответствия загложело где-то далеко: как звук колокольчика где-то далеко надо мной, но в то же время в моей голове. Он так щекочет, не даёт соскользнуть с мысли; ноет и всё сильнее тревожит подобно прилипшей к горлу таблетке. Что-то не так с этими ногами. Может, пальцев должно быть шесть или четыре, а может, цвет слишком светлый. Шевелю ступнями, пальцами – всё более чем исправно работает. "А может, это вовсе не мои ноги?" – приходит в голову мысль. Поэтому я их и не узнаю, если они не мои. Вон, вдруг это чьи-то чужие случайно мне достались.. – О чём задумался? – снова слишком неожиданно вторгается Дотторе в поток моих мыслей, – Непривычно видеть ноги без гипса? Не переживай, они абсолютно целы. – А, гипс.. – осенило. Как я сам не додумался? Если рассматривать мои мысли в разрезе, как бы со стороны, то все рассуждения о ногах покажутся бредом сумасшедшего.. Но я в полном порядке! Не знаю, как так вышло, что я забыл о гипсе, который сковывал мои ноги совершенно недавно. А куда он.. делся? Дотторе не ответил. Только улыбнулся, взял меня за руку, поднялся и повёл куда-то.. Шлёпая босыми ногами по холодному кафелю вслед за размеренным цоканьем замысловатой и чем-то даже похожей на женскую обуви Доктора, я еле успеваю семенить за Его семимильными шагами, не говоря уже о том, чтобы сообразить ему грамотно построенный вопрос о случившемся. Только смотрю вокруг, да бреду, бреду за Ним.. Среди белых стен с заметной регулярностью встречаются не менее белые двери с табличками, прочитать которые мне то ли не хватает времени, то ли знания какого-то тайного языка. Двери, двери, повороты – больше ничего. Будто специально всё так построено, чтобы я, если бы оказался вдруг здесь один, без Дотторе, то обязательно потерялся бы, или того хуже – забрёл бы в какой-нибудь кабинетик, ходу из которого не найти никогда.. – Ты был в искусственной коме около недели. За это время я подлатал твои ноги. Больше не мучай себя этим вопросом, – как бы невзначай сказал Дотторе на ходу. Даже.. так? А я-то решил, что не прошло и дня. Надо же: стоит на минуту закрыть глаза, как ускользнёт от тебя властность над временем, и больше никогда не вернётся. И будешь жить ты в неведении, а вот будет ли оно счастливым или несчастным – уже зависит от твоего состояния. А может, я излишне пессимизирую.. Доктор втащил меня в слабо освещённый кабинетик. Посреди стоит странного вида кресло, рядом – какие-то полки с бесконечными склянками и всевозможными колюще-режущими приспособлениями, о применении некоторых из которых я и догадываться не хочу.. Недоброжелательный уют этой, мягко сказать, конуры, прозвание которой сразу всплыло где-то во лбу из-за одной настольной лампы в качестве освещения, благодаря которой дальше своего носа, а точнее – кресла на манер стоматологического ничего не видно, вызывает во мне какое-то неприятное жжение ожидания. Покрытая поволокой недосказанности тайна, почему-то попахивающая металлом – вот что будит во мне беспокойство. Стоя босиком на холодном полу перед тем, чьё почтение ты с благоговением принимаешь за святыню, чувствуешь себя по меньшей мере неприятно, а по большей – крайне унизительно.. Как букашка, пойманная в банку. – Думаю, ты догадываешься, что это кресло стоит тут не для меня, – обратился ко мне Дотторе. – А для кого? – спросил я за уточнением. Ну а вдруг не для меня? Кто знает, сколько монстров прячется в темноте этого кабинета.. Может, это для них? – А ты подумай, – снова неоднозначно ответил Он. Я не могу так! Я, конечно, предполагаю, что Доктор намекает на то, чтобы я сел в кресло, но.. вдруг это в корне неверные мысли? А если Дотторе имеет в виду что-то совсем другое, о чём я не имею понятия, то моё погружение в кресло окажется моим погружением ещё и на дно моего интеллектуального рейтинга в Его глазах.. Сесть или не сесть? Если я сяду, то есть вероятность того, что Доктор посчитает меня недалёким, но при этом не исключено и то, что этот выбор окажется верным.. А если нет – ничего не произойдёт, наступит страшная тишина и.. Ничего не поделаешь: сквозь страх и физическое сопротивление моего тела делать то, что не с полной вероятностью гарантирует мне наиболее выгодный исход, сквозь дрожь колен и пот во лбу я наиболее, по моему мнению, естественно и непринуждённо плюхнулся в кресло. – Ну, рассказывай, – сказал Дотторе по-докторски: так, будто собирается выслушать все жалобы и вынести диагноз, а потом лечить, лечить.. Пока Он искал что-то в одном из ящиков тумбочки, где всё явно лежало не на своём месте, судя по количеству времени, потраченного на поиски, я всё думал, о чём мне стоит рассказать.. – Я спал. Потом.. проснулся, кажется. Потом Вы пришли, потом ушли. Потом.. вот. Доктор, намочив кусок бинта какой-то жидкостью, подошёл ко мне. Запахло спиртом. Не от Него, конечно.. От бинта, скорее всего. Я рефлекторно задержал дыхание и стиснул зубы в предвкушении адской боли от контакта спирта с открытой раной на ладони. – Да?.. Что ж, исчерпывающе, – незаинтересованно и с толикой мягкой иронии заметил Доктор, без особой осторожности начав возить бинтом по моей ладони. Я зашипел от боли. Понятное дело: кто не зашипит, когда такое?.. Он будто специально толкает побольше жгучей жидкости в рану, чтобы я как можно дольше корчился в муках, пока моя конечность сгорает без огня. Сам того не замечая, я, похоже, начал не только шипеть, но и болезненно скулить: заметил это не сразу, а как заметил – одёрнул себя. Наверняка Дотторе думает, как я жалок, что не могу выдержать простой обработки раны.. – Не сказал бы, что твоим нытьём недоволен, но всё же советую тебе приберечь его на более страшные случаи. Да и я уже закончил. Смотри, какая прелесть, – Доктор развернул ладонь на меня. Теперь уже чистая, из-за этого на которой гораздо отчётливее видно царапину-порез. Неглубокий, но выглядит крайне неприятно и впоследствии не менее болезненно, чем сейчас.. Уже представляю, как она будет ныть при малейшем движении кистью руки.. – Разве? Могу счесть и за преступление такое варварски пренебрежительное отношение к этим жалобным звукам. Пусть мальчик хнычет, если ему так хочется: как-никак, его кровь и слёзы блестят ярче самой моры, а рыдания его рассеиваются в отзвуки гор золотых монет – понимаешь? Вот она – наша самая прибыльная инвестиция. Я прав, Скарамучча? Если наш любезный Доктор нашёл тебя, значит, он полностью уверен в том, что твоё тело.. то есть, и ты сам тоже справишься со своей задачей. Этот голос заговорил из темноты за моей спиной. Приторно сладкий и вежливый: такой, от лживой угодливости которого невольно губы кривятся в нервной улыбке. Голос его всегда одинаково вежлив, ласков и снисходителен: какому-нибудь олуху может даже показаться, что владелец этого голоса и правда по уровню своей святости мало чем отличается от пожилой монахини, но от монахини у него только внешняя доброжелательность. Никого разве не смущают всполохи жестоких слов в его обволакивающе манипулятивном тоне? От ложки мёда в глотке приятнее, чем от этого душащего и душного псевдодобродушного голоса повсюду. Лебезит так громко и открыто, как бы заявляя сразу о том, что его истинных мыслей я не достоин, и всё, что остаётся – слушать этот липкий бред с попытками смирения, потому что.. да что ещё сказать ему в ответ на эту навязчивую доброжелательность? И какой дурак может повестись на эти глупые уловки? Он.. он и меня дураком считает, способным внемлеть его откровенной лжи? – Панталоне, ты что тут забыл? – зашипел я, пытаясь повернуться так, чтобы увидеть его за своей спиной, – Дотторе, уберите его, пожалуйста! Нижестоящим по рангу разве положено находиться здесь, с нами? Да и зачем он вообще?! – Милый, милый Скарамучча, зачем же ты так ко мне? – вместо Доктора заговорил Панталоне, наконец шагнув в поле моей видимости, – Неужели твой покровитель не рассказал тебе, кто стоит за спонсированием всех его исследований? Неловко же получилось.. Так вот, знай: только благодаря золотым рукам мистера Девятого Предвестника Доктор сможет сделать из тебя существо, которому не подвластен ни один Архонт, – продолжает сладко приговаривать Панталоне, разглядывая меня сквозь свои зловещие узкие линзы очков старого библиотекаря и ещё более узкие щели почти закрытых от лести глаз. Можно подумать, что он щурится от стыда за ложь, но на деле – это ещё одна его любезная привычка, выработанная от формальной улыбки каждому, с кем разговор имеет хоть малейшую выгоду – я её наизусть знаю. Одинаково язвительно и льстиво он бездейственно улыбается в меня так, будто собирается убить. Дотторе ему такого не позволит. Я перевёл взгляд на Доктора в надежде увидеть в его жестах, а лучше – услышать в его голосе хоть какое-то порицание вылезшего из ниоткуда жалкого банкира. Но ко всему моему сожалению, он не был сердит или недоволен, и скорее наоборот – расслабленно сидя на высоком стуле, который я тоже раньше заметить не успел, он довольно улыбался, всем своим видом показывая покровительское удовлетворение как существованием здесь Панталоне, так и его словами. Он мягко кивнул мне в подтверждение слов своего.. спонсора, поймав на себе мой непонимающий взгляд. "Просто" кивнув, Он мимолётом, но, кажется, при это прекрасно осознавая своё влияние, обрушил что-то внутри меня. Ощущение безопасности куда-то улетучилось, будто его и не было; Дотторе будто не замечает мерзкого поведения этого подонка и даже.. радуется разрушению моего доверия. – Скарамучча, не препирайся. Мистер Панталоне не желает тебе зла, разве не видишь? Я сам его позвал для того, чтобы он смог оценить твоё общее состояние и наш с тобой прогресс, – сказал Дотторе как можно спокойнее, будто разговаривает с умалишённым. Как бы это не звучало унизительно, Его слова своей убедительностью меня успокоили. У меня нет причин не верить Ему, и значит.. наверняка этот Панталоне долго здесь не пробудет, и после всё встанет на свои места.. – Спасибо за внесение ясности в картину мировоззрения нашего объекта, коллега. Думаю, нет ничего страшного в том, что мои слова он не считает за авторитет – меня это не оскорбляет, – Панталоне с улыбкой прошагал к Доктору и встал рядом. Смотря на них так, когда они стоят рядом я понимаю: на самом деле Дотторе связался с этим патологическим придурком только ради меня. Ради меня и всего нашего плана Он готов мириться и играть роль того, кто бы без всяких проблем пользовался своим фаворитизмом и вычерпывал из чужих карманов незаслуденные финансы. Да, именно так: я должен был понять сразу и не позволять себе даже секундное разочарование в своём спасителе и истинном создателе. И то, что своё доверие на время я утратил – досадная ошибка, о которой, надеюсь, Он никогда не узнает. – Продемонстрируете мне что-нибудь? – выжидающе и немного критически поинтересовался