Смертельная услуга

Йошинори отправился в бой несколько месяцев назад, и с тех пор о нем ничего не было известно. В то время страну день ото дня атаковали, громили, захватчики грабили мелкие города и деревни, истязали людей всех сословий и возрастов и никого не щадили. Страшнее всего было то, что никто не знал, откуда они пожаловали и чего добивались. Бойни шли долгие и кровопролитные, хотя могли закончиться намного быстрее и во главе государства стоял бы уже не сегун, а кто-то из тех неизведанных краев с непонятными целями. Если и удавалось взять врагов в плен, сведения от них получали разные. У них всех были разные версии «откуда», «от кого» и «зачем». Выглядели они как обычные люди, да только движения, мимика и голоса были у них неестественные, как будто они едва-едва научились владеть собой. И все-таки среди простого люда было принято считать, что на территорию ворвались обычные чужеземцы, как бывало сотни раз прежде. Пока что до центральных провинций их лапы не добрались, но вести с севера и особенно с запада приходили неутешительные. Враги наступали даже с моря и захватывали порты. Войска отсылали со всех точек страны, что говорило о серьезном характере вражеского вторжения, но к чему это могло привести, никто судить не брался. В мирное время Асахи гордился Йошинори, щенячьими глазами взирал на него, когда тот рассказывал, что выпало на их долю в том или ином бою. А когда ему приходилось вновь брать оружие в руки и отправляться в смертоносные очаги, проклинал судьбу за то, что она не оставила Йошинори в простых кузнецах или гончарах. Из-за него сердце ни минуты спокойной не знало, из-за него бессонные одинокие ночи тянулись медленно и мучительно, однако только он — и никто больше — мог сделать Асахи поистине счастливым. Бессонных одиноких ночей, впрочем, бывало не так уж много: Асахи приходилось принимать гостей, которых необходимо было развлекать и ублажать. И он не мог выбирать их, как ойран, не мог попросить отдыха между «рабочими днями»: все определялось строго по расписанию, которые составляли управляющие публичным домом в юкаку близ Эдо. Но, находясь в чужих руках, целуя незнакомые губы, слушая всякие пошлости, которые шептали ему на ухо или грубо выкрикивали, лежа нагим рядом с грузным мешком костей и жира видевшего десятый сон вояки, Асахи вспоминал только кошачьи глаза Йошинори, его пленяющую улыбку и осторожные слова, которые не отталкивали в отличие от бессмысленных речей гостей. Он ненавидел себя за то, что не мог быть ему безоговорочно верным. Когда Йошинори возвращался в родные края, он первым делом направлял стопы в юкаку. Изможденный, испачканный, иногда раненый, он уговаривал соратников прикрыть его и пробирался к Асахи. Всем хотелось любви, все понимали, что когда есть дома любимый человек, то и возвращаться приятнее, и работаешь ты усерднее, и к людям добрее становишься. Такое рвение означало для Асахи куда больше, чем могли представить остальные. Он был рад видеть Йошинори в любом виде и в любое время суток. Обычно они шли в купальню, а затем в небольшой горячий источник, если Йошинори приходил сразу после миссии. Пока Асахи массажировал его голову, намыливал спину, проходился щеткой по жилистым рукам, тот рассказывал о том, каких зверей они повстречали возле гор, где пришлось ночевать и брать еду, как добрые люди оказали им помощь, когда один из самураев истекал кровью и нуждался во временной передышке. А если рассказ затрагивал сам бой, то смягчал все детали, чтобы не пугать. В этот раз он отсутствовал дольше обычного. На город уже навалилась ночь, тучами сковала, будто заграбастала мясистыми ручищами, и с места, казалось, не сдвинется даже к утру. Асахи уже сидел на дзабутоне в красном кимоно с золотыми нитками вышитыми птицами среди лилий, мраморная кожа сияла, волосы уложены по всем правилам. Он надеялся, что гостем окажется неопытный парень, которого можно будет в случае чего приструнить, потому что к гостям постарше обращаться было бесполезно, они были абсолютно глухи к любым просьбам. «Твое дело обслуживать меня, — говорили они, — а не указывать, как надо». Через открытые седзи сочился внутрь холодный цветочный воздух. Июльские ночи теплом нынче не отличались. Поскрипывала циновка в соседних покоях, доносились голоса, женские и мужские, флиртующие, смеющиеся. Вдруг — шаги в коридоре, и фусума раздвинулись. Асахи узнал его за долю секунды, несмотря на тьму, которой мешал лишь слабый лунный свет. Высокий, стройный, черноволосый молодой человек обернулся и словил шокированный взгляд возлюбленного. — Йоши? — вымолвил Асахи, не веря глазам. На губах Йошинори застыла улыбка, но глаза скрывала темная челка, и он задержался у фусума, стоя к Асахи вполоборота. Асахи стало неуютно: он заметил катану в ножнах, которую Йошинори всегда оставлял на входе. Секунду спустя она уже отражала лунные блики, находясь у него в цепкой хватке. Стоило Асахи моргнуть, как улыбка уже была жутким оскалом. Голова самурая плавно повернулась к нему, а затем катана резко скрылась в ножнах. Йошинори проследовал к дзабутону напротив Асахи, поправил хакама и опустился. Необъяснимый страх заглушил радость от его появления. — Ты пронес сюда оружие? — с опаской спросил Асахи. — Случайно. Запамятовал. Асахи не мог понять что, но что-то в облике Йошинори настораживало. Он держался слишком отчужденно для того, кто в ночи шептал, как сильно не хочет, чтобы наступало утро, и делился заветными желаниями, за которые мог бы схлопотать кинжал в сердце. Потому что вместо службы даймё мечтал сбежать с Асахи в тихую деревушку, открыть торговую лавку и всю оставшуюся жизнь провести с ним в ленивой праздности, исполняя все его желания, потакая всем его прихотям, лелея его, оберегая его спокойный сон, защищая от любых невзгод. А теперь он смотрел на него с ледяной насмешкой в глазах, с подобием теплой улыбки, которую лишь скрепя сердце Асахи мог назвать родной. — И что же, ты не рад моему возвращению? — с претензией спросил Йошинори. — Прости… — растерянно пробормотал Асахи, кланяясь. — Просто