these shadows keep on changing

В его снах сяо Цзю мертв. Строго говоря, он сталкивается с этим не впервые. Сколько раз за эти годы он возвращался во снах в поместье Цю и находил там лишь выжженные руины? Истории и объяснения, предлагаемые горожанами — одни краткие, другие со смакованием кровавых подробностей — его спящий разум превращал в многоголосый хор его собственных сожалений. «Ты обещал», — говорил торговец зонтиками, тяжело шагавший по улице. «Он ждал тебя, — говорила тетушка, подметавшая крыльцо. — Он все еще ждал, когда умирал в огне». Эти привычные кошмары определяются отсутствием — почерневшим пустым пространством в том месте, где должен быть сяо Цзю, но его нет. Иногда Юэ Цинъюаню снится, что он копается в завалах и находит тело, маленькое и обугленное; эта сцена всегда заканчивается, переходя в бодрствование или в дальнейший прерывистый и беспокойный сон, прежде чем ему удается перевернуть труп и увидеть его лицо. Даже во сне ему отказывают в этом. Так и должно быть. Это справедливо. Но эти сны… Они другие. Юэ Цинъюань в своем кабинете на пике Цюндин. Кабинет выглядит почти так же, как наяву, за исключением некоторых искажений — картина, перед которой однажды задержался сяо Цзю во время одного из своих редких визитов, пожалуй, выглядит ярче, цветы на ней более четко очерчены. Он в своем кабинете, и с ним сяо Цзю. Он тоже выглядит таким, как наяву, изящным и стройным, хотя на лице его впервые за годы играет та особая презрительная усмешка. Он полон жизни и энергии, а Юэ Цинъюань знает — знает с необъяснимой уверенностью, пронизывающей его до костей, — что он мертв. Сяо Цзю проводит бледным пальцем по корешку одного из томов на полке. Иероглифы на корешке смещаются от его прикосновения. — Ты скучал по мне? Он оглядывается через плечо, рассматривает Юэ Цинъюаня хитрыми мертвыми глазами. Легким движением тонкого мертвого запястья прикрывает рот веером. — Каждый день, — говорит Юэ Цинъюань, не владея своим голосом. Эта правда обжигает ему горло. Сяо Цзю с треском захлопывает веер. Его улыбка хрупкая, как лед, и в два раза более холодная. — Лжец, — говорит он. — Ты даже не заметил, что я умер.

***

Это не привидение. Он рассматривает такую возможность. Конечно, рассматривает. Конечно. Он, как ему нравится думать, в целом разумный человек. Уравновешенный. Великодушный. Он рассматривает все возможности. Он рассматривает доказательства. Это не привидение. Доказательство: Юэ Цинъюань — глава самой выдающейся школы заклинателей в мире. Любому гую или яогуаю — достаточно глупому или решительному, чтобы отважиться подняться на гору, полную обученных охотников на чудовищ — пришлось бы столкнуться не только с обитателями пиков, но и с бесчисленными талисманами, наполненными духовной силой одеяниями и другими приспособлениями для защиты. Если и есть вероятность, что какой-нибудь упрямый призрак проникнет сюда и останется незамеченным, то она ничтожно мала. Еще одно доказательство: если бы Юэ Цинъюаня преследовал злой дух (как бы ему этого ни хотелось, он не может убедить себя, что дух сяо Цзю был бы добрым), то были бы признаки, ведь так? Истощение духовных сил. Ослабление тела и разума. Он видел это на ночных охотах столько раз, что не сосчитать: иссякающую жизненную силу, медленную потерю себя. А затем — смерть. Но Юэ Цинъюань так же здоров, как всегда. Он полностью владеет всеми своими силами и умениями и остается самим собой. Его гложет только ответственность. И, пожалуй, годы — его долгая жизнь неизбежно стала однообразной. В конце концов это случается со всеми. Он помнит, какой была его наставница перед тем, как ушла на покой. И разве мысль об уходе на покой не кажется в последнее время сладкой? Когда-то он мечтал о поместье на окраине небольшого города, близком к суете обычной смертной жизни и в то же время немного удаленном от нее. Скромном, удобном, не вычурном, способном вместить двоих, с библиотекой, и садом, и… Не более чем мечта, от которой он давно отказался. Суть в том, что… Суть в том, что все, что с ним происходит, можно объяснить течением времени и небольшими проблемами со сном. Кто бы не стал немного более медлительным и отстраненным из-за таких странных и тревожных визитов? Хотя, конечно, их нельзя назвать странными. Ведь кто из живущих не видит снов? Кто из живущих не сожалеет? Это не привидение. Такого не может быть. Во что бы ни верил его спящий разум, он знает, что истинно. Разве он не видел Шэнь Цинцю на ежемесячном собрании лордов всего лишь два дня назад? Да, вялого, с остекленевшим взглядом — особенно во время несколько запутанного рассказа Шан Цинхуа о превратностях судьбы, постигших пропавшую партию зерна, — но, несомненно, живого. Не может быть, чтобы это было привидение, ведь это значило бы, что сяо Цзю не… что он не… Это всего лишь сны.