Панталоне. Я не понял, что он имеет в виду. – Конечно. Всё как и было обещано: от плана отклоняться пока не приходилось. Скарамучча, послушай сейчас меня внимательно. Нам с Панталоне нужно убедиться в том, что твоё тело успешно перенесёт Первое погружение. Процесс не из приятных, но ты должен выдержать. От тебя мне требуется только спокойствие. До этого момента у тебя не выходило демонстрировать нужную мне реакцию, и это – ещё один твой шанс показать мне свои способности. – Я справлюсь, – отвечаю уверенно, но тихо. – И не сомневаюсь, – зачем-то пристёгивая мои руки ремнями к подлокотникам, ответил Дотторе. Пугающее предчувствие затрепетало в груди. Опустившись в неизвестность с головой, я, кажется, перестал ощущать даже очертания своего тела, и для того, чтобы убедиться в обратном, пошевелил пальцами на ногах. Шевелятся. Значит, всё это – правда. Значит, правда и то, что я знаю ничтожно мало из всего, что на меня запланировано. Пока Дотторе строит планы на будущее, я даже не знаю, что происходит в настоящем или даже в прошлом. Оспаривать необходимость ограниченности информации для себя не могу так же, как и поддерживать, поэтому в темноте непонимания ищу ответ и единственный свет: "Слова Доктора – истина". И правда. Просто так лучше для меня: пациентов в хирургии же тоже не спешат оповещать о том, что и где им собираются резать. Авторитетное мышление профессионала превалирует над банальным любопытством, и сейчас я в этом убедился. К пальцу правой руки и ноги присоединили какие-то проводки с оголённой металлической частью на конце. Проводки идут к большому прибору с множеством переключателей и кнопок, а также экранчиком, направленном в сторону Него. Вся эта конструкция доверия точно не вызывает, зато внушает его мне Дотторе, сказавший спокойно: «Сделай глубокий вдох», прежде чем нажал кнопку на приборе. Больно. Больно так, как не было ещё никогда: никогда я не ощущал ещё такого концентрированно физического ужаса в теле без малейшей психологической подоплёки. Даже боль предательства ощущалась уровнями ниже того, что сейчас в мгновение ока въелось в каждую молекулу моего существа. Въелось, впиталось и молниеносно перехватило монопольную власть меня над моим же телом. То, что сейчас бесконтрольно сокращается в болезненных судорогах – не моё, не от меня, и не по моей воле уставилось безыдейным пустым взглядом в пустоту перед собой и вжалось в мягкую спинку кресла так, что скоро продавит в нём дыру. Я в полной мере, и даже, кажется, более чем ощущаю свободно текущую равномерно жгучую боль, но в том, что есть "я" такой уверенности уже не имею, утеряв полную власть над ставшим единственным по-настоящему родным телом. Его забрали, отрезали от меня яркой чертой боли, заперев меня где-то между возможностью мысли и ощущением боли: быть может, в клетках крови или костях, а может, где-то на поверхности кожи или в теряющих функциональность глазах.. Разделив на две неравнозначные части единое целое, боль поставила передо мной яркие неразрешимые вопросы: "кто я?" или.. "что я?". Я не могу ответить на них: каждая попытка заводит в ещё более глубокие дебри непонимания себя как биологической единицы. Терпя нескончаемые судороги, я даже постепенно начинаю мириться с тем, что это не кончится никогда. Боль внутри, боль снаружи – возможно, это всё навсегда, пока не высохнет кровь и не вытекут глаза, пока не остановится сердце от неперевариваемого напряжения и пока мысли затворнических остатков сознания не угаснут.. До меня доносятся еле различимые обрывки слов знакомых голосов. "..В порядке?.." "Абсолютно.. Хотите проверить?.." О чём они говорят? Я слышу буквы, но не могу понять их значения, когда они находятся вместе. Бесполезные попытки: я будто пытаюсь склеить меж собой совершенно сухие листы бумаги. Голубоватое пятно передо мной двинулось, увеличилось.. Вдох, вдох.. этим телом снова управляю я? Кажется. Передо мной стоит Дотторе, склонившись над пугающим прибором, и тело больше не сводит судорогами. Игнорируя остаточное ощущение боли, я начинаю примерять новообретённое старое тело: шевелю языком, и с отвращением замечаю во рту мерзкий железный привкус; смотрю на пальцы рук и ног, сгибаю их; дышу, с облегчением замечая эту возможность как что-то великое, снизосшедшее как дар за страдания. – Как себя чувствуешь? – спросил Дотторе, – Ты нужен мне здесь, понимаешь? Тебе нельзя отключаться. – В порядке. Не делайте так больше, пожалуйста.. – ответил я. – Молодец, – расцвёл в улыбке Доктор, небрежно погладив меня по голове. Неожиданное действие смутило меня, но сказать, что такой акт безмерной доброты не принёс мне удовольствия точно нельзя. Кажется, к моим щекам прилила кровь: я опустил взгляд на свои колени, чтобы случайно не посмотреть на Него, – ничего обещать не могу. Эта процедура необходима, и я не могу отменить её только из-за того, что ты этого не хочешь. Доктор поочерёдно посветил мне в глаза фонариком и кивнул. Значит, всё и правда идёт так, как нужно. Да, именно так. Ради великой цели я готов терпеть любые неудобства: всё это окупится сполна, как только я вознесусь к мировому престолу. Даже если произошедшее только что повторится снова.. И это повторилось. Бросив взгляд на Панталоне, Доктор, не испытывая, как мне кажется, ни жалости, ни сострадания, ни, тем более хоть толики сомнений в своём решении, подтверждённом чужим довольным кивком, нажал на злосчастную кнопку. Неужели то, что сейчас с новой силой заливается в обмякшие и расшатанные напряжением ткани тела неосязаемым разжиженным злом, способным перехватить всю над ним власть – та жертва, которую стоит принести во имя возмездия и справедливости? Томление в собственных мучениях непроизвольно наталкивает на мысль о некотором роде лжи.. Не видя толком чужих лиц, даже сейчас я чувствую на себе презрительный четырёхглазый взгляд Панталоне: наверняка из-за него, из-за него я.. Из-за него я теряюсь где-то в себе, и чем глубже блуждаю, тем меньше ощущаю боль, и тем хуже предложения смыкаются в текст, а затем и слова, буквы.. Однотонный туман без чувств, мыслей, эмоций – сюда я провалился за мгновение, а существо своё, кажется, не осознаю уже около года.. Кто, где.. зачем? Зачем я здесь, и существует ли прстранство как таковое, чтобы я мог назвать это местом, или чтобы хотя бы себя смог осознать как единицу, пусть даже мельчайшую, но существующую где-то и в какой-то форме. Может, это смерть? Звенящая пустота и чернеющая тишина – или наоборот? Даже качественных понятий не разберёшь как таковых. Всё из-за Панталоне – это он хочет забрать моё тело обманом! Или уже завладел.. "Вам.. он отключился..?" "...не кажется.. умирает." Размеренное пищание какого-то аппарата покорно отмеряет каждую жалкую попытку моего тела непримиримо упорствовать, не увеличивая, но и не сокращая шансов никогда больше не открыть глаз и не увидеть больничного света с его синеватым запахом хлорки. "Пищи себе на здоровье, только спать не мешай," – думаю с неприязнью, пытаясь отвернуться и накрыть голову подушкой. Кажется, я приложил сил даже куда больше нужного: думаю, их хватило бы даже на то, чтобы поднять одной рукой тумбочку, но.. ничего не произошло. Мерзкое ничего прямо-таки посмеялось в лицо моим стараниям, высунув язык и вспорхнув куда-то, где нельзя его достать и прихлопнуть. Так бы и отпинал до предсмертных хрипов то, что не даёт мне прежний контроль. Верх наглости – так вести себя со мной. И вообще.. какой тогда из меня Архонт, если даже собственное тело слушать меня не хочет? Ощущая в себе столько уверенности в собственном всевластии, я хотел бы хоть сейчас идти и указывать всем, как им лучше жить: дремоту в незаметную секунду сменило распирающее воодушевление, заставляющее меня трещать от него по швам в нетерпении неизвестного, о чём или о ком сейчас так трепещет душа. "Э-эй, кто-нибудь? Помогите!" – попытался сказать я, не сумев и единожды разомкнуть губ, оставив эти слова затворниками, так и не слетевшими с языка. Я почему-то уверен, что, несмотря на мою абсолютную беспомощность, кто-то услышал меня и совсем скоро придёт и починит неисправность, возникшую во мне, наверняка, из побуждений Доктора не дать мне причинить себе вред – пусть то случайно или нет. Упование на всемогущество и исчерпывающую верность всего, что говорит Дотторе привносит достаточно уверенности, которую захлёстывает невероятно возвышающее чувство неизвестной природы, по силе сходное с эйфорией, утраивающей в масштабах любые мысли, предположения и намерения. Вот, я уже уверен, что Доктор вот-вот откроет дверь уже знакомой мне палаты и произойдёт нечто, что в секунду вернёт мне заслуженную силу. И чем дольше этого не происходит, тем неприятнее ощущается чувство предвкушения, постепенно маринующееся и превращающееся в нечто скорее пугающее, чем радующее: неизвестно, когда и что произойдёт, и произойдёт ли вообще, а если произойдёт – будет ли это что-то хотя бы немного менее страшным чем то, что произошло.. вчера? Вчерашние воспоминания: ехидный взгляд Панталоне, боль и абсолютная потеря ощущения владения телом – как я мог об этом не вспомнить сразу, только проснувшись? Совершенно неожиданный отдел воспоминаний открылся, расшевелив за собой все чувства, которые хотелось бы лучше оставить где-то на дне памяти, откуда невозможно выплыть даже на мгновение, и где такие вещи не будут цеплять своими острыми краями полупрозрачно-нежную кожу новой, с виду приятной реальности без боли и всего плохого, с одним только Дотторе во главе иерархии всех мыслей как единственным правильным прототипом манеры думать и действовать. Как я вернулся сюда? Воспоминания то ли не до конца вернулись, то ли тогда, после второго нажатия кнопки всё и закончилось, оборвав варварский эксперимент демонстрации моих возможностей лицемерному богачу в самом его разгаре. Быть может, сейчас я и не жив вовсе? Так, эфемерный дух, остающийся в теле узником на неопределённое время или в качестве награды, или, что более вероятно – в качестве наказания за непослушание и недоверие.. – Ты так быстро проснулся. Горжусь тобой, – прервал мою тупиковую нить размышлений внезапно появившийся в комнате Дотторе, от голоса которого я испугался, и даже, кажется, от испуга немного пошевелился, – чего лежишь, молчишь? Хоть бы поздоровался с доктором, – с мягким упрёком добавил он, подходя ко мне ближе. – З-здравствуйте, – ответил я, не раздумывая, и почти сразу замер в недоумении, – я же.. как Вы..? – пытаясь понять, как по одному приказу ранее недвежимое моё тело зашевелилось и выдало совершенно естественным голосом ответ так, будто и не был я секундой назад парализован. – О чём ты? Тебя так удивляет то, что я зашёл через дверь? – усмехнулся мне Дотторе, что даже успокоило, дав причину не рассказывать о ничтожном в нынешних масштабах сбое, тем