не могу поверить… Возможно, это была игра воображения. Наверняка Асахи всего-то перенервничал, поэтому видел и слышал то, чего не было на самом деле. Он заставил себя так думать, потому что другого объяснения не находил… Кроме того, что, возможно, там, на свободе, Йошинори ухаживал за кем-то еще. Но Асахи не позволил холодным иглам ревности впиться в сердце — вместо этого натянул улыбку и, к своему облегчению, встретился с ласковыми глазами Йошинори. — Я так долго тебя не видел, — нетвердым голосом произнес Асахи, и Йошинори протянул к нему руки, взяв его ладони в свои. — И правда долго. — Сколько ты еще здесь пробудешь? — Хм… месяц или два. — Что? — Недоверие вспыхнуло с новой силой. Асахи нахмурился: в последнее время такого длинного отпуска самураям не давали. — Почему? — Так нам сказали. Распоряжение даймё. Да отчего же Асахи не мог порадоваться во всю полноту этого чувства, как раньше? Отчего с трудом верил словам самого дорогого человека в своей жизни? Словно перед ним был другой Йошинори, чужой, малознакомый. Словно и не звучало никогда его проникновенное признание в любви; словно и не клялся он никогда в том, что защитит Асахи любою ценой; словно и не лежали они рядом под звездным небом, мечтая несбыточные мечты. Йошинори вечно шутил, что Асахи не нужны слова, чтобы выразить эмоции, так как с этим прекрасно справляется его красноречивая мимика, однако сейчас он молчал, будто бы совсем не замечал его смятения. Секунды растянулись в минуты. И до чего же мерзлые были у Йошинори руки! — Ты не замерз? — обеспокоился Асахи. — Можешь попросить у слуги второе хаори. — Заче-ем? — протянул Йошинори, склонив голову набок. — Все равно ведь разденемся. Асахи понимал все меньше и меньше. Он действительно не узнавал Йошинори: тот так не разговаривал. Он не умел быть прямолинейным с ним, как если бы догадывался, что с Асахи нужно помягче и поаккуратнее, как с фарфоровой чашечкой. Более того, он ни разу не намекал так прямо на желание разделить с ним ложе. Оно могло читаться в его особенном чарующем взгляде или загадочной ухмылке, да даже в том, насколько часто он касался Асахи за вечер. Он давал ему время решить, а теперь просто ставил перед фактом. Впрочем, Асахи понадеялся, что не так его понял. Тут Йошинори отцепил катану от пояса и положил клинок рядом с собой острием к Асахи. И, едва предчувствие опасности забрезжило в сознании последнего, промолвил: — Знаешь… ни на минуту не переставал о тебе думать. Асахи выдавил улыбку, и Йошинори подвинулся ближе. Вроде те же глаза и губы, а выражение лица такое хищное, какого Асахи прежде не видел. А может, это сражения его изменили? Закалили, ожесточили и лишили привычной нежности как черты лица, так и характера? Или Асахи вовсе не был знаком с настоящим Йошинори. Йошинори медленно, словно проверяя, правильно ли делает, подался вперед и, томно глядя на Асахи, хотел приникнуть к его губам, как вдруг тот выпалил: — Ты ничего не рассказал о битве. У вас получилось? Ты не ранен? Что стало с теми варварами? — Не рассказал — значит, все прошло хорошо, — недовольно ответил Йошинори и тут же расплылся в добродушной улыбке, прошептав: — Давай не тратить время на такие пустяки. Пустяками сражения Йошинори даже не смел называть. Он всегда относился к ним серьезно и всегда вводил Асахи в курс дела: знал, что он и так тревожится за него днями и ночами и имеет полное право быть обо всем осведомленным. Наверное, Йошинори просто соскучился и решил отложить рассказы на потом. Да, это все объясняет. В какой-то степени для Асахи это было приятно, но он все равно чувствовал здесь подвох. Ладонь Йошинори легла на его шею, он притянул его к себе и без прелюдий поцеловал. С каждой секундой он вел себя настойчивее. Это тоже было на него не похоже, но Асахи убеждал себя, что все дело в долгой разлуке и долгожданном воссоединении. Ведь и Йошинори не из кремня был сделан, он точно так же захлебывался в чувстве одиночества и ждал, когда время перестанет издеваться над ними и приблизит наконец их встречу. Он точно так же боялся — боялся переоценить свои силы и пасть в бою, так и не успев попрощаться с Асахи. В конце концов, почему бы просто не принять тот факт, что он чуть-чуть изменился? Или же показал другую сторону себя, открылся, доверился. В таком случае Асахи должен быть благодарен, разве нет? И Асахи постарался отбросить подозрения и прижался к крепкой груди Йошинори. Смех из соседних покоев сошел на нет — наверное, перетек в перешептывания, недоступные для чужих ушей. Закапал дождь наискосок, и комнату окутало свежее дыхание ветра, принесшего запах озона и геосмина. И сбилось дыхание молодых людей, которые вот уж несколько лет прятались в укромном уголке покоев этого публичного дома и общались на своем языке, что оставался тайной для чужих. Искренняя улыбка преобразила лицо Асахи, когда Йошинори, поймав волну, принялся увлеченно спускаться от подбородка до его оголенных ключиц. «Все в порядке, — подумал Асахи, — зря я волновался». Всеми фибрами души хотелось отдать Йошинори больше, чем обычно, подтвердить то, что он нередко ему повторял, — то, что нет больше на Земле человека, который смог бы подарить ему что-то значительнее и дороже, чем дарил Йошинори, потому что все, что он дарил, было бесценно. К тому же Йошинори очень тонко чувствовал Асахи. Он был вежлив с окружающими, но не более того, и не брал на себя заботы об их чувствах. Никто не имел для него большего значения, чем Асахи, и ни к кому больше он не относился с такой же осторожностью, как к нему. Но этот день был другим — эта мысль все-таки не покидала Асахи. Йошинори был по-непривычному требовательным, и его не смущало то, что Асахи пытался об этом намекнуть. Не в лоб, не словами, а отсутствием энтузиазма: он перестал отвечать на его поцелуи. Тогда пальцы Йошинори сжались вокруг его талии, надавили и вынудили Асахи лечь на циновку. Было понятно, к чему все шло, и, конечно, Йошинори не в чем было упрекнуть, но обычно он об этом спрашивал, просил разрешения, ни в коем случае не настаивал. Асахи