Kegare

Жарко. Душно. Невыносимо. Снаружи шаман затянул заунывную песнь — слов не различить, зато мелодия пробиралась под плащ, ввинчивалась в уши, оседала в голове и бесконечно повторялась, отнимая у Огаты последние остатки воли. Он истратил всю выдержку во время дуэли с русским снайпером, измотанное тело отказывало ему, одежда пропиталась потом, лицо покрылось испариной. Перед глазами всё плыло от густого пара, который исходил от чана с отваром рябинника — ему велели вдыхать, пока целебный сбор не изгонит из него болезнь. Не вытравит скверну. Жаль, что разбившая Огату лихорадка — лишь малая часть скверны, что лежит на нём. Скверна въелась в него до костей; вздумай кто избавить снайпера от неё, пришлось бы всего Огату сжечь в очищающем пламени. Ритуал выдавливал её наружу по капле, причиняя почти физическую боль. Вызывал к жизни её самые яркие проявления — глубже всего отпечатавшиеся последствия. Последствия стояли над Огатой, капая кровью из раны на голове, и мягко улыбались; и в этом аду — жарком, душном, невыносимом — Огата оказался заперт с тем, чьё существование стёр из жизни много лет назад одним метким выстрелом в затылок. Собственноручно осквернил и себя, и его убийством. Обрёк их обоих на этот ад. И мог лишь ждать, пока лихорадка не отступит — или в аду не объявится кто-нибудь, способный прервать их противоестественное прижизненно-посмертное сосуществование. Он растерял всякое чувство времени. В какой-то момент шаман замолк, однако монотонное пение оставило свой отпечаток, отдаваясь протяжным эхом в ушах. Он не заметил, что успело стемнеть и все улеглись спать. Когда котёл с отваром совершенно остыл, Огата, едва способный поднять руку, стянул с головы плащ, надеясь, что холод снаружи хоть немного облегчит его страдания — однако жар и духота никуда не ушли. Не ушёл и призрак, всё так же безмолвно маячивший на периферии зрения. Всё верно. Мир вокруг никогда не был адом, даже если порой и походил на него. Настоящий ад всегда прятался внутри, дожидаясь удобного момента, чтобы прорваться и утянуть в омут, из которого нет возврата. Хлопнуло полотно, прикрывавшее дверной проём. Порыв ветра мазнул по щеке сталью охотничьего ножа. Кто-то вошёл. В полумраке зловеще блеснула крохотная звезда на фуражке. В последний раз Огата видел эту звезду всю в пыли и крови, а её обладателя — замертво рухнувшим на землю. В собственных навыках — стрелять без промаха и убивать — Огата не сомневался, однако в том, что Бессмертному плевать на пули в голове, он уверен ещё твёрже. Он даже не шелохнулся, когда Сугимото направился к нему — едва ли он мог сбежать или защититься в таком состоянии. Однако расправе помешали — призрак встал между ними, заслоняя брата. Заговорил, обращаясь к Сугимото, — слов не разобрать, его речь больше походила на птичьи трели или на свист маленького грызуна. Впрочем, это возымело эффект — Сугимото остановился и перевёл взгляд с Огаты на него. Пару секунд слушал, прожигая взглядом. А затем схватил за грудки и встряхнул так, что из призрака вырвался лишь жалобный писк. В следующее мгновение они оба оказались на полу. Перед Огатой словно замелькали фотографические кадры, снятые с большой выдержкой и от того смазанные. Призрак трепыхался, как пойманная птаха; Сугимото подмял его под себя и несколько раз смачно врезал по корпусу, вышибая из него дух, а затем, прижав коленом, схватил за голову. Разворот — и хруст, похожий на треск дерева, которое изнутри разрывают льдистые осколки замёрзшего сока. Голова призрака повисла, как у подстреленной утки. Обернувшись к Огате, Сугимото протянул руку — но вместо того, чтобы впиться в снайпера, подтащил к себе полупустой котёл. Выплеснул из него остатки отвара, пристроил над ним свою добычу и вынул штык-нож. Кровь из призрака лилась такая горячая, что от неё исходил пар; вдыхая его, Огата чувствовал, как рот наполняется слюной. Желудок скручивало — почти сутки единственным, что он клал в рот, был лишь снег. Плоть поддавалась лезвию ножа, кости же Сугимото ломал голыми руками. Повозившись с минуту, он отделил голову, оставив тело истекать кровью в котёл. Осмотрев, просунул два пальца в глазницу и вырвал блёклую сферу. — Твоя доля. Огата принял подачку без лишних вопросов, спрятал в кулаке. Даже не взглянул, чтобы вспомнить, какого цвета у брата глаза — всё его внимание было приковано к Сугимото; тот взял оторванную голову обеими руками, поднёс так близко к лицу, словно хотел расцеловать, но вместо этого оскалился — зубы блеснули волчьей остротой — и принялся обгладывать мертвенно-бледные щеки и нос; кожа отрывалась лоскутьями, оставляя рваные, сочащиеся кровью рытвины. Когда лицо призрака не смогла бы опознать даже родная мать, Сугимото положил голову на пол и, перехватив штык-нож, резко ударил тупым наконечником по лбу — послышался треск дробящейся кости. Из