самым зря потревожив Его и, возможно, случайно поставив под сомнение Его методы. – Да, кажется.. забыл о ней, – отвечаю так неловко, что самому становится мерзко от неуверенности в голосе. – Ожидаемая реакция, – тихо заметил Доктор, – тем не менее, сейчас тебе нужно будет сосредоточиться. После того, как я отключу тебя от аппаратов, мы пойдём в очень важное место. Слова Дотторе тонким ножичком скользнули по тонкой оболочке безопасности, обнажив весь ненадолго растворившийся пунцовый плотный пузырь тревоги, уже, кажется, даже обретающий собственный скелет, сидя во мне. Идти.. снова? Я даже не знаю, сколько прошло времени с прошлого раза.. Мельком оглянув палату, я убедился в отсутствии на стенах или где-либо ещё хоть каких-нибудь часов. Что комично: я даже не знаю, какое сейчас время суток, да и в пространстве времени в общем, как оказалось, потерялся я совершенно. Дотторе только сказал, что проснулся я рано, но это мало проливает свет на всю темноту моего времяощущения. Но вместо часов я заметил другое: прибор, что пищанием своим не давал мне спать оказался большим белым ящиком, от которого отходили проводки, ведущие к моей голове и груди замысловатыми присосками. Над ящиком закреплён крупный экран, что я мог полностью рассмотреть при повороте головы в его сторону. На нём с пугающими подробностями медленно крутится синеватое отображение модели мозга с то и дело мигающими на нём красными зонами. "Это.. моё?" – со страхом думаю я, замерев и даже, кажется, перестав дышать. – Распереживался ты.. Не волнуйся, – с задумчивой полуулыбкой успокоил меня Дотторе, несколько раз нажав что-то на экране, от которого я всё никак не могу оторваться. И всё стало вмиг как-то спокойнее. Переживать и правда не о чем: этот аппарат нужен для безопасности и успеха в обожествлении меня же самого, и то, что у Дотторе есть все возможные ресурсы для улучшения нынешнего меня – повод только лишь для радости. Я с искренней благодарностью смотрю на Него. "Даже если придётся пойти на ещё большие физические жертвы, я пойду на них с удовольствием из истинного и полного доверия Вам как главному человеку своей жизни," – почти произнёс я вслух, воодушевлённый заживлённым наспех чувством безопасности и расцвевшего восхищения. Доктор отсоединил от моего тела проводки. Я почти что спрыгнул с кровати, даже не дождавшись на то веления или позволения. Он повёл меня за руку, не сказав ни слова, и я снова посеменил следом за цокающими уверенными шагами, снова шлёпая босыми ногами по холодному бетону, старась не наступать на пятки, чтобы не соприкасаться с полом пугающе хрупкой, по сравнению с многотонными глыбами бетона, пяткой. Не зная, куда меня ведут, я даже не гадаю о примерном месте прибытия. Мысли, на удивление, приземлённые: стараюсь запомнить, как держит мою рука Дотторе. С приятной небрежной силой сжимая ладонь, Он не ослабляет хватку, и я чувствую, как он не спускает с такой небольшой части меня своей бдительности: быть может, через мою ладонь Он даже может считывать какую-то информацию о моём состоянии.. Ведут меня, кстати, в сторону совершенно противоположную той, куда мы шли в прошлый раз. А двери и стены всё такие же одинаковые и немного пугающие. Кстати о дверях: одна из них, единственная их всех, как мне показалось, тяжёлая и металлическая открылась перед нами. Точнее, её открыл Дотторе, спешно зайдя сам и затолкнув меня, сразу же закрыв её за собой. Оглядевшись, в первую очередь я опрометчиво заметил, что наполнение комнатки явно не соответствует защищающей её огромной двери. Не верится мне, что ради большого шкафа и средней по размерам кушетки здесь она стоит. Не сразу я заметил на белых стенах ещё одну белую дверь, за которой наверняка и кроется главная ценность этого места, но за которую мне явно сейчас нельзя.. и можно ли будет вообще? – Ложись животом вниз, – кивнул Доктор в сторону той самой кушетки. В голосе его слышится мне какая-то заинтригованность. То ли моё воодушевление так влияет на восприятие, то ли и правда скоро случится что-то, что даже Дотторе приводит в приподнятое расположение духа.. Я не ослушался. Лёг, повернув голову влево, потому что лицом вниз лежать было бы неприятно, и стал ждать. В ожидании наблюдая за Доктором, увидел, как он снимает со своих рук перчатки, успев разглядеть его, как оказалось, пугающую кожу, покрытую какими-то разводами более тёмного цвета, будто поведёную. Не сразу догадался я, что это – вероятно, ожоги каким-нибудь реагентом. Пары секунд смены тканевых перчаток на одноразовые медицинские мне сполна хватило, чтобы ощутить себя носителем очень важной тайны. Возможно, Дотторе специально ненароком продемонстрировал мне свои руки в знак почтения.. Доктор подошёл ко мне, начал делать что-то с задней частью моего бесформенного одеяния.. пуговицы? По ощущениям не так трудно догадаться о том, что на твоей спине расстёгивают пуговицы, даже если ты совершенно не имел до этого понятия об их существовании, как в случае со мной сейчас. Смятение от внезапного обнаруживания на себе пуговиц смело захлёстывается смущением от случайных касаний предмета безмерного восхищения нагой спины. На каждое такое касание моё тело неконтролируемо реагирует нервным подёргиванием, что отдаётся во мне глубоким стыдом, копящемся в щеках и ушах нескрываемой пунцой. Кажется, подобные вещи – последнее, о чём я должен думать, и, тем не менее.. я стараюсь запечатлеть и запомнить их покрепче, чтобы вспомнить когда-нибудь не при Нём и не при ком другом. Я должен искоренить в себе всё человеческое, и поэтому эта тайна останется в глубине меня.. может быть, навсегда. Краем взгляда я замечаю в руках Дотторе какую-то странную вещь, имеющей форму небольшого плоского круга. Похоже, он остановился на пуговицах где-то в районе поясницы, и это.. Ни одной мысли с предположением о предназначении этой вещи нет в моей голове. И Доктор ждёт чего-то.. – Не пугайся и не пинайся. Сейчас будет неприятно, – предупредил Доктор всего за пару секунд, прежде чем одним касанием заставил моё тело издать непроизвольный сдавленный крик от пугающей силы боли. Чего ещё можно было ожидать после подобного предупреждения? Понятно, что ничего приятного. Обязавшись терпеть любые неудобства, я стараюсь, упорно стараясь сдерживать или хотя бы не демонстрировать слёзы, выступающие из глаз от точечной боли на коже спины, подхватывающей страшным полыханием всю её поверхность. Слишком болезненно мне далось осознание, для чего нужна эта круглая вещь в руках Доктора: ожог, оставленный ей за пару мучительных секунд контакта с кожей, теперь, кажется, чувствителен даже к мимолётным колебаниям воздуха от движений рук Дотторе, вдобавок к тому сильно пульсирует и.. кажется, меня самого бросило в жар. Щёки заполыхали сильнее, чем от мимолётного стыда и волосы мерзко прилипли к намокшему лбу. Пусть жизнь с ожогом неприятна, я смог пережить момент его нанесения, и это – главное. – Тебе придётся потерпеть это ещё несколько раз для контакта с Ней, – спокойно сказал Дотторе, снова прислонив к моей спине кипяще горячее кругло. Я снова придушенно взвыл. Относительная ожидаемость боли немного сбавила её интенсивность, как кажется мне, и, тем не менее, я уже во второй раз до скрипа и почти хруста стискиваю зубы и сжимаю кулаки до побеления, послушно терпя невыносимую боль. Чувствуя себя сырым яйцом на раскалённой сковородке, моё сознание, кажется, играет со мной в какие-то неправильные игры: каждая секунда мольб о потере сознания хоть ненадолго превращается в, по ощущениям, в минуты, тормозя или даже останавливая мир вокруг. С третьим ожогом я перестал разделять грани между моментом нанесения его и своеобразной передышкой: всё одинаково тяжело и одинаково топит в литрах лавы не только спину, но и всё тело, не прекращающее непрерывно отвратительно мокнуть. Впоследствии, лежа, в силах только глубоко дышать, вздымаясь измученным телом с переодическими стонами боли на кушетке, я отвернулся лицом в другую сторону, несмотря на то, что так было совсем не видно Дотторе: шея затекла так, что если бы я полежал недвижимо ещё хоть минуту, то уже бы не смог самостоятельно её повернуть совсем. Я устало промямлил в стену: – Это всё? – Да, – ответил Доктор с нескрываемым удовольствием в голосе, – молодец. Теперь преград к тому, чтобы Она тебя приняла, нет. – Кто? – совершенно не понимая, о ком говорит Дотторе, осмелился я спросить. – Ты сам всё увидишь. Вставай. Выйдешь в эту внутреннюю дверь, я буду в соседнем кабинете. Не бойся и расслабься – и Она будет к тебе доброжелательна. Я, пытаясь осмыслить всю поступившую информацию, с пустым взглядом слез с кушетки, и даже ожоговая боль почти ушла на второй план, не заливая своим ядом все мысли. Потоки воздуха от вставания больно ткнули в свежие раны, отчего дыхание на время перехватило и сердце будто пропустило удар, но и вместе с этим немного охладили вскипающее от напряжения тело, залетая под одежду с по-прежнему нелепо расстёгнутыми пуговицами на спине. Дотторе распахнул передо мной внутреннюю, более лёгкую дверь вглубь помещения, и, толкнув меня в плечо, хлопнул за мной дверью. От открывшегося вида наполнения помещения, в которое меня втолкнули, в груди будто спёрло воздух. Я замер, боясь пошевелиться и с ужасом осознать то, что глаза мне не врут, и то, что передо мной – не нарисованая напуганным воображением картинка, а реальность, которую можно даже пощупать, а что более вероятно – она сама тебя пощупает, и вряд ли после этого ты сам останешься в живых. От двери, откуда вошёл сюда я, ещё метров сто вперёд ведёт прямая дорожка. По ощущениям, состоит она точно не из того бетона, каким выложен пол в коридорах: этот какой-то более величественный и плотный, будто по нему имеют право ходить только люди сильные, подошва обуви которых ритмично стучит о него при каждом размеренном шаге, отмеряя стук часов и задавая своим темпом шага ход времени; будто он сам имеет волю и значимость, решая, кого пустить по себе в глубину залы, а кого задавить и задушить величием, отрезав путь к Святой цели одним гулким молчанием и оставив его, свалившись на колени в бессилии и стыде ждать помощи извне. Чувствуя себя ничтожно маленьким на этой почти живой гладкой дорожке с витееватыми золотыми узорами по краям, я сам уже захотел поскорее исчезнуть и раствориться, не предприняв и попытки сделать шаг в сторону центральной фигуры помещения, которая, как мне кажется, и даёт ему жизнь. В глубине, по окончании прямой дорожки, стоит пугающе недвижимо огромный, почти упирающийся в высокий потолок механический бюст существа, похожего по виду деталей на очередную куклу, созданную Вельзевул в качестве глупой прихоти. Размеры его пугающие даже издалека: одна его голова, кажется, больше меня самого в два или даже в три раза, а величину