понятия не имел, как сейчас должен повести себя. С одной стороны, он считал его поведение оскорбительным, с другой — вполне мог понять его… — Может, повременим с этим, Йоши? — наконец сказал он, избежав очередного поцелуя. Глаза Йошинори потемнели. Он предпочел сделать вид, что Асахи неудачно пошутил, и опять впился в его губы. Ладони скользнули по атласному кимоно, слегка обнажили участок груди и вернулись на плечи. Внезапно Асахи понял, что практически не может пошевелиться: Йошинори придавил его своим телом. Сердце в панике застучало по ребрам, Асахи ощутил, как холодно, оказывается, в этих покоях и как морозный шлейф касается голых щиколоток. Он предпринял еще одну попытку донести до Йошинори свою просьбу: — Вчерашний гость оказался очень жестоким человеком, и я… я не готов сегодня… — Это твоя работа, — оборвал его тот, — так делай ее хорошо, договорились? Взгляд Асахи был таков, словно он кошмар увидел наяву. А впрочем, так и случилось. Тело со вчерашнего дня неистово ныло от того, сколько раз с ним обошлись как с вещью, и у Асахи действительно ни на что не было сил. Йошинори, если узнавал, что он подвергся такому грубому и потребительскому обращению, весь вечер и всю ночь заботился о нем, из подушек и одеял сооружал мягчайшие перины, не хуже, чем у императора, и щепетильно относился к любому «ой», которое срывалось с его губ, пусть даже сам еле держался на ногах. А что было теперь? Он и бровью не повел. «Может, хочет привнести в отношения перчинки? Попробовать что-то новое? — строил догадки Асахи. — Или говорит так на эмоциях, а потом извинится?» Но верилось в это с трудом. Асахи еще надеялся остановить его, но страх того, что ничего не выйдет, парализовывал. Сколько раз он бывал в точно таких же ситуациях? Не счесть. Приходилось все терпеть, потому что у него не было права голоса. Ему сызмальства втолковывали одно: единственная задача в его жизни — подчиняться гостям и из кожи вон лезть, чтобы им все понравилось. Он варился в этом уже много лет, стиснув зубы и изображая удовольствие обхаживал гостей и предвосхищал все их желания, чтобы не попасть под горячую руку управляющих. Он научился представлять, что все это происходит не с ним, и старался как можно быстрее забывать потные волосатые тела самураев или складки жира у похотливых купцов. Его всегда отправляли на корм мерзким и тупоголовым мужикам. А Йошинори был цветущим нежным лотосом среди завонявшейся тины. Асахи отдыхал с ним. Никогда не уставал от его всеобъемлющей заботы, трепетных слов и ласковых прикосновений. И дико скучал по всему этому, пока он изнурял его напористыми поцелуями и слишком уж бесцеремонной лаской. Дыхания не хватало, сердце продолжало панически метаться в груди, а обида на Йошинори за бесчувственность только возрастала. Но Йошинори не был ему чужим человеком, потому Асахи счел, что может позволить себе то, чего не мог с настоящими гостями, — не покориться. Он стал понемногу пытаться выскользнуть из цепкой хватки, однако только злил Йошинори. В уголках глаз уже скапливались слезы. Он пробовал вырваться, но разве могли его хилые плечи сравниться с натренированными мышцами всего самурайского тела? — Да на что ты вообще годишься, если даже ради меня не можешь потерпеть? — прошипел Йошинори, и его колючий взгляд вонзил в Асахи тысячи остроконечных копий одновременно. Это были самые худшие, самые болезненные слова, которые Асахи слышал в своей жизни. Горло словно стянуло жгутом, на грудь упал валун. Он попытался — в последний раз — оказать сопротивление, но Йошинори ударил его и пригвоздил к жесткой циновке. После этого, с горящей щекой, в слезах, Асахи прекратил досаждать ему и подумал, что мир не содрогнется, если он наберется терпения и повинуется. Даже если дорого за это заплатит. В какое заблуждение Йошинори ввел его, раз он всерьез считал, что не у всех людей в конце концов просыпается животный инстинкт? Как легко его одурачила жизнь… И с какой злорадной усмешкой покинула вера… Было темно и жутко. Асахи не выдержал и зажмурил глаза, чтобы прежде влюбленный, а теперь — хищный вид Йошинори не маячил перед ними. За стенкой ничего не было слышно, а возможно, это от шока Асахи уже не воспринимал никакие звуки. Нечеловечески сильная хватка оставляла синяки. Все фумаваси — особенно те, у кого не было выбора уйти, — сочувствовали друг другу, когда видели раскрашенные фиолетовыми пятнами или красными полосами спины. Их за это зверски обругивали, ведь товар был испорчен и гости, случалось, уходили в бешенстве, когда вместо гладкой, приятно пахнущей кожи проводили ладонью по изувеченной рубцами. Впрочем, Асахи было все равно. Пусть делают с ним что хотят, потому что его смысл жизни сегодня предал и покинул его. Йошинори дернул за оби, чтобы развязать, но пояс не поддался, и, видно, терпения тоже не хватило, потому что он бросил эту затею и бесцеремонно завел руку под слои одежды. Собрав все силы в кулак, Асахи рывком потянулся за катаной — а зря, Йошинори оказался первее, схватил вакидзаси и приставил острие к его горлу. — Откуда такая смелость, любимый? — шепотом, полным едва сдерживаемой ярости, спросил Йошинори. Он не говорил — скорее, шипел, как змея, готовился отравить ядом. В ужасе раскрытые глаза Асахи застыли, он еле-еле дышал. Дождь забарабанил по энгаве и крыше с троекратной, неистовой, силой. Лезвие прижалось к щеке — укол, — соскользнуло к губам. Глаза Йошинори, поглощенные тьмой, гипнотизировали, угрожали. А еще его кожа была ледяной и тело источало тоже холод. Асахи не мог отделаться от мысли, что он единственный человек в этой комнате, потому что от человеческого у Йошинори был только внешний вид. Он поднес вакидзаси ко рту и слизал с клинка кровь. — Отпусти, — дрожащим голосом выдавил Асахи. — Пожалуйста, давай в другой раз, ты ведь здесь надолго. — Другого раза не будет. Клинок вошел в циновку прямо у уха Асахи, но он даже не успел подумать о том, что мог бы его вытащить: Йошинори подорвался с места, схватил его за волосы, перевернул на живот и впечатал в пол. У Асахи