***

— Знаешь, что хуже всего? — спрашивает сяо Цзю. Он стоит на коленях напротив Юэ Цинъюаня в павильоне главы школы. На столе между ними стоит нетронутый чай. В том, как непринужденно сяо Цзю говорит, как доверительно он делится своими мыслями, есть что-то острое, почти режущее. — Этот ублюдок Цю Цзяньло был прав. Он избивал меня в кровь, а потом говорил, что я умру и никто не станет жечь для меня ритуальные деньги. Я был уверен, что он ошибается. Даже если я умру, хотя бы Ци-гэ никогда не забудет обо мне. Юэ Цинъюань беспомощно сжимает руки на коленях. — Я жег для тебя деньги. Правда. Деньги и благовония. Возвращаясь на Цанцюн, он останавливался в каждом храме, истощал свой скудный запас монет, спал на земле и отказывался от еды, чтобы восполнить недостачу. В общей спальне не было места, где он мог бы надежно спрятать поминальную табличку, но он построил небольшое святилище в лесу на пике Цюндин — ветхое сооружение недалеко от тенистого пруда. Тогда он подумал, что это могло бы понравиться сяо Цзю. Он всегда ценил красоту. Сяо Цзю смотрит на него, как на самого большого дурака в мире: — Тогда я не был мертв. Ты и сейчас не мертв, хочет сказать Юэ Цинъюань, но слова замирают у него в горле. Он может почувствовать их, если поднесет руку к шее — они застыли внутри, как иней на поверхности озера. «Ты ведь не стал бы мне врать, правда?» — спросил сяо Цзю однажды, много лет назад. Тогда он был слишком маленьким и таким тощим, что на нем болталась одежда. Слишком маленьким, слишком проницательным, слишком напряженным, слишком, слишком, слишком. Он держал Юэ Цинъюаня за руку и заставлял его поклясться, что он никогда, никогда не станет… Откуда Юэ Цинъюань тогда мог знать, как легко можно нарушить такое обещание? Даже не стараясь. «Ты не мертв, — снова думает он. — Не мертв. Не мертв». Пальцы инея медленно ползут по его горлу изнутри, как струйки крови из загноившейся раны. Язык онемел у него во рту, безжизненный и бесполезный. «Чай остынет», — думает он. Смех сяо Цзю похож на щелчок хлыста: резкий, внезапный, способный ранить. — Ты действительно думаешь, что я пришел выпить с тобой чаю, глава школы? — спрашивает он, и в его мертвых глазах светится что-то, чему Юэ Цинъюань не может дать названия. Он наклоняется вперед. — Скажи мне, ты, человек, имеющий власть и влияние, один из светочей заклинательского мира: исходя из твоего обширного опыта, воспетого в легендах, чего обычно хотят мертвые от живых? Язык Юэ Цинъюаня превратился в ледяную глыбу, и он понимает, что благодарен за это, ведь так он не может ответить.