остальных его частей мне даже не хочется пытаться сравнивать с размерами своего тела. "Что это и откуда?.." – стараюсь даже думать тихо, чтобы помещение не смогло считать моих мыслей. Глядя на это существо, а затем на место вокруг, навевается лишь одно ощущение: пусть оно совершенно не выглядит способным на подобное, именно оно воссоздало это место из материала, подобного себе самому. Будто оно с самого начало появилось единым целым с этой огромной комнатой: куполообразный потолок, постепенно, расширяясь, перетекающий в стены всё теми же, что и пол прожилками живого бетона, кажется, не просто стоит безмолвным цельным камнем, а лишь временно затих, как дорожка, как и само существо, степенно чего-то выжидающее. Как ждёт самурая клинок, так и всё окружение томно молчит, ожидая того, кто сможет привести всё его пурпурно-белое существо не только в движение, но и в жизнь. Это я. Я – тот, в чьих руках лежит власть обуздать неземную силу и подчинить своей божественной воле не только родственное тело, но и всё, что должно было принадлежать мне: власть, судьбы и признание. Со страхом сомневаясь в этом, я только оттягивал момент величественного вознесения, но сейчас, когда я твёрдым шагом иду в сторону своей второй плоти с трепетом в груди и победной улыбкой на лице. Шаг за шагом момент сладкого возмездия всё ближе, и черта, за которой нет места человеческой жалости и бесчисленным предательствам, скоро будет пересечена, отрезав путь назад, к убожескому существованию в низах общества, и наступит наконец исполнение предназначения всей моей жизни.. только как это должно произойти? Стоя на расстоянии опасной близости с, как оказалось, ещё более огромным существом, чем казалось издалека: настолько, что одним взглядом никак нельзя охватить даже половины его, я допускаю себе тревожную мысль о том, что не знаю, как этим управлять.. Да и не выглядит оно управляемым с этого расстояния вовсе. – Эй?.. – неуверенно спрашиваю я в огромный символ Электро на механической груди, ловя в ответ звонкое эхо, отражённое от всех возможных поверхностей. Слышу громкий звук движения механизмов справа от себя и инстинктивно поворачиваю голову: огромная металлически-пурпурная рука, начинённая шарнирами до каждой фаланги пальцев, двинулась в мою сторону, побудив меня в ужасе отпрянуть от неё, что не слишком-то и спасло: через несколько мгновений я уже оказался на огромной механической ладони, не в силах пошевелиться от страха перед самопроизвольными движениями того, что, как я думал, без моего контроля двигаться не должно. В оцепенении глядя на свои колени и не смея отвести взгляд я и не заметил, как "рука" подняла меня на уровень "головы". Сейчас, сидя на огромных механических пальцах, я чувствую себя настолько маленьким и ничтожным, что, кажется, это моё чувство прогрессирует вместе с тем, как тело стремительно убавляет в размерах: собственные руки ощущаются непропорционально больше остального тела, что вызывает неподдельную панику, пропадающую лишь в момент ощупывания ладонями лица в качестве подтверждения правильности моих пропорций. Металлический лязг стих. Я медленно поворачиваю свою голову в сторону чужой огромной головы. Прежде казалось, что она цельная и никаких отверстий, а тем более – полостей в себе не имеет, но сейчас же вместо механического подобия лица передо мной разверзлась плотная темнота, открывшаяся, я уверен, намерено ради меня и сквозящая непреодолимо манящей жутью чего-то болезненно-родственного и пугающе живого. Кажется, вот – место, для которого я был создан и где моё предназначение наконец откликнется теплом, если не засосёт и не подавит волю заживо, погубив стремления и переварив их в себе, как вкусный завтрак. Так что, шагнуть?.. Не успел я и качнуться в сторону маленькой бездны внутри механической головы, как из неё выплыло и уверенно потянулось ко мне несколько ярко-пурпурных трубок, по виду будто наполненных концентрированной силой Электро, так и норовящих всосаться в мою спину, чему я даже не успел, да и не смог бы помешать из-за состояния полной растерянности перед внезапно движущимися на меня электрическими змеями, которые без труда болезненно впившись в свежие ожоги на спине, толкнули меня с относительной безопасности на ладони в густую темноту с головой. За мной что-то захлопнулось. Так вот зачем нужны были ожоги.. В глухой темноте тепло и приятно. Спокойно настолько, что я даже не сразу замечаю отсутствие под ногами какой-либо твёрдой поверхности, несмотря на устойчивое положение в пространстве – наверняка божественная сила уже влилась в моё тело, и поэтому я свободно воспарил здесь. Только вот переполняющей силы я совершенно не чувствую, а точнее – вообще ничего не чувствую, кроме поглощающего умиротворения, в котором так и хочется раствориться, заснув, как в утробе матери. Кажется, заботливая пустота прямо-таки облизывает моё уставшее и замёршее тело невидимым тёплым языком-одеялом, приговаривая, что наконец я в безопасности и могу отдохнуть. Хотя вряд ли я могу назвать пустотой то, в чём я сейчас нахожусь: несмотря на то, что никого мне не видно и не слышно, я определённо чувствую чьё-то присутствие, витающее где-то в воздухе, не имеющее конкретной оболочки, массы и местоположения. Кажется, я наконец понял, кто такая Она.. Она – и есть всё огромное механическое существо, покорная рабыня владельца и бесконечно печальный дух, стремящийся дарить тепло как единственную возможность, за которой не последует изгнание и презрение. Она повсюду: снаружи и внутри меня; кажется, я даже могу ощутить Её испуганный трепет передо мной в нотах безмолвной радости.. я знаю, что Она знает всё обо мне: о моём могуществе, предназначении, истории, и даже о тех мимолётно запретных мыслях по отношению к главному объекту моего восхищения – знает всё подчистую, потому что я сам позволил это узнать, открыв и дав ей впитать всё, что есть в моём сознани. – Мама? – обращаюсь. Не та мать, которая бездушно бросила, оставив скитаться, на всю жизнь оклеймённым неправильным; другая. Не зная Её прежде, я уже готов назвать Её настоящей, духовной матерью и пробыть с ней сколько угодно времени, пусть только Она не уходит, как ушла прошлая. – Прошу, только не покида.. Не в состоянии договорить, я сильно закашлялся: через ожоги в спине, по засветившимся ярким светом истинного Электро трубам хлынули прямиком в меня потоки энергии, всасываясь в ткани и кровь, влетая в лёгкие и заполняя мозг с сердцем, заставляя меня задыхаться от внезапной дозы концентрированной силы, судорожно хватая ртом воздух и с распахнутыми глазами глядя в подсвеченную пурпуром пустоту. Меня вот-вот разорвёт на мелкие куски и размажет по стенкам от непрекращающегося потока энергии, заполнившей уже каждую пустоту в теле и впитавшись в каждую ткань; даже сердце, кажется, уже начало качать светящуюся субстанцию вместо крови, а она всё не прекращается. Вот, кажется, я уже тысячи лет владею искуснейшими техниками обращения с клинком; уже тысячи лет знаю всё, что случается с народом Инадзумы; знаю, как побороть болезни и прекращать войны, как разрезать пространство и защищать себя, а главное – знаю, как насылать беды и ненастья, знаю, как мстить и губить, умею жить как Архонт и мыслить как Архонт. "Это и есть сила Архонта?" – спрашиваю я у себя в испуге, даже не ожидая услышать ответ. – Да, Скарамучча, это и есть сила Архонта, – прекратив мощный поток, отвечает Она. Надо же, я думал, её голос будет немного грубее.. Красивый, мелодичный и успокаивающий. – Я.. теперь я – Архонт? – опомнившись, спрашиваю я с энтузиазмом. – Почти, – отвечает Она так, что я могу слышать через её голос улыбку, – если бы я доверила тебе всю положенную силу, ты бы вряд ли выдержал, и если бы не погиб случайно сам, то точно бы загубил кого-нибудь ещё. А мне не хочется тебя терять. – Спасибо, – отвечаю неожиданно для себя. Теперь я чувствую, как с радостью течёт по мне предначертанная сила, как укладываются в голове законы всего сущего и как наконец некогда выброшеная за ненужностью оболочка для Архонта заполнилась почти до предела и жаждет свершения великих дел. Кажется, я даже одним дыханием смогу сдувать с лица Тейвата города и рушить кулаками скалы – я чувствую себя единым целым с тем, что я опрометчиво назвал механическим существом. Я ощущаю в себе силу Сёки но Ками, я – истинный владелец Электро гнозиса, чья сила не отторгла моё тело, и, значит, почти приняла нового Электро Архонта. Да здравствует, эра Скарамуччи – эра возмездия и войны. – Тебе нужно опробовать новую силу сейчас, под моим контролем, – снова Её голос в голове, – что ты хочешь сделать? Я задумался. А чего я хочу? Всегда я хотел и стремился лишь к одному – к тому, что исполнено и сейчас не только лежит в моих руках, но и течёт по венам и по праву составляет большую часть меня, моего тела, моего сознания. Я мечтал о благодарности Дотторе, но пока моих физических возможностей для этого, кажется, недостаточно. А вот.. – Я хочу проучить одного человека. Можно? – спрашиваю я снова зачем-то вслух. Если Она может проникнуть в мои мысли, то вряд ли нуждается в том, чтобы я их озвучивал.. – Что он сделал? – Я думаю, он отравляет жизнь того, кого я.. кем я очень восхищаюсь, – неловко выкрутился я, стараясь не думать о том, что скрывать что-то от Неё бесполезно, – и мою тоже, – добавил я. И правда: стоит мне только представить гадкую улыбку Панталоне, как от ненависти начинает подташнивать, и слёзы подступают от бессилия к его безграничному злу под сладкой маской. – Хорошо, – немного погрустнев, ответила Она мне, – но не убивай его. Помешать я тебе не могу, также как и врать, поэтому только предупрежу: убийство не сойдёт с рук нам обоим. – Я и не собирался.. – соврал я немного разочаровано. Перед глазами внезапно посветлело и проявился образ кабинета, похожего на те, где я уже был: белый, заставленный чем-то непонятным, только во главе его стоит массивный рабочий стол, за которым в большом удобном кресле сидит Панталоне. Сидит один, поэтому и без намёка на улыбку в лице, с уставшим видом глядя в какие-то бумаги. Наверняка он сейчас в том же здании, что и я, и Дотторе.. Глядя на это в предвкушении, уже я расплываюсь в самодовольной улыбке, и сердце начинает биться чаще, раззадоривая во мне приятный дух возмездия. Я взмахнул пальцем – и случайная искра упала на листок, который Панталоне только успел подписать. Свершившееся чудо всевластия не могло не дать вырваться довольному смешку. "Я и правда могу так делать? Это – реальность!" – захлёстнутый воодушевлением, я протянул руку вперёд, и, смеясь, перекрыл опешевшему мерзкому лицу в узеньких очках доступ к кислороду, дистанционно сжав его горло с силой. – Весело тебе было смотреть, как по моему телу пускают ток? Ха-ха, настало моё время наслаждаться