закружилась голова, из легких выбило весь воздух, но сил отпираться почти не осталось, и он подумал, что пора смириться, положение не исправить. Йошинори задернул все его кимоно, но остановился, и Асахи услышал возню. Не помня себя от страха, воспользовался этим моментом, поскольку он явно был последним шансом на спасение, наугад замахнулся локтем и попал точно в цель — в тут же исказившееся гримасой боли лицо Йошинори. Не теряя времени, выдернул из циновки вакидзаси и стал размахивать им — таким образом, полоснул по его рукам, заставив с воплем отскочить. В унисон с дождем грохотал почти несмолкающий гром, а затем в эту безумную песнь вплелся дикий рев Йошинори. Он готов был порубить Асахи на куски — бешеный плешивый волк с взъерошенными остатками шерсти, жаждавший отмщения. Асахи бросился на улицу, и, пусть слабость овладела всем телом, жить хотелось больше. Правда, выхода со двора не было, а забор был слишком высок. Асахи продрог под безжалостными студеными струями в считаные секунды, в побелевшем кулаке сжимал скользкую рукоять клинка и бежал. В эту ночь, казалось, все было против него. Одно радовало — дождь мешал и Йошинори, и продвигался он через кусты да клумбы медленно, то и дело спотыкаясь о камни или останавливаясь, чтобы вырвать зацепившиеся за ветки хакама. Но он добрался-таки до Асахи, потому что был сильнее. Асахи упал в грязь, когда его схватили за лодыжку. Его протащили по размокшему дерну, подняли за ворот и в опасной близости прижали лезвие к горлу. Однако Йошинори не ожидал, что, отчаявшись, Асахи будет бороться за жизнь еще неистовей, из последних сил. Асахи нырнул вниз и одним точным движением ноги ударил его в пояс, нацеливаясь столкнуть в небольшой прудик. «Ты же сам меня этому и учил», — с горечью подумал он. И все же смаковать победу было рано, а точнее, даже бесполезно, потому что Йошинори устоял и зажал его одной рукой, как будто сковал железными прутьями. Однако он тоже был сильно измотан, дрожал от напряжения, а его грудь поднималась тяжело. И, видимо, в не меньшей степени, чем из-за Асахи, был из-за этого в гневе. Он поволок его внутрь; когда тот повалился наземь из-за ослабших ног, пнул его и затащил на энгаву за слипшиеся от грязи волосы. Вода стекала с них обоих ручьем. Он действительно устал, ибо присел, чтобы отдышаться секунду-другую. Асахи думал, что сможет за это время добежать до полки с глиняными горшками, которыми хотя бы сумеет отбиться, но Йошинори вновь схватил его. — Ты от меня не спрячешься, — прошептал он и в конце концов швырнул его в дальний угол покоев. Его сгорбленная, но все равно казавшаяся гигантской фигура возвышалась над Асахи, и испуганные глаза последнего уже не видели иного выхода, кроме как сдаться. «Я это переживу, — сказал он себе, — переживу, проснусь завтра утром, взгляну на солнце. Просто не смогу жить дальше» Йошинори цокнул. Встал в шаге от него, опустился на корточки. Черные лохматые волосы, лицо, скрытое в тени, разорванная одежда и блеск стали в руках — это было чудовище, а не тот, чья улыбка согревала, а слова — утешали. Йошинори смотрел на Асахи несколько долгих секунд. Соскреб большим пальцем грязь с его щеки. — Ну, сойдет, — неохотно проговорил он, но лицо скривилось в отвращении. Он не спеша встал, убрал катану в ножны, вакидзаси заткнул за пояс. Выйдя из оцепенения, Асахи склонился до земли, упершись лбом в сложенные на полу руки. Услышал, как Йошинори усмехнулся, даже сквозь бурный ливень снаружи. Разогнулся, боязливо поднял на него красные глаза. Что-то хотел сказать — Йошинори смекнул и сел перед ним на колено. Асахи протянул ему трясущиеся ладони. — Помоги мне встать, — еле слышно пробормотал он, — пожалуйста. Пойдем на футон. — Как пожелаешь, — ответил Йошинори и расплылся в широкой ухмылке. — Всё что угодно для любимого. Он помог ему, чувствуя на языке острый вкус победы. А Асахи ударил его голову тем самым глиняным горшком с полки. Омерзительный скулеж подпитал злостью, и Асахи отпихнул его ударом в пах, успев вытянуть катану. Йошинори отнял от головы руку — она вся была в крови. Он рванул на Асахи, но чуть не схлопотал еще один горшок об голову, а затем едва не нарвался на острие своего же оружия. — Вот же мразь, — сардонически рассмеялся он. Асахи показалось, что он теряет сознание, но единственное оружие из рук не выпускал. И вдруг фусума резко раздвинулись, а на пороге появился Йошинори. Еще один. Полностью идентичный первому, только чистому и опрятному. И взгляд у него не свирепый был, а шокированный. Асахи смирился с тем, что этой ночью ему суждено умереть. Два одинаковых Йошинори не оставят на нем живого места, а может, не оставят и в живых. Да уж лучше так, чем всю оставшуюся жизнь страдать от этих воспоминаний. Первый Йошинори выхватил из его рук катану и направил ее на второго. Пытался выяснить, это свой или враг. Асахи свалился на колени, забился в угол и постарался убедить себя, что после смерти станет лучше, а значит, ее не надо бояться. Тем временем второй Йошинори, в руках которого наготове уже был клинок, ринулся на первого, и они сцепились в ожесточенной схватке. Можно было сойти с ума от пронзительного скрежета и визга стали. Борьба была молчаливой, замыленными глазами Асахи смотрел на это немое представление, не до конца уверенный, точно ли еще не выжил из ума, точно ли это не двоится у него в глазах. Два похожих как две капли воды человека бились не на жизнь, а на смерть, постепенно продвигаясь к выходу на энгаву. Лидировал «чистый и опрятный» Йошинори. Он шел в атаку чаще второго, вынуждая его лишь защищаться. Это был первый раз, когда Асахи видел, как он бьется всерьез. Небо вновь разразилось громом, а ливень стихать даже не собирался. Он бил по спинам противников, размывал почву, так что их ноги вязли в грязи, заливал глаза и уши. Теперь было не различить, какой Йошинори где. Асахи не мог объяснить себе, что происходит, не мог даже двигаться от страха. Это за его тело они дерутся? Но чем он все это заслужил? Почему именно Йошинори — тот, от кого он никак не ждал