***

В пещерах было холодно — сквозь камень не проникало солнце, а по мере того, как приближалась зима, без всякой надежды на освобождение, становилось еще холоднее. Когда он оказался там, обезумевший от искажения ци, это не имело для него никакого значения: что такое зима для того, чьи разум и тело горят огнем? Позже, когда он с трудом вернул себе здравый рассудок, его меридианы были разорваны в клочья, а силы утрачены; все же ему хватало опыта, чтобы защититься от худших проявлений стихии. Но в темноте и спертом воздухе пещеры он все еще чувствовал холод, который впивался в тело зубами и пробирал до костей. Иногда он задавался вопросом, каково это — быть мертвым. Иногда, в темноте и одиночестве, он думал о том, как легко может это узнать. В конце концов, разве он уже не похоронен здесь? В те дни безумие всегда было рядом, оно бродило по темным уголкам его души и его изломанному телу. Все, что ему нужно было сделать — прекратить бороться. Сдаться. Позволить себя поглотить. Но было обещание, которое он должен был сдержать, был мир за пределами пещеры. Поэтому он в течение долгих месяцев упорно восстанавливал себя, обезумевшего и сломленного — только чтобы выйти наружу и найти… Обломки. Пепел. Скажи мне, глава школы, чего обычно хотят мертвые от живых? Но, сяо Цзю, можно ли так же легко спросить, чего хотят живые от мертвых? Он не сказал этого — не смог сказать. Даже призраку, который не мог быть призраком, даже во сне.

***

Жизнь Юэ Цинъюаня далека от одиночества, пусть он порой, во снах и в самые глухие часы ночи, и чувствует себя иначе. На пике Цандюн живут его ученики и боевые братья и сестры, сюда то и дело приходят сановники и более скромные просители, нуждающиеся в силе и опыте заклинателей; кроме того, он регулярно встречается со своими собратьями, другими лордами. Сегодня напротив него стоит на коленях Му Цинфан, который пришел доложить о полудюжине учеников, столкнувшихся с Влюбчивой Прыгающей Камелией. Похоже, ученики идут на поправку, их конечности и различные… части тела должны восстановиться без необратимых последствий. — Быть может, за исключением более глубокого понимания опасности, исходящей от неизвестных растений. Впрочем, на это едва ли стоит надеяться. — Му Цинфан вздыхает и одергивает рукав. Юэ Цинъюань всегда был хорошего мнения о лорде пика Цяньцао. Он разумен и сдержан, хотя и немного прямолинеен, как подобает целителю. Кроме того, порой он бывает неприятно проницателен. — Похоже, чжаньмэн-шисюн сегодня чем-то озабочен. На улице дождь, настоящий весенний ливень. Стук дождевых капель по черепице звучит знакомой музыкой; здесь, в кабинете, она более тихая, чем была в детстве. Тогда он прятался под карнизом чужого дома и выбегал под дождь, чтобы защитить младших детей от брызг, поднятых проехавшей повозкой. «Идиот, — шипел сяо Цзю, даже защищенный от дождя поднятой рукой своего Ци-гэ. — Самоотверженный дурак». Юэ Цинъюань улыбается и склоняет голову: — Прошу меня простить, если я был невнимателен. — Вовсе нет. — Я хотел бы спросить… — Вопрос вырывается сам собой, он даже не собирался его задавать. — Му-шиди в последнее время виделся с Цинцю-шиди? Му Цинфан поднимает брови. — С Шэнь Цинцю? Прошлой ночью во сне черты лица сяо Цзю начали расплываться, словно плохо размешанные чернила, словно смытые водой слова на песке. «Скажи, что мне делать? — в отчаянии умолял его Юэ Цинъюань. — Что мне делать?» Смазанные, изуродованные