страданиями, – сам того не заметив, начал я говорить вслух, упиваясь страдальческим выражением лица Панталоне, пытающегося глотнуть воздух. – Тихо, тихо. Лучше молча. – предупреждает Она, и я со стыдом замолкаю, – Он так скоро умрёт. Отпусти. Я нехотя опустил руку. Приятное ощущение всемогущества греет всё тело, а голова кружится от удовольствия и так не хочется прекращать смеяться.. Кажется, всё только впереди, и моя справедливость совсем скоро восторжествует, и.. В глаза ударил яркий свет – створки лица Сёки Но Ками распахнулись, и я с непониманием сощурился. "Что произошло?" – нет ответа. Слышу только, как чьи-то голоса под командованием Дотторе кишат вокруг, сея с каждой секундой в моей голове всё больше паники. Они обо всём узнали? Как? Что со мной будет? Я хотел было махнуть рукой, чтобы отогнать всех от себя, но побоявшись задеть Дотторе, не стал делать ничего. – Вырезайте! – слышу громкий приказ Дотторе. Какой-то человек в белом халате юркнул ко мне и чем то острым, кажется, обрезал все пурпурные трубы, по которым качалась моя новая кровь. Я взвыл от боли так, будто это мне самому только что отрезали несколько пальцев. Вся сила с ужасающей скоростью начала покидать моё тело: кажется, этот человек прорвал во мне дыру и нарушил цепь кровообращения, я начал задыхаться, в глазах быстро потемнело.. На этот раз я проснулся не сам: меня разбудил Доктор, сунув в нос какой-то дурно пахнущий флакончик. Обнаружил я себя не на той кровати в палате, которую уже хочется назвать своей, а на каком-то подобии операционного стола, увешанного экранами и датчиками со всех сторон, угрожающе рисуя линии показателей моего тела. Тут и уже знакомый экран с изображением мозга – в него пристально вглядывается Дотторе, задумчиво помечая что-то у себя в планшете. Тут и вдобавок к прежним проводкам добавились другие, врассыпную размещённые повсюду: на голове, руках и торсе, лишённом последнего своего комфорта – больничной распашонки, что повергло бы меня в смущение, если бы на то были хоть какие-то силы, и если бы всё место в теле не занимала тяжёлая, как свинец, усталость. И если бы не усталость, я бы, наверное, куда раньше заметил сковывающие мои запястья и щиколотки подобия кандалов из кристаллически запечатанной силы Гео, пристёгнутых к основанию стола такими же цепями. Это бы заметно поубавило мои возможности двигаться, потому что короткие цепи почти намертво зафиксировали моё тело в одном положении, но из-за и без того почти полной недееспособности, я бы и без оков чувствовал себя ощипанной беспомощной курицей, которую вот-вот отправят в печь. Но ощущения безопасности ещё заметно поубавилось: неужели меня считают настолько бездумным и опасным, что приняли такие меры по моему обезвреживанию?.. Во мне всё копошится навязчивое желание поинтересоваться, что вокруг происходит, и почему меня таким варварским способом вынули из Неё, как вдруг я вспомнил о том, что натворил.. сразу куда-то отпало и закатилось желание открывать рот и напоминать Доктору как о произошедшем, так и о себе в принципе. Закрыв глаза для прочей незаметности, я замер, старась подавить в себе тревогу, чтобы её не было заметно на датчиках как можно дольше. Мысленно проклиная сердце за внезапную дискотеку у себя в груди, я панически хватаю ртом крупные глотки воздуха, и это, кажется, делает всё состояние только хуже.. – Я прекрасно вижу и слышу тебя. В чём причина переживаний? – наклонился к моему лицу Дотторе. – Я.. я не знаю, – на удивление, с большим трудом выдавливаю я, испуганно моргая под пристальным взглядом из-под маски. Силы ушли совершенно: даже не вернулись к прежнему состоянию до погружения в Неё, а иссякли совсем, будто вытекли без остатка из обрывков пурпурных труб. Или высосал их кто.. – А я так не думаю, – уличающе ответил мне в лицо Доктор. От Его пристального внимания и слишком близкого пребывания рядом с моим лицом, кажется, я даже забыл как дышать, пытаясь развести и успокоить в себе две крайности: страх перед гневом Дотторе и его последствиями, которые явно пережить будет непросто, и непреодолимое восхищение перед покрытым тайной разумом Доктора и Им самим, невольно перетекающее во влечение. Как бы мне не не хотелось признавать эту позорную, порочащую честь Дотторе подлую игру своего сознания, обуздать я её не в силах, особенно сейчас, находясь в полной и всеобъемлющей власти Его, невольно медленно продавливающей во мне неизгладимую дыру позорных мыслей. – Извините, я правда.. – промямлил я, испугавшись выжидающе напряжённой паузы. – Не трать свои силы на эти глупости, – перебил меня Дотторе, снова начав отмечать и записывать что-то в планшет, – я приятно удивлён тому, что ты вообще находишь в себе силы говорить. Кажется, Доктор смягчился. Тревоги поубавилось, и хоть сердце не перестало пытаться пробить своим биением рёбра и прежние сомнения не потеряли свой вес, я смог предпринять попытку по восстановлению спокойного дыхания, дрожа, сделав несколько глубоких неровных вдохов носом. – Ты вступил с Ней в слишком глубокий эмоциональный контакт, – заговорил Дотторе, при этом будто находясь где-то глубоко в своих мыслях: делая долгие паузы и растягивая слова, – такого не было в моих предположениях, поэтому почти никаких профилактических мер по ограничению принято не было. И какого бы почтения я к Ней не питал, Она поступила подло, отдав совсем маленькому и хрупкому телу столько энергии, сколько не должна была. Ты понимаешь, что там ты был на грани смерти? Моргни один раз, если ответ "да", и два раза, если – "нет". Виновато глядя на Доктора, я моргнул дважды. То, что говорит Он, кажется, совсем не соответствует тому, что было на самом деле. Мне было очень хорошо и тепло, но, может.. Может, я неправ и на самом деле всё было не так, как мне видилось?.. – Значит, нет. Не похоже на то, чтобы ты врал. Следовательно, ответственность за твоё состояние лежит на Ней. С Ней мы разберёмся позже: она получит то, что заслужила. А вот ты.. – Не трогайте Её, – попросил я тихо, но твёрдо, собрав для этого на голосовых связках, как мне кажется, уже всё, что осталось из сил в теле. – М-м? Тебя интересует Её судьба? Не переживай, Она не умрёт. Или вы сформировали слишком крепкую эмоциональную связь, и теперь ты испытываешь к ней жалость? Мне стоит внести коррективы в твоё мировоззрение: ты испытываешь жалость к тому, кто ради исполнения своей прихоти стать с кем-то близкой, чуть не убил тебя. Кажется, тебе стоит напомнить, благодаря кому ты становишься новым светилом человеческим. Посмотри на меня и ответь себе на вопрос: действительно ли ты хочешь поставить под сомнения решение того, кто дал тебе то, что забрала у тебя родная мать? Дотторе замолчал, укоряюще глядя на моё беспомощное тело в вынужденном бездействии. Я совершенно потерялся. Тот, кому я обязан жизнью и Та, кто подарила мне силу.. Мне не хочется склоняться на чью-либо сторону, не хочется выбирать и предавать кого-то.. И всё же, за предательством авторитета Доктора последует моя неминуемая смерть. Я не должен о таком и думать. – Надеюсь, мы больше не будем возвращаться к этому. – по-прежнему строго заявил Доктор, – А теперь к более интересному. Наверняка ты не понимаешь, почему я держу тебя здесь прикованным, если ты не можешь даже шевельнуться. Так вот, у всего есть своё объяснение, и у этого – тем более. Дело в том, что никто не знает истинных границ твоих возможностей, предоставленных тебе Ей, и даже если я временно лишил тебя всей силы, невозможно быть полностью уверенным в том, что Она не оставила в тебе экстренных запасов энергии, до которых не смогли добраться мои технологии. К тому же, я хочу кое-что проверить. Смотри, что у меня есть. Дотторе, снова расплывшись в улыбке, как ни в чём не бывало достал из кармана своего белого халата Электро гнозис. Удивлённый тем, насколько непринуждённо Он держит в руках вещь, или, скорее – сущность, воплощающую в себе историю и силу целого региона, источающую пурпурным светом само понятие жизни и её вечность в среде беспомощных недолговечных людей, я, распахнув глаза, замер, наблюдая за замысловатой игрой света предмета смысла моего существования в Его большой руке, облачённой в медицинскую перчатку. Доктор держит в руке моё настоящее сердце – смысл моего рождения и предназначения, заложенного при создании, держит так спокойно и с улыбкой, будто демонстрируя мне своё всевластие или попросту мучая томным ожиданием неизвестного.. Дотторе поднёс гнозис к моей оголённой груди со страшно выпирающими рёбрами, и внутри меня что-то загудело, затрепетало и зашевелилось. Кажется, каждая клетка моего тела непроизвольно потянулась к нему, желая соприкоснуться или, скорее, – слиться с гнозисом, примя в себя уже знакомое и родное, заменяющее зияющую душевную пустоту тепло. В груди начались неконтролируемые крупные судороги: бессильное тело с отчаянной печалью рвётся к тому, что принадлежит ему, и я над ним не властен. Я напуган и заперт в своём теле, а оно наглухо сковано цепями, я со слабой и жалкой надеждой топлю взглядом безответную клювовидую маску, мысленно умоляя прекратить стенания истощённой оболочки. И Доктор прекратил. Но нет, Он не услышал меня: Он прекратил водить гнозисом над грудью, созерцая мучительно изогнутый торс лишь для того, чтобы поднести его к моему лбу. Инородные мысли хлынули в голову, не оказавшую и малейшего сопротивления за неимением сил и ощущениием полного отчаяния, а я, затерявшись где-то между мощными потоками, хозяйничающими в сознании, даже не пытался поймать и понять пролетающие мимо обрывки многовекового накопленного опыта: меня бы всё равно смыло и раздавило запретным количеством неисчерпаемой силы гнозиса. С Ней всё было не так. Страх перед новым и неисчерпаемо огромным потоком бесконечной жизни пусть и заставил меня на мгновение подумать, что вот-вот от знаний меня разорвёт на части, я не чувствовал ничего, что показалось бы лишним, болезненным и почерневшим от горя, как сейчас, среди промелькивающих пурпурных лавин приходится мне замечать эпизоды страха и ненависти. Её знание будто было вручную отобрано и с заботой отсортировано для меня и моего сознания, и пусть не было оно изначальным и чистым, во мне не осталось никакого горького осадка и царапающих воспоминания острых песчинок, а сейчас.. Перед глазами беспорядочные обрывки пурпурного свечения, а в ладонях, несмотря на отсутствие прикладываемых желаний постепенно наливается сила Электро. Кажется, Дотторе хочет увидеть, на что я способен в таком состоянии, если так жадно всматривается в мои широко распахнутые глаза. Я с некоторым усилием дёрнул рукой в попытке сорвать цепь, что особым успехом в высвобождении хоть и не увенчалась, но принесла за собой свободу от распирающих сил гнозиса: Доктор спешно убрал его в карман, принявшись