этого? Догадки одна за другой проносились в воспаленном мозгу, одна другой были кошмарнее и невероятнее. Асахи перестал понимать, где явь, а где миф. Жаль, что он не мог провалиться в сон и очнуться, когда все закончится. Было видно, сколько сил этот бой отнимал у обоих противников, но они их совсем не щадили. Кружили по саду, изворачивались, словно тела были бескостными, орудовали клинками, как будто уже с ними родились. Хотя Йошинори и говорил, что его готовили в самураи с самого детства, Асахи мог верить лишь на слово. Они добрались до пруда, и казалось, тут все могло закончиться, потому что один из них уже был на последнем издыхании, однако обернулось все по-другому: тот, что мог бы уже лежать поверженным, пустил в ход кулаки, и оба самурая с тяжелым плеском упали в воду. Они выныривали из воды — их клинки скрещивались вновь и вновь. Они погружались в воду — ее гладь шла волнами, лопались пузыри. Звуки мешались в одну какофонию. Асахи не удавалось выровнять дыхание. Он думал, что минуты его жизни сочтены, если, конечно, они не прикончат друг друга. Даже если каким-то чудом он убежит, при желании Йошинори найдет его и завершит начатое, в этом сомневаться не приходилось. Такие зверства совершают не просто так и неоконченными не оставляют. Они опять вынырнули. Проревел гром, словно возликовал в честь одного из бойцов, за которого болел. Молния осветила мокрые спины, и задул ветер, склонивший ветки кустов. Сверкнул длинный кинжал — и проткнул плоть Йошинори насквозь. Удар грома ознаменовал чью-то победу. Оба рухнули в воду, и какое-то время она лишь колыхалась, омывая камни по контуру. Минуту спустя буря смилостивилась и дождь поумерил пыл. Асахи вздрогнул, когда снова послышался плеск и на сушу выполз Йошинори. Он на четвереньках добрался до энгавы и, прежде чем распластаться на сырых досках, а потом свернуться в клубок, долго кашлял, постоянно что-то выплевывая. Асахи опять крупно задрожал, разглядев приближающуюся темную фигуру — это полз Йошинори. Он остановился в двух метрах от него, одну ладонь прижал к левому боку, поднял голову и увидел, с каким ужасом тот на него смотрел. В изорванном кимоно, с лицом, на котором смешались кровь, грязь и отчаянные слезы, почти синекожий, Асахи обнял свои колени и не смел шевельнуться. В глазах была одна лишь безысходность. Йошинори думал, что от столь кошмарной картины упадет без чувств прямо здесь и сейчас, но обеспечить безопасность Асахи было куда важнее всего остального. — Асахи, — выговорил он и протянул вторую руку, — пойдем со мной, надо уходить. Асахи затряс головой, поджал к себе ноги, уже ничего не видел от слез, застлавших глаза. — П-пожалуйста. Здесь опасно оставаться. Я выведу нас к лечебнице, там… — Йошинори втянул ртом воздух. — …Там отличные дозорные, там нам ничего не будет угрожать. «К чему эти уловки, — подумал Асахи, — если ты можешь взять меня сразу?..» Он даже лица рассмотреть его не мог, не мог определить, какое выражение у тех глаз, которые метали молнии всего десять минут назад. Йошинори вытянул из-под пояса катану — Асахи дернулся и стукнулся спиной о стену — и медленно положил ее перед ним. Подумав, вытащил и вакидзаси, а вторую пару оружия оставил при себе. Отполз на полшага. Асахи впивался взглядом в эти клинки и не мог решить: схватить их и броситься на Йошинори или подождать, что будет дальше. — Доверься мне сейчас, — попросил Йошинори. — Я хочу тебя спасти. Я никуда без тебя не уйду. Нам нужно выбираться, иначе погибнем оба. У него был решительный вид, но тоже дрожащий и испуганный голос. Он протянул руки, одна из них, та, что прижималась к боку, была окровавлена. Выбора не было. В конце концов Асахи вложил в его ладони свои и, к счастью, почувствовал, что пусть они и были холодными, но в них была капля человеческого тепла, а не холод мертвеца. Йошинори улыбнулся, да так счастливо, так по-родному, что Асахи едва не сразил новый приступ слез. — Постой, — сказал Йошинори, разодрал одеяло и подушки клинком, чтобы снять ткань, а затем отдал ее Асахи. — Засунь под одежду, будет теплее. Путь неблизкий. Хочешь, я помогу идти? — кротко спросил он, оглядев его с ног до головы. Асахи взглянул на его руку, которая вновь зажимала левый бок, и помотал головой. Они дошли до забора, благо погода успокоилась и шел обычный небольшой дождь. Йошинори полуприсел и опустил голову, по чему Асахи понял, что должен на него опереться, чтобы перелезть. — Задержись наверху, — попросил тот, — я перелезу и помогу спуститься. Обоим каждое движение давалось только сквозь стиснутые челюсти и кулаки, сквозь боль и страх. Асахи одновременно доверял и не доверял. Он не был уверен, доживет ли до рассвета. Задавался кучей вопросов, на которые, боялся, не получит ответа. Но ничего другого, кроме как следовать за Йошинори, не оставалось, потому что ему и так не было куда идти и к кому обратиться. Когда они оба оказались на земле, Йошинори промолвил: — Можешь держаться за меня. В лесу темно. Или… иди за мной, но не отходи ни на шаг, ладно? Асахи кивнул, решил идти позади, и они двинулись в путь. Это была, казалось, нескончаемая дорога. Пришлось продираться сквозь лесные дебри, наугад ступать босыми ногами, опасаясь провалиться в яму либо в яму-ловушку, устроенную врагами или охотниками. Мокрая листва, потопленная в грязи, липла к ступням, ветви хлестали по лицу и резали кожу, с одежды стекало в три ручья. Йошинори все время оглядывался назад, держал катану перед собой. Асахи смотрел в его спину, слышал неровное дыхание, замечал, что резких движений тот старался не делать. К середине ночи они дошли. Лечебница очень похожа была на жилую усадьбу, с теми же энгавами, садами, но поскромнее. Света снаружи было немного, крыши были невысокими, видимо для того, чтобы не привлекать внимания недоброжелателей. Поблизости больше не стояло ни одного здания, и ни одного фонаря не проглядывало сквозь строй деревьев. Йошинори остановился и прислушался. Махнул Асахи, вышел из-под укрытия низких крон ели. У порога стал слышен стук гэта по полу. Йошинори раздвинул