губы сяо Цзю искривились в усмешке: «Скажи мне, что ты когда-нибудь делал?» Му Цинфан фыркает, бросая на Юэ Цинъюаня ироничный взгляд поверх края чашки. — Насколько этот его муж позволяет другим с ним видеться. Юэ Цинъюань напрягается. Он не хочет переступать черту — Шэнь Цинцю ясно дал понять, что не потерпит вмешательства в свою семейную жизнь, каким бы мягким оно ни было. Но если речь идет о его здоровье… — Если Му-шиди препятствовали в выполнении обязанностей главного целителя школы… — Нет-нет! — поднимает руки Му Цинфан. — Приношу извинения, мои слова были неуместны. Хотя все знают, что господин Ло очень… опекает своего мужа, он никогда не помешал бы его лечению. Он искоса смотрит на Юэ Цинъюаня и слишком уж непринужденно добавляет: — Я считаю, что брак Шэнь Цинцю, несмотря на наши опасения, оказался удачным. Юэ Цинъюань вдруг понимает, что, по мнению Му Цинфана, в нем говорит зависть. Как будто он может завидовать, как будто он может обижаться, что Шэнь Цинцю удалось обрести счастье и покой. — Боюсь, я стал слишком склонен к беспокойству, — поясняет Юэ Цинъюань. — После того, как… — он делает широкий жест. Му Цинфан наклоняет голову в знак понимания. Конечно, он понимает. Отчасти. «Я столько раз его терял. Гораздо больше, чем ты думаешь». Этого Юэ Цинъюань не произносит вслух. Му Цинфан садится прямее, снова переходя на бодрый профессиональный тон: — Две недели назад мне было позволено осмотреть Цинцю-шиди, и я нашел его в добром здравии, без малейших следов Неисцелимого яда или любых других недугов. — Он приподнимает бровь. — Если бы я только мог назначить всем своим пациентам курс парного совершенствования с небесным демоном. — В самом деле. Дождь шелестит по весенним листьям, но не настолько громко, чтобы заглушить щебет птиц, стрекотание сверчков и возню маленьких существ в зарослях. Звуки новой жизни. Когда он в юности мечтал о невозможном, то не мог представить, что бессмертие будет таким. Застой, а не восхождение — камень в русле реки, который год за годом разрушает вода. Он не мог представить… так много всего. — А чжаньмэн-шисюн? — увидев потрясенный взгляд Юэ Цинъюаня, Му Цинфан примирительно разводит руками. — Любопытство — право целителя. — Конечно, конечно. Му-шиди так добр, что думает обо мне. — У Юэ Цинъюаня почему-то колотится сердце. — Я… в порядке, благодарю. Это не ложь. Его тревожат только сны, а к беспокойным снам ему не привыкать. — Может быть, чжаньмэн-шисюн позволит этому шиди проверить его пульс? Учитывая обстоятельства и мои скромные способности, польза будет незначительной, но… Юэ Цинъюань обдумывает это предложение. Му Цинфану всегда было трудно читать его энергию: поскольку поток его ци постоянно нарушен, а большая часть жизненной силы находится вне его тела, даже образованный лорд пика не может понять ее. К тому же, он вряд ли увидит что-то примечательное. А если увидит? Какое-то искривление в его меридианах. Признаки еще одного искажения ци — его тайный, но не исчезнувший страх. Как будто его безумие не было изгнано, а въелось в кости, загноилось и в конце концов вырвалось на свободу. Или, хуже того, это вовсе не безумие. Не испорченность энергии, а ее потеря — медленное истощение жизненных сил, ощущение чужого присутствия. Назойливого. Ненасытного… Юэ Цинъюань складывает руки на коленях и улыбается. — Предложение шиди любезно, но, как он и говорит, в этом будет мало смысла.