снова записывать что-то в планшете. В свою очередь инородная пурпурная сила поплыла куда-то вниз по проводкам от головы и груди, спешно покидая вымотанное тело. Кажется, в этот раз даже дышать уже невыносимо трудно, и каждый вдох получается неполным и неглубоким до тех пор, пока задыхающееся тело не глотнёт воздуха ртом, обеспечив ещё около минуты спокойного существования. – Какой интересный результат.. Столько новых сведений, – бормотал себе под нос Дотторе ещё некоторое время, прежде чем закончил с записыванием и снова обратился ко мне, – Скарамучча, терпи. Последний опыт, и я тебя отпущу. Слышу короткий металлический лязг, после чего чувствую, как что-то холодное касается груди. Кажется, примерившись, холодный предмет приставили к руке, и сразу после этого я почувствовал в этом месте несильную боль, реагировать на которую нет ни сил, ни смысла. Обычный порез. – Мои предположения оправдались, – воодушевлённо заявил Дотторе, – Скарамучча, в тебе теперь течёт кровь Архонта. Я выдавил слабую улыбку. Приятное чувство удовлетворения собой теплом расплылось по телу, что я даже не сразу заметил, как места пореза коснулось что-то влажное и тёплое.. Из крайнего любопытства, с трудом открываю глаза и вижу, как Дотторе проводит по свежей ране языком. С пустым непониманием наблюдаю, что Его язык не совсем похож на человеческий: хоть цвет он имеет тот же, но по размеру длиннее обычного, и по форме, кажется, куда острее человеческого. Вероятно, если бы я мог, я бы смутился, но сейчас я лишь бездушно замечаю мелкие детали. Например, кровь из моего пореза имеет.. фиолетовый цвет. И правда, кровь Архонта.. – С тебя пока достаточно. Сейчас заботливый дядя доктор сделает кое-что, и в тебе появятся силы принять душ и дойти до своей палаты. В моём сопровождении, конечно, – сказал Доктор как-то даже слишком живо, нажимая что-то на уже знакомом экране с мозгом, после чего поочерёдно провёл двумя пальцами по кандалам на руках и ногах, с лёгкостью превратив прочные Гео конструкции в обломки. То, что сделалось Дотторе с пугающей уверенной лёгкостью, меня повергло в тихий восторг, снова утвердив в неколебимом восхищении и почтении и рассыпав по телу лёгкое покалывающее удовольствие незыблемого тяготения к Его идеальному образу и желания подчерпнуть себе ещё хоть немного желанного снисхождения в виде хоть мимолётного взгляда или прикосновения, или.. Почти в тот же момент во мне и правда зародилось твёрдое осознание того, что сил внутри меня достаточно, причём не только на догоняющее шагание по коридору вслед за не отпускающим моей руки Дотторе, но и на вещи, требующие куда больше выносливости, о которых даже думать я не должен, а представлять как один из возможных вариантов развития событий – тем более, как минимум, из соображений сохранения тайны и предотвращения позорного падения в глазах Доктора. Мало ли, что и с какой точностью могут считать с меня эти датчики на голове.. – Надень, – небрежно вручил мне в руки новую больничную рубашку Дотторе, – некрасиво щеголять по такому месту с нагим торсом. Я сел на стол, к которому прежде был прикован цепями и неисчерпаемой усталостью, совсем забыв о датчиках, которые сразу же отлепились от моего тела, и послушно натянул на себя приятно пахнущую чем-то вроде стирального порошка большую рубашку. На спине пуговиц у неё нет, как у прошлой, а те, что пришиты спереди – простые, белые, только каждая застёгивается с огромным, неоправданным трудом. На застёгивание одной пуговицы уходит позорно много времени: а всё из-за неподходящего по размеру отверстия, в которое протолкнуть пуговицу почти невозможно. На пятой попытке меня взяло бессилие, и я с отчаянным вздохом опустил руки, шлёпнув ладонями по коленям. Надо же, Архонт нашёлся, а рубашку застегнуть не может. – Что у тебя случилось? – с мягким снисхождением поинтересовался Доктор, повернувшись ко мне, – Пуговицы не застёгиваются? – сказал Он с каким-то уничижительным умилением, вынудив меня ещё сильнее разозлиться на себя, а позже – смутиться, еле сдерживая улыбку, вызванную настолько щепетильной заботой и участием. – Спасибо, – отвечаю в замешательстве, наблюдая как поведённые ожогами пальцы без труда застёгивают пуговицы одну за другой. – Если достаточно захотеть и приложить усилия, то получится вместить что угодно, кажущееся поначалу невместимым. Вставай, мне некогда с тобой беседовать. Я встал и пошёл, уже сам схватившись за знакомую руку, будто боясь отстать и потеряться. Шёл и всё думал, почему мне таким подозрительным и намекающим кажется замечание Дотторе насчёт этих пуговиц.. Пугает меня это ощущение того, что наличие определённой информации не даёт мне ничего до самого момента, когда она пригодится. Возможно, мне бы хотелось знать больше, являясь важной фигурой в экспериментах Дотторе, но.. доверие к Нему у меня куда выше случайных сомнений и переживаний, поэтому я абсолютно спокоен и безмерно рад идти, чувствуя стабильность хотя бы в холоде Его уверенной руки. – Эта комната с душем отведена лично для тебя. Думаю, ты достоин того, чтобы я оставил здесь тебя одного, не переживая, что ты сотворишь что-то с собой. Там переоденешься в другой комплект одежды, а это бросишь в корзину. Как выйдешь – я отведу тебя до палаты, – будто сильно торопясь, проговорил Дотторе, и, открыв передо мной дверь, ушёл в обратном направлении. Оно и понятно – столько нового материала для исследований получено.. Непонятно только, почему Он даже не закрыл за мной дверь. Доверие ко мне настолько высоко, что никто даже не опасается, что я, самостоятельно открыв дверь не выбегу из комнаты, и, никого вокруг не обнаружив не побегу вдаль по коридору, по ошибке натыкаясь на особо опасные кабинеты со страшными табличками на них и не менее страшными внутренностями? Впрочим, сбегать и дебоширить я не собираюсь, поэтому захожу в комнатку и захлопываю за собой дверь. Душ, как оказалось – самое дружелюбно выглядящее место из всех, где я побывал, не считая Сёки но Ками. Что-то приятное и совершенно не больничное маленьким светлым островком нежных цветов без болезненной пустой белизны повсюду расположило меня некоторым доверием без ожидания подстерегающей отовсюду опасности. Больше всего в небольшом помещении привлекло меня зеркало, висящее справа от входа, в котором можно увидеть себя почти полностью: оно, находясь выше низкого умывальника, открывает вид на меня от самых бёдер и устремляется вверх, к потолку, показывая мне картину ужасающего портрета нового Бога – мальчика-Скарамуччи, больше похожего на скитальца, урезающего себя в еде и сне в угоду какой-то непонятной мне цели. От прежнего меня в портрете Скарамуччи, пусто глядящего на своё отражение, осталась только причёска, ещё сохранившая относительную форму и не потерявшая в цвете, а лицо.. Цвет лица из благородно-светлого превратился в мертвенно-штукатурный, похожий скорее на тот, каким покрыты стены в палате, и то – там оттенок отдаёт большей жизнью, чем полупрозрачное, просвечивающее все капилляры нечто, что держится на лице, кажется, только из привычки и нежелания так скоро умирать. Губы, и без того никогда пухлыми не бывалые, иссохли и потрескались, приобретя от этого на устало побелевшей кожице розоватые прожилки плоти, не успевшей, или скорее даже – уже не способной обрасти новой кожей. Щёки, откормленные фатуистстким спонсированием уныло впали, образовав под скулами глубокие впадины, при взгляде на которые может показаться, что всё лицо лишь в косметических целях обтянуто иссыхающей кожицей, под которой еле-еле теплется в исхудалых мышцах жизнь, сигнализируя о своём скором падении от бессилия. И глаза.. в отчаянных круглых впадинах, приобретших какой-то синюшно-безжизненный цвет, без единого намёка на проблеск тёмно-синие глаза, долго скитаясь по всем положениям серовато-белого глазного яблока, наконец приняли одно, статичное, глядя на меня из отражения холодно и презрительно: так, будто увидели перед собой убогого, прибитого жизнью к обочине её быстрой дороги. Эта жалость, с которой я смотрю на себя даже вселяет мне какой-то блаженный трепет осознания ненапрасности пройденного. Что-то вроде доказательства того, что мне действительно пришлось пройти через многое, чтобы достичь того уровня отречения от человеческого начала, который я имею сейчас. Я перестал разглядывать своё лицо и отвернулся. На прикреплённой к стене полке, за которую уцепился взгляд, лежит аккуратно сложенный белый комплект одежды с полотенцем. "Что за маниакальная помешанность на белом.." – промелькнула удручающая мысль. Тем не менее, хотя бы здесь стены не белые, а покрытые плиткой тёпло-песочного цвета. Я тоже поспешил избавиться от белых одеяний, начав спешно пытаться расстёгивать пуговицы рубашки. Совсем недавно сам Дотторе их застёгивал, а теперь я варварски разрушаю Его труд.. Остановившись где-то на середине, я невольно задумался, вспомнив неожиданное тепло прикосновения языка Дотторе. Приятным теплом и жгучим стыдом единовременно откликается глубоко внутри осознание того, с каким удовольствием приходится мне перебирать это небольшое воспоминание, выбирая ему место подоступнее на хаотичных полочках сознания. Пусть это и не было сделано для удовлетворения моих тактильных потребностей, я.. не могу об этом не думать. Совершенно. Спохватившись и дорасстегнув оставшиеся пуговицы, я наконец переключился на другую мысль. Действительно ли правильно я понял фразу Дотторе о том, что мне нужно бросить всю одежду с себя в корзину для грязной одежды? Рубашка, которую я только что снял с себя полностью, была на моём теле всего пару минут и вряд ли её можно считать грязной.. Тем не менее, она касалась моего грязного тела, и натягивать её на чистое потом совершенно не хочется – с этими мыслями, я отправил ни в чём не виновную рубашку с драгоценными воспоминаниями о застёгивающих её пальцах Доктора в корзину. За ней отправились и штаны с таким же, как оказалось, белым бельём, что было более чем ожидаемо. Я снова глянул в зеркало: исхудалое тело, хоть и прежде не имеющее даже намёка на пухлость, сейчас выглядит так, будто кости в нём гремят при ходьбе. Пусть я и видел свой нагой торс, лёжа на этом странном столе Дотторе, там меня куда больше привлекали датчики и проводки, нежели собственное тело, которое я могу спокойно разглядеть, глядя в большое зеркало. Болезненная худоба и торчащие рёбра над впалым животом мне даже нравятся: эстетически меня очень привлекает собственный несчастный и истощённый облик, вызвавший бы почти у любого вопросы и сожаления. Чистая и сырая, ничем не прикрытая красота тощего тельца у меня самого вызывает бесконтрольное желание жадно касаться своего тела, упиваясь плачевностью его состояния такими же иссохшими, как и торс, руками и осознавать его реальность, реальность результата