обломков черепа он достал самое лакомое — мозг, серовато-розовый, в белёсой полупрозрачной плёнке, которую он тщательно очистил, прежде чем приняться за трапезу. Айны не едят мясо животных, которые осквернили себя убийством человека, вспомнил Огата. Верят, что проклятие Вен Камуи затащит и их самих прямиком в адское пекло. Так что по меркам айнов Юсаку был редкостным деликатесом. Он положил вырванный глаз в рот, перекатывая на языке. Сомкнул челюсти; оказалось, что глаз безвкусный и вязнет на зубах. Но на большее рассчитывать не приходилось. Сугимото и так расщедрился. Котёл переполнился кровью к тому времени, как она перестала литься из разорванной шеи, и подтекала тёмными струйками, собираясь в липкие лужи. Где-то раздобыв миску, Сугимото наполнил её густой сместью, точно супом, и оставил подле Огаты. Жажда становилась нестерпимой, сухие губы трескались, а язык едва поворачивался во рту. Дрожащими руками едва не расплёскивая содержимое, Огата поднёс миску ко рту и принялся пить жадными глотками. Однако кровь не могла утолить жажду — лишь пачкала пальцы, текла по подбородку, оседала скверной внутри, сворачиваясь омерзительными комьями. И всё равно Огата пил до дна, до последней капли, пока Сугимото пожирал всё остальное. Он разделал тело призрака, точно пойманное на охоте животное — по тем же самым линиям, которыми Ноппэра-Бо разметил преступников Абашири, выбивая карту на их коже. Отделял мясо от костей и с урчанием проглатывал, порой даже не утруждаясь, чтобы прожевать. Черпал ладонью кровь из котла и облизывал пальцы, прежде чем оторвать ещё один сочный кусок от распотрошённого тела. В сердце он вгрызся с особым наслаждением, перепачкав всё лицо — шрамы потемнели, будто бы вскрывшись заново, вихры слиплись и походили на всклокоченную медвежью шкуру. Глаза горели злым, отчаянным голодом, словно бы всё, что он поглощал, исчезало в его чреве без следа. Никакая пища не могла его насытить, сколько не рви плоть и не грызи обглоданные кости, высасывая из них кроветворный мозг. Зрелище пирующего, надругавшегося над телом призрака Сугимото завораживало Огату. Воплощённое осквернение, участником которого стал и он сам — разделил трапезу, разделил грех. Сугимото разделил с ним ад, не боялся запачкать руки — о кровь и об Огату. Не боялся убивать — и не боялся смерти. Когда не осталось даже костей, Сугимото медленно повернулся к Огате. — Твоя очередь. Тот предпринял жалкую попытку отстраниться, но Сугимото, кинувшись к нему, перехватил за руку и вонзил штык в ладонь, пригвоздив к месту. Огату всё ещё знобило, из липкого холода от пота, покрывшего тело, его бросало в опаляющее пекло и обратно; он слишком ослаб, чтобы хотя бы помыслить о сопротивлении. Но в этой слабости было его единственное спасение: Сугимото не станет убивать беспомощного, это не принесёт ему никакого морального удовлетворения. И он побрезгует мясом убийцы. Тело призрака вполне насытило его желудок, однако сейчас его снедал голод совсем иного толка. Сугимото ел, как животное, и трахался, как животное: неаккуратно, порывисто и жадно. Кусал за губы и лизал сочащуюся кровь, выворачивал руки до стона в суставах и стискивал бёдра так сильно, что на них оставались тёмные отметины; царапал, рычал и брал своё, обращаясь с телом Огаты так же бесцеремонно, как и с мертвецом, которого они только что съели. Тот шипел, безвольный и слабый в его руках, и плевался кровью, чувствуя, как ноги сводит судорогой, а внизу живота вопреки всякой логике зреет пульсирующее, болезненное вожделение — от того, что он и сам стал объектом осквернения. Грязным, запретным — и вместе с тем бесконечно желанным. Соединяясь с Огатой, Сугимото совершал нечто по-настоящему порочное. Через боль, ненависть и страсть разделял с ним истинную скверну. — Ты можешь проглотить собственное раскаяние, — пророкотал Сугимото; каждое слово отдавало удушливым кровавым смрадом. — Но тебе не избавиться от последствий. Они догонят тебя. Я догоню тебя. — Я тебе… поперёк горла встану, — прохрипел Огата. — Ты подавишься… и сдохнешь… Содрогаясь и теряя связь с собственным телом, он провалился в беспамятство, слыша в голосе Сугимото лишь отзвуки шаманского пения.

***

Утром он проснулся от голоса Шираиши — показалось, что тот заорал где-то над самым ухом, однако, разлепив глаза и кое-как приняв сидячее положение, Огата обнаружил его по ту сторону очага, жарко спорящим с Кироранке. Рядом Асирпа с одной из женщин уйльта увлечённо нарезала какое-то мясо, от одного вида которого становилось дурно. Но это мелочи. Главное, что лихорадочный жар отпустил, в голове прояснилось, и всё встало на свои места. Здесь не было и не могло быть Юсаку — Огата убил его ещё на войне. Здесь не было и не могло быть Сугимото — Огата убил его ещё в Абашири. А если и нет, Бессмертный слишком далеко, чтобы потребовать свою долю.