седзи и пропустил Асахи вперед. Уютный теплый свет разлился по всему помещению, из которого налево и направо вели куда-то два прохода. К прибывшим тут же выбежали две молодые девушки, а за ними, такая же обеспокоенная, показалась женщина постарше. — Йошинори-сан! — воскликнула она и низко поклонилась. — Что же стряслось? — Не сейчас, — хрипло ответил тот. Одна медсестра подхватила его, другая — Асахи. — Позаботьтесь о нем, — вполголоса попросил Йошинори, кивая в сторону Асахи. — Наилучшим образом. Их развели по разным коридорам. Асахи не много чего запомнил с того момента. Сразу его повели к главному лекарю, потом умыли, оставили расслабляться в теплом офуро, переодели и на некоторое время покинули в зале со множеством футонов, на которых спали больные. Там же он обнаружил и Йошинори. Йошинори все еще истекал кровью и либо терял сознание, либо сон брал свое — он и сам не понимал. Медсестра кружилась над ним какое-то время и вроде уже хотела отлучиться, но он остановил ее за руку. — Не беспокойтесь обо мне, но обеспечьте ему все, что необходимо для выздоровления, — сказал он, указав взглядом на Асахи. Девушка машинально кивнула, развернулась, чтобы идти, но Йошинори добавил: — Я доплачу. Сколько потребуете. — Нам не нужны деньги, господин, — поклонилась девушка. Йошинори знал это, знал и то, что больше всего лечебнице не хватало именно помощников. — Вас с господином поселить в одни покои? — Да, — выпалил молодой человек. — Впрочем… спросите лучше у него и сделайте, как он скажет. Не имея сил говорить, Асахи лишь кивнул на вопрос медсестры, а через полчаса уже лежал в выделенных им покоях. Их натопили, на спальных местах лежало по две подушки и два одеяла. Прежде чем позволить войти туда, Асахи накормили полной до краев пиалой теплого риса, жареной рыбой, овощами и чаем. Теперь он лежал, укутавшись в одеяло, и смотрел на кафельную картину, какие обычно вешали в сэнто. Дрожь ушла, но напряжение не отпускало. Это не синяки на его теле болели — это пальцы Йошинори до сих пор сдавливали руки и бедра. И вовсе не рана саднила на щеке, а ледяное лезвие кинжала прижималось к напудренной коже. Асахи давно свыкся с мыслью, что он просто товар, которым бездумно пользуются, который могут испортить, но никогда — сделать лучше. Но после пережитого и вовсе казалось, что его больше не существует. Что предательство Йошинори навеки вечные его уничтожило. Так отчего же он согласился спать в одних с ним покоях? Да просто воспоминания было не стереть. Все, что у Асахи было, — это они. Их с Йошинори первая встреча, первое «я тебя люблю», первая ночь, первое воссоединение после разлуки, которая мучила обоих до какого-то, что ли, предсмертного состояния. Асахи не хотел ничего вспоминать. Он повертел головой, но не нашел ничего, чем мог бы убить себя. И тогда одно из самых драгоценных воспоминаний беспардонно распахнуло перед ним свои двери. Ему вновь приказали проследовать в такие-то покои, причем очень срочно. Сказали, будет развлекать господина всю ночь и пусть только посмеет отказывать из-за усталости. Асахи, хоть и совсем еще зеленый, уже спокойно дожидался своего гостя, сидел, как натянутая струнка, немножко фантазировал о глухой деревушке, где хотел бы однажды поселиться. Пусть и знал, что будет работать подстилкой для зажиточных горожан всю свою жизнь. Но в светлых воздушных мечтах его плавали рисовые поля, озерцо, в котором можно было бы купаться по теплым утрам, небогато, но уютно обставленный домик с маленьким двориком, где бы он… что-нибудь делал, а что — сам пока не знал. Этот гость буквально вломился в комнату, чуть не порвав фусума. Рухнул на пол, катана с глухим стуком ударилась о циновку. Не обращая ни на что внимания, дополз до двух футонов, составленных в одно ложе, и раскинулся на них. Асахи уставился на него пораженно и решил сидеть тихо, как мышь. Он быстро распознал самурая из-за темной одежды, двух кинжалов, которые он сложил около себя, да и просто по его импозантному виду, хотя на лицо молодой человек был очень миловидным, как оказалось впоследствии. Он нехотя приподнялся, встретился с Асахи взглядами. Асахи не забыл поклониться до самого пола. — Приветствую, господин, — прошелестел он. — Я здесь не за этим, — сразу обозначил господин. — Нелегкая надоумила товарищей заскочить сюда после миссии, заставили и меня. Я просто хочу отдохнуть. И вы тоже отдыхайте. — Как пожелаете, господин. Но Асахи остался на месте, сидеть на дзабутоне, и заинтересованно следил за тем, как самурай отстегивал пояс, снимал одежду и накрывался легким одеялом. Он был таким измотанным, таким уязвимым, что Асахи невольно проникся к нему состраданием, хотя все еще с опаской поглядывал на оружие. Молодой человек глубоко вздохнул и прилег на подушки, но засыпать еще не собирался. Медовый свет двух фонарей у ложа окутывал лишь тот участок покоев, так что Асахи сидел в тени, не отрывая глаз от пола и ожидая, что самурай передумает: как-никак он заплатил немалые деньги за эту ночь. А тот как раз и разглядывал его. Он был в публичном доме впервые: ни разу за всю жизнь не испытывал жажды близости с кем-то. Поэтому чувства сейчас были смешанные, незнакомые, разбирало любопытство, но препятствовало ему смущение. Человек, сидевший невдалеке, в алом кимоно из струящейся ткани с узорами на рукавах и полах, казался чересчур уж юным для работы в таком месте. Белолицый, с равнодушным выражением лица, хотя, когда задумался, уже выглядел чем-то озабоченным. Самураю не составило труда понять, что он тоже чувствовал себя неуверенно. Он не был одним из тех отчаянных юдзё, которые сами избрали такой путь и делали все, чтобы попасть под покровительство богатого господина. С другой стороны, а как он вообще сюда попал? Об одном можно было догадаться: вряд ли его устраивало то, кто он и где он, вряд ли с ним тут хорошо обращались, вряд ли он счастлив и беззаботен. А должен быть, потому что впереди еще целая жизнь. — Прошу прощения за мое невежество, — услышал Асахи и увидел, как гость поклонился. В груди разлилась доселе