***

Голод… О, голод был хорошо знаком ему. Он знал его сам и замечал в других. Беспокойство, а затем безразличие — долгий, изнурительный период, когда тело и разум находятся на грани срыва. Во снах он наблюдает за сяо Цзю, подтянутым и тонким — когда тот поворачивается, его черты, кажется, мерцают, как пламя свечи, и сияют всеми красками жизни, но самой жизни в них нет — и снова замечает голод. Внутри у Юэ Цинъюаня бездной разверзается тошнотворное облегчение. Наяву он бесполезен, его руки связаны условностями, дипломатией, бюрократией. Он еще более бесполезен, чем когда был нищим мальчишкой, раздающим объедки стайке беспризорников с запавшими глазами. Чем он может надеяться помочь взрослому мужчине, могущественному и уважаемому, во всем равному ему, да еще и женатому? Ничем, что не будет проявлением навязчивости, а в худшем случае — открытым оскорблением. И уж тем более он не может оставлять подношения с едой для еще живого человека. Но здесь… Его кабинет выглядит знакомо, и в то же время не совсем, в него вплетена нереальность. Он ощущает присутствие сяо Цзю, такого ослепительно настоящего — хотя все инстинкты подсказывает Юэ Цинъюаню, что он… Это всего лишь сон. Еще одно отличие (Юэ Цинъюань обнаружил, что, сам того не желая, собирает их): наяву лорд пика Цинцзин гибок, как бамбук, столь же гибок, как и силен. Здесь, во снах Юэ Цинъюаня (и в его воспоминаниях), он держится твердо, как клинок. — Будет ли шиди сопровождать меня? — спрашивает Юэ Цинъюань с изысканной формальностью. Сяо Цзю приподнимает тонкую, как лезвие, бровь: — А у меня есть выбор? Он выглядит странно растерянным. Юэ Цинъюань предполагает, что для преследуемого призраком человека он слишком часто общается со своим преследователем. Он обдумывает вопрос сяо Цзю. Есть ли у того выбор? В конце концов, это ведь сон Юэ Цинъюаня. Куда бы он ни направился, все остальное должно последовать за ним. Что ж, если сяо Цзю откажется, Юэ Цинъюаню придется просто… — Ну? — огрызается сяо Цзю. Знак согласия. Юэ Цинъюань одобрительно улыбается и ведет его в другой конец комнаты. У него кружится голова от предвкушения. Он чувствует себя юным, игривым и неловким. Когда он в последний раз испытывал подобное? Неужели еще до пещеры? Обычно двери его кабинета ведут в крытый проход и небольшой внутренний дворик, находящийся немного в стороне от суеты главного пика хребта Цанцюн. Сегодня за дверями оказывается большой зал, а в этом зале — пир. Юэ Цинъюань потратил на его создание несколько недель, воскрешая в памяти официальные приемы и ужины в гостиницах, банкеты и завтраки, а еще прилавки с едой, на которые сяо Цзю когда-то смотрел голодными, жадными глазами. Неделями он отделял зерна от плевел и собирал все фрагменты воедино. До этого самого момента он даже не был до конца уверен, что его план сработает. Несмотря на обилие еды, в зале больше никого нет. Стол накрыт на двоих. — Шиди окажет мне большую честь, если отужинает со мной сегодня, — говорит Юэ Цинъюань и поворачивается, чтобы увидеть реакцию сяо Цзю. Сяо Цзю замер в дверном проеме, глядя на открывшееся перед ним сказочное изобилие. Он настолько неподвижен, что впервые с тех пор, как начал тревожить сон Юэ Цинъюаня, выглядит по-настоящему мертвым — в нем нет ни враждебности, ни желания двигаться. Затем он очень медленно прикрывает рот рукавом и, словно