изнурения во имя Великой цели. Выпирающие кости на бёдрах красиво и симметрично торчат, будто бы ожидая, пока на них сложат несоразмерно им большие руки со шрамами от химических ожогов и оставят одним неосторожным касанием синяки.. Потреся головой в слабой надежде, что прилипчивые мысли исчезнут и вылетят из неё, я переступил через порожек душа и прикрыл за собой пластиковые непрозрачные двери, захлопнувшиеся за моей спиной, благодаря магнитам. Открыл кран – сверху крупным дождём по немаленькой площади полилась вода. Поначалу холодная настолько, что я чуть не вскрикнул от неприятной неожиданности, а затем – приятно-тёплая, как бы извиняющаяся за случившиеся неудобства своей дружелюбной и нежной температурой. Пару минут я просто стоял, почти ни о чём не думая, и наслаждался моментом одиночечтва, не подправленного тревогой или её ожиданием. Только жгучая боль в спине, причину которой я осознал не сразу, навязчиво пыталась заставить обратить на неё внимание и вывести на слёзы, но в ответ получала лишь мужественное игнорирование. Никакие ожоги не посмеют помешать спокойствию от пребывания в душе под тёплой водой. На полке рядом стоит несколько бутылок – беру из них ту, что с шампунем, и намыливаю волосы, отойдя в сторону от воды из нежелания оказаться в тишине и без источника тепла. Лишь сейчас, вспенивая на голове приятно пахнущую жидкость, я осознаю, насколько отвратительно грязным был я сам до этого. Неизвестно, сколько я лежал со сломанной ногой, и после этого уже прошло достаточно времени и нервирующих событий, чтобы голова успела превратиться в мерзко-сальную, а тело – пропотеть и загрязниться. Чего стоят только одни прогулки босиком.. Лишь сейчас, смывая с головы пену, я начинаю чувствовать на теле физически ощутимую, щиплящую грязь, понемногу уносимую пеной с головы, которую я с усердием вымываю из волос с намерением услышать заветный скрип чистоты. Возможно, я бы даже ненароком содрал с себя скальп, если бы волосы не сообщили о своей идеальной чистоте характерным скрипом вовремя. С очищением тела дела обстоят куда серьёзнее. Повысив температуру воды поворотом крана до такой, что комнатку в считанные мгновения заполонило паром и спину зажгло ошпаривающим потоком, я принялся старательно тереть каждый участок тела мочалкой, руководствуясь мотивом скорее содрать с себя всё сдираемое, чем остаться грязным так, что кожа под моим воздействием действительно мгновенно начала розоветь, совсем не убавляя тем самым моего рвения. Чистотой задышали обожествлённые лёгкие, избавленные от ноши существования в грязном теле, приятно пахнущее "я" засветилось естественным божественным светом изнутри, наконец освободившись от мешающей плавно править своим существом мерзкой корки грязи. Удовлетворение результатом, давшимся небезболезненно, а по сравнению с пережитым ранее и вовсе почти приятно, ласковым расслаблением и еле заметным мыльным запахом успокаивает: стоя сейчас под тем же душем, я ощущаю, как переродилось тело, будто бы по-змеиному сбросив старую шкуру и став в разы привлекательнее, блестя влажной кожей, натягутой на торчащие из-под неё кости и как голова, мысли в ней посвежели, придя в равновесие после долгой и суровой бури. Решив понизить температуру до прежней, чтобы не свариться здесь заживо, я продолжил стоять под приятно стекающими по телу струйками воды, оперевшись, несмотря на мучительную, но уже привычную боль, на одну из стен спиной, опустив голову вниз. Вода размеренно стекает с волос на пол, течёт по телу, очерчивая замысловатые линии ненавязчивой лаской, и я, наблюдая за тем без особой детальной внимательности, будто бы начинаю замечать неяркий полупрозрачный образ томно спокойных рук, существование которых, как и отсутствие, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть: оно появилось внезапно, как данность, и теперь по-хозяйски скользит по хрупким бёдрам, явно подначивая меня не отказать себе в удовольствии быть добровольно совращённым. Чем больше мне видится загадочный полуобраз, тем сильнее в нём прорисовываются детали знакомых больших рук, украшенных шрамами. Чем больше мне видятся Его руки, блуждающие по моему телу так, как мне глубоко подсознательно хотелось бы, чтобы они блуждали, тем ярче и отчётливее внутри меня зарождается терпкое и тягучее желание чувствовать больше, раскрывшись под фантомными прикосновениями. Всей пятернёй сжимая бёдра, соскальзывая на внутреннюю их часть, считая пальцами рёбра, касаясь впалого живота и несильно надавливая на его низ, эфемерное нечто, ставшее для меня восплощением Дотторе, заворожило, залепило рациональность розовым и чувствительным, нежным и нуждающимся целым кластером новых и непонятных ощущений, в которых я, как дитя, теряюсь. Одна Его рука обхватила мою с тыльной стороны, взяв под свой контроль: выключила воду и мягко вложила в мою руку то, что больше остального нуждается во внимании. Ласковое нечто всё безостановочно вливает в уши так много непристойностей, что эти самые уши сами краснеют, налившись кровью от стыда, как и щёки, как и орган в руке, бесстыдно ноющий с возмущением о моём ступорном бездействии, пока глаза заплывают мутной пеленой, и начинает казаться, что сейчас я и правда стою, спиной оперевшись именно на неколебимое тело в белом халате, и не на ничто иное. И вот уже пунцовый стыд, которым, как кажется, заливается каждый фрагмент тела, перерастает в тянуще приятное забвение, а ладонь будто бы и не подконтрольно мне соскальзывает на поступательное движение, от которого голова пугающе закружилась и открылось в почти полностью редуцированных чувствах сильным потоком удовольствия. Как глоток за глотком, не подавляя смущение перед воспроизведённым образом Дотторе, а наоборот, претворяя всё сущее в новую веху получения огромных доз жизненной силы уже вызвавшего зависимость акта самоудоворетворения, я ритмично влился в удовлетворительный темп, только подначиваемый мокрыми звуками и мягкими поскуливаниями, невольно вырывающимися в бессознательном порыве. Думать о Докторе за своей спиной уже не столько стыдно, сколько обольщающе приятно: нестрашно даже думать о последствиях, когда сердце сбивается в ритме и ноги подрагивают от удовольствия, и предстать таким перед Ним уже видится мне отличной перспективой получить незабывапемый опыт не только с самим собой.. "Дотторе.. Дотторе.." – мурчу я судорожно, рисуя образы самых неприличных для моего неопытного разума сцен с одним лишь человеком, его колкой мимикой улыбки, руками, что явно в разы опытнее моих, голосом, звучным и низким, этим длинным нечеловеческим языком, и наверняка пугающе большим.. мысли становятся всё обрывистее и односложнее, и собственное скуление наряду с тяжёлыми вздохами накаляет напряжение внутри ничуть не хуже, и даже, скорее, совместно с фантазиями о том, что рукой моей управляет Его рука, и Он, с улыбкой наблюдая, рокочет на ухо "кончай". Во мне к этому времени накоплено какое-то невообразимое количество напряжённого и концентрированного удовольствия, которое хочется и растянуть, но и держать в себе становится невыносимо, почти больно. И слабое тело повинуется словам Дотторе, сжавшись в самой приятной судороге и изливаясь мне в руку со сломавшимся и оборвавшимся где-то на середине настоящим стоном: в районе паха будто лопается какой-то сосуд теплоты и разливается по телу таким расслаблением, что я, обессилев, сползаю по стене вниз, тяжело отдышиваясь и не видя перед собой ничего, кроме плывущей темноты. Тепло и никуда не хочется. Даже глаза открыть – непосильный труд, нести который представляется мне невыносимо бессмысленным делом. Посмотрев на испачканную в семени руку, я скривился в отвращении. Вспоминать то, как только что я, подобно одержимому, шептал под нос Его имя, подвергая себя гадкому соблазну приземлённого ублажения себя, физически больно и в высшей степени непонятно: как можно было опуститься до подобного уровня? Теперь произошедший позор не смыть и не содрать ничем с себя и Его опороченного грязью поступков моих имени. Он обо всём узнает, совсем скоро узнает, и.. величина и трагичность последствий наверняка в разы больше тех, что я могу представить как самый пугающий исход. Встав, оперевшись рукой о стену и смыв с себя следы чересчур активного и позорного первого акта самоудовлетворения, я вышел из душа на холодный и враждебный воздух, принявшись вытирать тело от воды полотенцем. Прилипчивая гадкая тревога так и продолжает маячить стальными бабочками в районе желудка, нагоняя тошноту. И отдышка после произошедшего осадочно гнетёт, не убавляясь, будто в отместку за полученное удовольствие. Встревоженный и пристыжённый, я еле нахожу в себе силы, чтобы натянуть на тело свежую одежду – теперь кажется, что оно такого не заслуживает, и что хрустящий белый запах выстиранной ткани тотчас испарится, коснувшись падшего тела, но выбора у меня особо и нет. Приятные касания одежды, как и ожидалось, не спасли падший дух от ощущения непростительности несмываемого позора, но хотя бы дали мимолётное ощущение внешней завершённости и аккуратности. В последний раз уловив в зеркале лицо, застывшее в выражении отстранённой тоски, я вышел за дверь обманчиво комфортной комнаты и с испугом обнаружил рядом с собой болезненно знакомый образ, руки в перчатках.. "Как долго Он здесь стоит?" – сверля взглядом босые ноги на полу, с ужасом думаю я. "Слышал, он всё слышал и уже всё знает.." Дотторе ничего не сказал. Уже привычно взял за руку, повёл.. Уже не так пугают коридоры, по которым меня ведут. Не то, чтобы мне стало понятнее содержимое всех кабинетов, скорее новый уровень сознательности позволил бояться других вещей – внутренних, не имеющих таких чётких очертаний и угроз. Смерть, боль? Нет, не этого я сейчас боюсь больше всего. Отречение. – Выглядишь более вымотанным, чем должен был. Что произошло? – спрашивает Доктор с укоряющим спокойствием. Я промямлил в ответ что-то невнятное про горячую воду, Дотторе ответил лишь сухим кивком. Может, он и правда ничего не заподозрил.. мысли скачут из крайности в крайность, из отчаянной тревоги в ложную безмятежность, выматывают. По приходе в мою палату, меня усадили на кровать. Заправленное белое бельё будто бы даже выглажено, настолько оно чисто выглядит. Дотторе сел рядом с кроватью, как-то подозрительно глядя на меня из-под острой маски. Неловкое ощущение паузы, в момент которой явно что-то происходит, но о что именно – я не имею даже догадок, пробивает тело на мелкую дрожь. Не могу смотреть в это лицо, в эту угловатую улыбку то ли из стыда за содеянное, то ли из страха неизвестности перед тем, что произойдёт дальше. А дальше что-то точно произойдёт. Не может просто так почти сквозь маску с жадным исследовательским любопытством съедать меня этот взгляд, и почти уже вываливая свой нечеловеческий