неведомая теплота, и Асахи только неловко поджал губы. — Ложитесь рядом со мной. Молодой человек освободил место на одном из футонов и с надеждой взглянул на Асахи. Асахи беспрекословно послушался, а пока подходил, тот прошелся по нему не столько оценивающим, сколько восхищенным взглядом. — Очень красивое кимоно, — улыбнулся воин. — Благодарю, господин. Асахи сел, но добрый, теплый взгляд и тон гостя вкупе с его манерами настолько обезоруживали, что он не рискнул лечь сразу же, подумал, что не может быть все так просто и его не оставят в покое, не проявят такое милосердие. И все же смотрели на него выжидающе и терпеливо. Наконец, Асахи потянулся к своему оби. — Можно я? Конечно же Асахи кивнул, развернулся спиной к гостю и ощутил, как сердцебиение ускорилось, когда чужие руки, не касаясь, впрочем, ничего другого, стали развязывать бант, находившийся на талии. Затем они плавно взметнулись к плечам, стянули верхнее кимоно, то же самое сделали со вторым, а нагадзюбан не тронули. Асахи выдохнул, едва молодой человек отстранился и его дыхание перестало касаться щеки, но выдохнул с разочарованием. Что-то весьма интригующее было во всем этом. — Я Канемото Йошинори. — Хамада Асахи. Вообще-то Йошинори всегда вел себя с малознакомыми людьми настороженно, пусть и принимал безобидный вид, улыбался, шутил, создавая впечатление открытого и озорного человека. Только вот от внимательных глаз никогда не сбегала ни одна мельчайшая деталь, да и годы упорных тренировок развили способность не терять бдительность несмотря ни на что и тщательно анализировать обстановку, хоть даже он сидел в кругу товарищей и пил саке. Впрочем, только притворялся, что пил. И все-таки в эту ночь он позволил себе расслабиться, тем более что глупо было бы не воспользоваться таким шансом после изнурительных боевых спецзаданий. Так что следующим, что Асахи увидел, были сложившиеся в добродушную улыбку губы Йошинори. «Йошинори… — пронеслось в мыслях. — Ему ведь так подходит это имя». В глазах самурая не плясали черти, как у некоторых его распутных сослуживцев, которых Асахи не посчастливилось «обслуживать». Нет, в его глазах в медленном танце двигались мерцающие блики, которые завораживали с каждой секундой все больше и больше. — Задуем фонари? — предложил Йошинори. — Как скажете, господин. А после этого они устроились поудобнее, синхронно повернулись на левый бок и погрузились в размышления на одну и ту же тему. Йошинори слабо осознавал, что им руководило. Он, может, и был всегда чуток к окружающим, но в этот раз желание позаботиться о ком-то вышло на новый уровень. Не исключено, что дело было в жалости к Асахи, но чтобы растрогаться только из-за этого — да такого ни разу не было. Не прошло и трех минут, как он спросил, стараясь звучать как можно более деликатно и как можно менее навязчиво: — А можно вас… обнять? Асахи перевернулся на спину. — Зачем вы спрашиваете? — А не должен?.. — Вы заплатили — вы вольны делать что душе угодно, господин. — Но вы, вы не будете против объятий? — Нет. Тут Асахи не соврал и, когда чужая рука обвила его талию так, словно боялась пережать ее, почувствовал себя в безопасности. Вот оно — безопасность, то, что ему доводилось испытывать крайне редко. А с Йошинори вдруг стало спокойно, да и то, как он прижался к нему, поселило в голове догадку: может, он тоже чувствовал себя одиноким? Но он ведь самурай, уважаемый человек и, возможно, уже забрал чье-то сердце — потому-то и ограничился одними объятиями. Или все же сказал правду и вымотался на миссии? А вообще, неужели не противно ему находиться рядом с юдзё? Неужели ни разу не подумал о том, как это мерзко — прикасаться к кому-то, кто отдался уже десяткам людей? Нет. Йошинори думал только о том, как хорошо засыпать в тишине, уюте, обнимая кого-то, и знать, что следующие пару дней пройдут в таком же умиротворении, потому что на задание отправят другую группу самураев, а им положен отдых. Он чувствовал тепло другого человека, чувствовал, как отчего-то быстро бьется чужое сердце, и уже считал, что минуты приятней в его жизни еще не было. Он открыл глаза, потому что не смог побороть желание еще разок взглянуть на фарфоровое лицо Асахи, и обнаружил его глаза открытыми. Значит, не спалось не только ему и, возможно, вопросы вертелись не только в его голове. — Можно задать один вопрос? — вдруг спросил Йошинори, но тихо, так что не застал Асахи врасплох. — Конечно, господин. — Как вы здесь оказались? Йошинори стал первым, кто об этом поинтересовался. И хоть Асахи не хотел бы это рассказывать, но раз уж это могла быть их первая и последняя встреча, то скрывать было ни к чему. — Меня продали, — ответил он. — Я никогда не видел своих родителей. С самого первого дня жизни воспитывался здесь, в восемь узнал, зачем меня здесь держат, а в шестнадцать… В шестнадцать у меня уже был первый гость. — И сколько вы еще должны здесь работать? — Сколько они захотят. — А уйти — вы не можете уйти? Сбежать? — А почему вы думаете, что мне здесь не нравится? Йошинори растерялся. — Извините… — пробормотал он. — Но вы правы, — едва слышно прибавил Асахи. — Наверное, можно было бы попытаться сбежать, но идти мне все равно некуда. Повеяло грустью, а из окна — холодком. Он подтянул одеяло до подбородка. Хотелось бы тоже что-то спросить, узнать Йошинори поближе, но Асахи не осмеливался. И не закрывал глаза, чтобы продлить эти мгновения. — А меня отдали в ханко, едва научили говорить, — произнес Йошинори. — В пятнадцать присягнул даймё. Через год на наш букэясики напали, и я потерял первого и единственного друга. Мы победили, но дом сгорел дотла, и я не нашел его труп. С тех пор хочу отомстить… наверное. Но мне все больше кажется, что на самом деле никакой цели у меня нет. — А мечты? — Тоже. Пока я служу даймё, об этом вообще стоит забыть. — Йошинори тяжело вздохнул, не подозревая, что совсем скоро мечта у него все же появится и будет путеводителем в трудные времена. — А у вас есть мечты? — Есть одна, но воплотить ее не удастся. — Почему? — Потому что никто не способен