спохватившись, взмахивает веером. Юэ Цинъюань слышит его совсем тихий голос: — Я дурак. Он смеется, холодно и резко, на грани истерики. — Я должен был догадаться! Тут он поворачивается и смотрит на Юэ Цинъюаня. Смотреть ему в глаза — все равно что в пасть пещеры, в беспредельную черную пустоту. — Я должен был догадаться, что ты попытаешься накормить меня снами. — Ся… Цинцю-шиди? Ментальный контроль Юэ Цинъюаня ослабевает, тщательно выстроенная сцена растворяется в тумане. Он не понимает. Что еще он может предложить? Что еще, если не… (Или, возможно, он всегда понимал. Возможно, в глубине души он всегда знал то, во что даже сейчас не позволяет себе поверить.) Сяо Цзю мягко захлопывает веер, словно ставя последнюю точку. — Но ты, конечно, был прав. Я голоден. Он хищно прищуривается и делает шаг вперед. Еще один. — Умно с твоей стороны, — говорит он, — запечатать все это. — Все это? Сяо Цзю отвечает на его вопрос, указывая кончиком веера на акупунктурные точки. Веер почти касается его груди. Ни разу за десятилетия сяо Цзю не был так близок к нему — даже во сне. — Всю эту энергию, — говорит сяо Цзю с ядовитым почтением. — Всю эту жизненную силу. Конечно, ты, самый могущественный заклинатель своего поколения, не мог позволить какому-нибудь низшему существу украсть часть твоей славы. Какому-то безымянному паразиту, который пытается высосать тебя досуха. Юэ Цинъюань в ужасе. Вот что думает сяо Цзю? Что он сделал это намеренно? Но как он может так думать после того, что Юэ Цинъюань рассказал ему на хребте Майгу? — Это не… — Великий Юэ Цинъюань, глава школы Цанцюн, праведник среди праведников. У тебя не нашлось и крошки для какого-то жалкого, подлого, безродного… — Перестань… — Не указывай мне, что делать! Сяо Цзю набрасывается на него, тычет веером ему в грудь, рычит ему в лицо. Он так близко, и это сон, всего лишь сон, но его тело… от него совсем не исходит тепло. — У тебя нет надо мной власти. Больше нет. Это всего лишь сон, и сяо Цзю так близко, что Юэ Цинъюань чувствует его запах при каждом вдохе. Он пахнет… Чем-то неживым — камнями, снегом, бесплодной землей. Он пахнет зимой в холодной пещере. Юэ Цинъюань закрывает глаза, чтобы не видеть, дышит сяо Цзю или нет. Он открывает глаза, когда чувствует, что сяо Цзю отстранился. Тот стоит к нему спиной, туман колышется у его ног. — Когда-то я был готов следовать за тобой повсюду, — говорит сяо Цзю. — Но, похоже, это было тебе не нужно. И вот — где ты и где я. Полагаю, я должен тебя поздравить. Юэ Цинъюань, задетый его словами, беспомощно отвечает: — Мне никогда не был нужен… — Я? Да, это достаточно ясно. — Я ведь сказал тебе! — Слова вырываются у него сами собой, точно у плачущего от несправедливости ребенка. Ему так стыдно, ведь гнев сяо Цзю справедлив, и все же… даже если он не может простить, разве он не знает, что Юэ Цинъюань всегда поддерживал его? Разве он думает, что Юэ Цинъюаню в этом мире еще что-нибудь нужно? — Там, в пещерах, я… — В каких еще пещерах? Насколько я помню, ты сказал мне только одну вещь — и солгал. — Сяо Цзю… — Клятвопреступник, — выплевывает сяо Цзю. Юэ Цинъюань давно знал, что не может никак исправить свои ошибки — его преступления были слишком тяжелы, чтобы их можно было чем-то уравновесить. Но на хребте Майгу он на мгновение и вправду подумал… Почему же сяо Цзю ничего не помнит? — Я знаю, — смиренно