язык ухмылка давить слюну в страшном порыве. Я почти не боюсь самого Дотторе. Я не имею на это права, безусловно почитая, я обязан принять любое Его решение как собственное. И если сейчас грянет надо мной возмездие, я приму его с достоинством. – Тебе нужно выспаться. Завтра предстоит не менее тяжёлый день для тебя. Ложись спать, – в грязной тишине отрывистым шлепком бросил Дотторе фразу, звучащую совсем не как то, что должно было. Но я внимаю, я верю и подчиняюсь. Кроме единственной правды в темноте необъяснимых вещей большего выбора и не остаётся. Да даже если бы и таковой появился – я бы его уже не принял. Меня суетно толкают под одеяло, почти вжимают головой в подушку и, спешно цокая каблуками ботинок, уходят. Он ушёл? Мне правда стоит выспаться. Обязательно. Не услышав даже, как захлопывается за Ним дверь, я отключился. Совершенно ничего не случилось: переживания были напрасными, на меня просто повлияли усталость и вина. Воспалённый мозг не воспринимает события или их отсутствие здраво.. так? ... – Лучшей идеей было установить там камеры с функцией ночной съемки. – Любой каприз за Ваши деньги. Значит, тебе понравилось моё шоу? – Безусловно, уважаемый. Ты уверен, что он был готов к этому? – Уверен, что не был. Показатели психики видел? Сотрём это на время. Он слишком нестабильный. Ещё много запланировано. – Не найдётся ли в Вашем плотном графике место для меня? – Обращаешься так, только если тебе что-то от меня нужно. – Как всегда проницательно, Дотторе. Мне нужно доказательство того, что тебе всё ещё нравятся не только юные мальчики-куклы. – Ты в этом сомневаешься? Я могу.. – Так сделай. Не люблю, когда словами разбрасываются попусту. Мы никуда не торопимся, так? ... Проснулся. Спал ли я вовсе? Наверное. Только отсутствие часов подтвердить или опровергнуть суждения о времени сна не может. Переливчатая боль в теле свидетельствует о прохождении некоторого времени с момента последних воспоминаний. Тянет плечи, бёдра приятным ощущением исполненного долга – непонятного происхождения синяки напоминают о себе навязчиво, а я и доволен. Доволен тем, что страдания обретают оформленный физический облик, будто бы дают повод глупой общественности увидеть, что власть их будущего властителя досталась ему великими страданиями. Всегда так выходит: кто-то страдает за всех, пока остальные в пугливом неведении прячутся от правосудия или вовсе не ведая о нём живут припеваючи.. Как долго мне не приходилось думать об общественности? И всё-таки, я совершенно не знаю, как долго я уже от неё изолирован.. Отсутствие счёта времени постепенно растворяет у меня понятие о нём. Сон, бодрствование – их пропорциональность теряет всякий смысл здесь. Я будто бы растворён в полотне его пространства и события происходят как-то сами, независимо и отрешённо.. Это навевает мысли о новой ступени духовности – самостоятельном определении времени. А постель уже не кажется такой чистой. Уткнувшись носом в подушку, чувствую что-то привлекательно-запретное где-то на краю ощущений, но вспомнить о происхождении горьковатого запаха пилюль не представляется возможным. Невнятная тревога берёт надо мной контроль и вынуждает отстраниться от пленящей неизвестности запаха наволочки. Тем временем, мне в темноте уже мерещатся странные пятна на одеяле. Проказы ли то непроснувшегося сознания или внезапное обострение зрения – я скинул с себя одеяло, чтобы не перенять на себя загадочную запачканность. Противно. – С пробуждением, – многообещающим тоном знакомый пленительный голос выплыл из бесшумно открывшегося дверного проёма, – как ты себя чувствуешь? – Противно. – вырвался честный ответ, – Хочу домой. Не знаю, что я подразумеваю под значением слова "дом" и почему такую беспорядочную и печальную панику нагоняет на меня пребывание в уже знакомой постели. Запятнано, запачкано, неуютно и грязно – почти не вижу, но ощущаю всей поверхностью кожи тяжесть незримого порока рядом, глубоко внутри. Не знаю, что есть "дом", но это место теперь явно не здесь. Не на кровати, не в этой комнате, кажется.. "Дом" – это Он. – Это и собрался тебе обеспечить. Твои вневременные способности к познанию работают очень интересно. Ты контролируешь эти процессы? Задаю этот вопрос скорее для того, чтобы ты сам задумался, насколько сильно твоё существование разрушает рамки привычного человеческого восприятия пространства времени. Поэтому просто необходимо держать тебя в.. таких условиях, – Доктор говорит увлечённо, воодушевлённо и с привычным мягким, безобидным снисхождением в голосе, что при этом холодит поволокой тревоги затылок, пугает и настораживает. – Как я мог что-то контролировать, если всё это время спал? – спрашиваю, невольно пытаясь оправдаться перед неизвестной угрозой в вопросе. – Для общей безопасности то, что ты этого не понимаешь, даже хорошо. В таком случае мне не придётся ограничивать тебя так сильно. Дотторе стоит отстранённо, почти у самой двери, и разговор с ним в почти абсолютной темноте, за исключением двух полосок холодного света, просачивающегося в комнату из коридора через щели неприкрытой двери в проёме, ощущается как-то неправильно интимно, снова тревожно маняще сблизиться с опасностью сильнее, влипнуть и погибнуть в искушении.. Дотторе говорит много, но я снова ощущаю, что информация, что он мне доносит, будет бессмысленна ровно до момента, пока уже не станет поздно её применять. Мне остаётся только смириться и внимать Его голосу из побуждений любви и преданности. – На тебя возложена большая ответственность, и вчера я убедился в том, что ты способен её принять. Твоё тело пройдёт семь этапов, прежде чем обретёт полную власть и независимость. А пока, моя задача – обеспечить тебе наиболее комфортные условия перехода. Пойдём со мной. Я, с трудом продираясь через приятную, но очень навязчивую боль в теле, сел на кровать и свесил с неё ноги. Пронизывающий импульс пугающе отдаёт в спину, но я перебарываю его и встаю босыми ногами на привычно холодный пол. Дальше всё как и прежде: догоняюще плетущейся походкой бреду за Ним, как и в прошлый раз, только то, как Он держит мою руку, кажется мне необычным. Раньше я сам хватался за Его ладонь с судорожным страхом случайно отцепиться, а теперь Дотторе сам держит мою ладонь своей большой пятернёй. Почему так?.. Комната, где вчера моя спина подверглась болезненной модификации, сегодня выглядит точно так же – а сознание уже так и рисует картины, полные боли, и я напуганно оборачиваюсь на Доктора, робким взглядом прося облегчить сегодняшние страдания. Он улыбается, но молчит, оценивающе глядя на меня сверху. Это тоже Ему нужно для своих.. исследований, так? – Это было единоразово. Сегодня ничего делать не нужно. Иди, – Дотторе кивнул в сторону двери. Беспокойство сразу улетучилось. Его сменили размеренное спокойствие и даже лёгкое предвкушение контакта с Ней. Я, не задумываясь долго, открыл дверь в знакомый зал – теперь холод его кажется мне скорее вынужденным и даже дружественным, чем высокомерным и нерушимо таинственным. Мягко шагая по смиренно тянущейся под ногами дорожке, я постепенно ускоряю шаг, не в силах вытерпеть формальную затянутость перед трепетным событием, а потом и совсем срываюсь на бег, не испытывая ни стаха, ни давления на устремившееся вперёд собственное тело; просто бегу, рассекая головой перед собой светлое пространство, и энергия внутри, будто бы почти естественная, так и плещет в ожидании сплетения с божественным спокойствием. Я останавливаюсь перед большой, уже знакомой фигурой с трудом затормозив маленькими ножками у большой, будто бы специально поджидающей моё тело здесь с предыдущей встречи. С тёплым трепетом я без внешней помощи закидываю ногу на огромный механический палец, и лишь тогда на мгновение ловлю в себе лёгкие, слабо уловимые веяния печали. Не останавливаюсь, но притормаживаю седлание железной руки, но тут уже она сама своим осторожным движением старается спугнуть моё "что-то не так". Но что-то явно не так. В атмосфере кристально чистой и преисполненной безмолвно говорящей красоты будто завёлся беспокойный паразит, которого я, как единственный гость этого зала, вдохнул с излишком, перепачкав мозг неизвестной падалью. Я не успеваю подумать много, как душащие пурпурные змеи-провода опутывают тело и с силой толкают в Сёки Но Ками так, будто бы я добровольно не шагнул туда.. Больно. Вместо мягкого тепла с запахом материнской любви в спину бьют болезненно тысячи холодных игл. С открытым сердцем ввалившись туда, где, казалось, безопасно, я не успел понять и среагировать, хотя бы попытавшись закрыть сознание от пугающей и злобной боли. Ужасно холодно: сухой мороз по-свойски льётся во мне, забирая возможность контроля, сковывая и вызывая судороги. Тело трепещет и немеет, а я не могу выдавить себя и слова. Остаётся только замереть в прозрачной надежде на скорый конец. Конец боли или конец жизни – неважно, что из этого, главное: лишь бы облегчило и прекратило бесконечное страшное гудение внутри. Холодное, жестокое, неумолимое, предательски глумящееся. Мама..? Ужас, ужас, Она не могла бы, никогда, ни за что. Мама – тепло, доверие. Здесь только боль, страх. Больно. – Ты всё ещё в сознании, так? – голос матери прозвенел в голове неестественно сладким мужским тоном. Нет, не её. Я сразу его узнал. Тем не менее, обрадовался его появлениюя потому что как только он заговорил, боль прекратилась. – Т.. Вы.. как? – еле выдавил я. – О-о, так ты забыл, что я полностью в твоём сознании и слышу всё, о чем ты думаешь? Какой милый мальчик, – воняющие лицемерной сладостью слова капают прямо в мозг, что становится больно. – Почему Вы здесь? – одёрнул себя я, пытаясь сшугнуть из головы все дурные мысли. – Явно не просто так, глупый милый мальчик. Поговорить мне с тобой нужно. О твоих секретах. – У меня нет секретов! – внутри всё перевернулось. Стараясь не думать ни об оскорбительным актом, порочащим Дотторе, ни о том жесте над Панталоне, я думаю о них только больше, понимая их на самую поверхность сознания. Наверняка ничего не стоит взять их и выловить из моего сознания: это будет даже легче, например.. чем достать воспоминания о прошлой жизни. Надо же.. их будто вообще не существует ровно до того момента, пока я о них не вспомню.. – Выходит, тогда.. я сам себя придушил? Интересно. – Это не.. – я решил замолчать. Если он и правда перерыл все мои воспоминания и мысли, то нет никого смысла дальше врать. Лучше вообще молчать. Молчать на всё до самого конца и думать о чём-то не отсюда. А потом я ничего не помню. Не знаю, сколько прошло времени с того "тогда" до нынешнего "сейчас", и точно ли "сейчас" уже наступило и ещё не прошло. Тревожный снег капает в глаза. Я ничего не вижу. Сколько воли мне нужно приложить, чтобы заставить себя поверить в то, что всё будет как прежде?