говорит Юэ Цинъюань, — знаю, что не заслуживаю твоего прощения, но клянусь тебе… — Чем клянешься? Ты бы мог поклясться своей жизнью? — Чем тебе будет угодно. Улыбка расползается на лице сяо Цзю, словно трещина на фарфоре. — Я. Тебе. Не верю. Юэ Цинъюань закрывает глаза. Понимает, что потерпел неудачу, успокаивается от знакомого чувства падения. Странно, мир считает его человеком действия, а на самом деле… — Я бы отдал тебе жизнь, — говорит он почти рассеянно. — Если бы мог. — Пустые слова. Пустые? Юэ Цинъюань полагает, что так и есть. Но разве им обязательно такими быть? Может, это всего лишь сон, но Сюаньсу связан с его душой и откликнется на зов. — Что это? — резко спрашивает сяо Цзю. Юэ Цинъюань с нежностью качает головой. Разве он не должен знать? — Это не… как ты… Юэ Цинъюань проводит пальцами по отполированным ножнам Сюаньсу. Даже сквозь все защитные чары он чувствует бурлящую внутри энергию. Ее поток совсем не такой, как он себе представлял — искаженный и прерывистый. Он… теплый. Возможно, сяо Цзю прав. Возможно, он эгоист, раз годами держал эту энергию запертой. Он вскидывает подбородок, чтобы встретиться взглядом с сяо Цзю, и начинает вытаскивать клинок. Сначала меч сопротивляется; чары, удерживающие его в заточении, сильны, и преодолеть их нелегко. Но Юэ Цинъюань научился терпению и упрямству. Он тянет и тянет, пока первый цунь обнаженного металла не разгоняет сумерки своим сиянием. — Что ты делаешь? Юэ Цинъюань начинает слабеть. Он чувствует энергию, исходящую от меча — его жизненная сила проявляется лишь теперь, когда он теряет ее. Что он делал, сильнейший заклинатель своего поколения? Только сейчас он наконец может принести какую-то пользу. — Прекрати! Не надо… — в голосе сяо Цзю слышится напряженность, предшествующая панике. Юэ Цинъюань не прекращает. Чего мертвые хотят от живых — разве не об этом спрашивал его сяо Цзю? — Я знаю, — говорит он успокаивающе, лишь наполовину осознавая, что произносит эти слова вслух. — Сяо Цзю, я знаю. Сюаньсу наполовину вынут из ножен, такой яркий, что больно глазам. Юэ Цинъюань видел прежде, как заклинатели взрывали свои золотые ядра в бою. Он не видел, как его шиди умирал на руках у Ло Бинхэ, но слышал рассказы других. «Как самый большой праздник фейерверков на свете», — с отвращением признался Мин Фань. Под землей было так темно. Умирать при свете — утешение. Что-то врезается в него, пропахшее могильной землей и зимним холодом. Сюаньсу вырывают у него из рук. Он пытается сопротивляться, но он так слаб. Ледяные пальцы начинают разжимать его хватку. Перед глазами все плывет, но… сяо Цзю. Разве не этого он хотел — отдать себя во власть сяо Цзю? Почему же он сопротивляется? Он расслабляет пальцы. Сюаньсу забирают, и Юэ Цинъюань на мгновение чувствует себя головокружительно, блаженно счастливым — сяо Цзю держит в руках его жизнь. Затем раздается глухой звук. Юэ Цинъюань задыхается; слабость внезапно прошла, словно кто-то заткнул пробкой протекающий сосуд. Свет погас. Сюаньсу, с грохотом отброшенный в сторону и ненужный, исчезает. Пальцы сяо Цзю сжимают ханьфу Юэ Цинъюаня. — Все в порядке. Просто позволь мне, — пытается протестовать Юэ Цинъюань, но сяо Цзю вытрясает из него слова. Он выглядит безумцем — с широко раскрытыми глазами, бледнее даже самой смерти. — Кому нужна твоя жизнь, а? Кому она нужна? Юэ Цинъюань просыпается.

***

Он не помнит, как на следующий день решил наведаться на пик Цинцзин. Он просто смотрит вниз и обнаруживает, что его ноги уже ступают по тропе. Адепты Цинцзин прекращают упражняться, когда он проходит мимо, кланяются и почтительно что-то бормочут. Их шепот сопровождает его на протяжении всего пути, но он обращает на это мало внимания. Шэнь Цинцю в главном учебном зале, обучает младших адептов тонкостям игры на цине. У него длинные пальцы, ловкие и изящные. Как бы мало внимания Юэ Цинъюань ни уделял ученикам, он чувствует в комнате непринужденность, к которой еще предстоит привыкнуть. Эти дети обожают Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань всегда хотел, чтобы сяо Цзю любили и восхищались им, как он того заслуживает, и все же… И все же у него так сдавило грудь, что он едва может дышать. Шэнь Цинцю поднимает глаза. Его взгляд выражает вежливое удивление. — Чжаньмэн-шисюн! Он вскакивает на ноги и отвешивает поклон. — Чем пик Цинцзин обязан такой чести? Юэ Цинъюань кланяется в ответ. — Я… — он прочищает горло. — Этот шисюн… Шэнь Цинцю ждет продолжения, потом поворачивается к собравшимся ученикам: — А ну-ка! Разве вы не видите, что глава школы пришел обсудить важные дела? Двадцать кругов вокруг пика… нет, пусть будет тридцать. Дети разлетаются, как семена одуванчика на ветру. Какая тактичность. От этого во рту у Юэ Цинъюаня появляется привкус желчи. — Пройдемся? — спрашивает Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань качает головой: — Я не могу задерживаться. Я только хотел удостовериться, что шиди придет на завтрашнее собрание. Шэнь Цинцю выглядит удивленным, а затем раздраженным. Возможно, многим его лицо показалось бы бесстрастным, но для того, кто его знает… оно стало гораздо выразительнее. — Я уже сказал, что приду. Разве Мин Фань не сообщил тебе? Если он пренебрег своими обязанностями… Юэ Цинъюань не может отвести глаз. — Вовсе нет, — говорит он. — Вовсе нет. — Понимаю. — Морщинка между бровями Шэнь Цинцю становится глубже, потом разглаживается. — Что ж, конечно, чжаньмэн-шисюну всегда рады на пике Цинцзин, по какому бы поводу он ни пришел. Неправильно, неправильно, неправильно — кричит что-то внутри него. Он пытается примерить на человека перед ним имя «сяо Цзю», но оно соскальзывает, сползает на пол, как плохо сидящее ханьфу. — Шиди чересчур великодушен, — говорит он. Шэнь Цинцю улыбается ему. Юэ Цинъюань пытается вспомнить — каково это было, когда эта улыбка означала надежду, второй шанс и новое начало. Когда она не была алой линией губ на бумажной кукле, улыбкой призрачной невесты по дороге на свадьбу. «Слишком поздно», — презрительно усмехается сяо Цзю из его снов. Слишком поздно — он сидит не смыкая глаз у постели человека, который обливается потом, дрожит и выкрикивает чужие имена. Слишком поздно — он падает на колени среди почерневших от огня руин поместья. «Никто не ходит туда, — сказал ему хозяин гостиницы, глядя на Юэ Цинъюаня, словно на безумца или идиота. — Это место проклято». Возможно, проклят он сам. Проклят вечно опаздывать. Брови Шэнь Цинцю слегка сдвигаются. — Чжаньмэн-шисюн, тебе плохо? Юэ Цинъюань осознает, что прижимает руку к груди — левую, ту самую, к которой прошлой ночью прикоснулся сяо Цзю, во сне, в несуществующем воспоминании. Рука ноет от пронизывающего до костей холода, какого он не чувствовал много лет. С тех пор как… — Плохо? — рассеянно повторяет он. Сквозь боль трудно чувствовать что-то другое, но если он обхватит пальцами правой руки тыльную сторону левой и надавит вот так, то почти сможет представить, что это чужая рука — холодная, как прикосновение давно минувших зим. Он смотрит в когда-то знакомое лицо, которое теперь стало чужим из-за мягкого и бесстрастного выражения на нем, и улыбается. — Благодарю шиди за заботу, — говорит он, — но со мной все хорошо.