повернуть время вспять и никто не дарует мне другую жизнь. Мне нравится представлять, что было бы, не будь мои родители такими нищими. Я бы мог получить школьное образование, освоить какую-нибудь профессию, добиться хоть чего-то… — А кем бы вы хотели стать? — Не знаю, — обреченно промолвил Асахи. — Наверное, от судьбы не убежишь и единственное, что мне суждено, — это работать… телом. — А чего бы вы сейчас хотели из того, что может стать реальным? — немного погодя поинтересовался Йошинори. Размышлял Асахи долго и в итоге сказал: — Я не могу в этом признаться, вы все-таки… — Все-таки что? — усмехнулся Йошинори. — Мы на равных. Я так считаю. Могу сказать, чего хочу я. — Мне интересно. — Пролежать в обнимку всю ночь, ну и, если вас не сморит сон, разговаривать до самого утра. Что насчет вас? — Я… я тоже. Пусть не до восхода солнца, но до глубокой ночи точно они действительно болтали друг с другом о наболевшем, о накипевшем, делясь тем, чего о них никто не знал. В силу того, что встретились впервые и не были уверены, встретятся ли еще раз, утаивать что-либо не имело смысла. И как Асахи был благодарен, что по счастливой случайности препроводили в его покои именно Йошинори, а не кого-то из его товарищей! Он был с другой планеты, полностью отличался от всех воинов, которых Асахи видел, слышал, развлекал. И обнимал он столь бережно, словно не до конца верил, что ему правда так можно. И ни с кем Асахи не был так близок, как с ним в ту ночь. Ни в какое сравнение не шли хриплые низкие голоса других гостей с тем шуршанием лепестков цветущей сливы, которым говорил Йошинори. Он дал Асахи почувствовать себя значимым, увлекательным собеседником и просто живым человеком, а не товаром с биркой, облаченным в красивую ткань. Но ушел он до пробуждения Асахи, и каждый следующий день Асахи проживал в надежде увидеть его вновь. Забыть его смех, удивительные истории, чарующие глаза и даже родинку под губой уже было невозможно. Оставалось гадать, каким таким чудом черты его лица делали Йошинори одновременно серьезным, зорким воином и умилительным, невинным молодым человеком. К счастью, унывал Асахи недолго: всего через пару недель ему улыбалось то же лицо, той же до невозможности радушной улыбкой, которая лечила его душу. И Йошинори продолжил навещать его, когда получалось, приходил с новыми историями, иногда поражал ими Асахи, хотя старался обходить моменты особой жестокости, иногда восхищал его своим героизмом, отвагой и жертвенностью. Асахи не сомневался, что все рассказы правдивые. Время от времени Йошинори учил его некоторым боевым приемам, с оружием или без, чтобы он мог постоять за себя. И каждую встречу повторял, что он — самое ценное, что у него в жизни есть, а однажды поклялся в том, что придет час и он добьется, чтобы все их желания обязательно сбылись. Сказать, что Асахи корил себя за то, что Йошинори не мог остаться его единственным, значит не сказать ничего. Они не говорили об этом напрямую, да и Йошинори ни разу не разозлился, не приревновал, не окинул его неодобрительным взглядом, но все равно это гложило Асахи. В какой-то момент он не выдержал и признался в этом, расплакался, рассыпался в бесконечных извинениях, а потом долго лежал в успокаивающих объятиях и слушал заверения Йошинори в том, что самое главное — они есть друг у друга и не собираются друг друга бросать и то, в каких обстоятельствах находятся, не должно этому помешать. Ведь Йошинори волновался только о здоровье Асахи, о том, чтобы ему не сделали больнее, чем уже было, о том, чтобы не выставили за дверь под покровом ночи, если он воспользуется его наставлениями и даст отпор настырному гостю. Хотя насчет второго он бы против не был, но только если бы имел возможность тут же оказаться рядом и защитить. Как все это привело к тому, что теперь Асахи лежал в синяках и ссадинах, боялся каждого звука и продолжал верить, что ему всего лишь-то снится кошмар, было неясно. Из-за непрекращающейся дрожи он не мог уснуть, травмирующие воспоминания накатывали раз за разом, и Асахи чувствовал себя сумасшедшим, потому что до сих пор не мог дать объяснение двум борющимся Йошинори, выжил из которых только один. И ведь в покоях и правда был второй человек, о чем говорила рана на боку Йошинори. Это все не укладывалось в голове. Асахи мечтал вернуться на пару часов назад, сослаться больным и таким образом избежать всего произошедшего позже. Как после этого смотреть Йошинори в глаза? Когда фусума разъехались, в покои вошел Йошинори в сопровождении медсестры. Она помогла ему лечь и больше не задерживалась, а он остался лежать в том же положении, в котором она его покинула, и не отводил взгляда от потолка. А вот Асахи через некоторое время все же решился взглянуть на него и понял, что не только его лицо искажено маской боли как физической, так и эмоциональной: Йошинори не скрывал перед ним своих чувств. Асахи не хотел его видеть, но и не видеть тоже не хотел. Ему нужны были ответы, но если задавать вопросы уже было страшно, то получать ответы — еще и наверняка больно. Узнай он правду, сможет ли жить как раньше? А что, если он ошибся? Что, если Йошинори и в этот раз загнал его в ловушку, приведя в эту лечебницу? А Асахи — чем он думал, когда согласился поселиться в одних с ним покоях? С другой стороны, если ему суждено пострадать от его рук, то к чему оттягивать этот момент, трясясь от страха? Пусть это случится побыстрее, а уже потом можно будет подумать, как с этим жить дальше. В конце концов, Асахи слишком слаб, чтобы сопротивляться, а тем более — сбежать. Асахи закутался в одеяла с головой, перевернулся набок, но глаз не сомкнул. Как он и попросил медсестру, футоны положили у противоположных стен, так что он мог хорошо видеть, чем занимается Йошинори. А тот просто лежал с открытыми глазами, тоже в бесконечных размышлениях, тоже с ворохом вопросов, как торнадо вьющимся в голове. Его же чуть удар не хватил, когда перед глазами предстал избитый Асахи. Однако у него было то самое объяснение случившему, в котором нуждался Асахи. Вот только вряд ли тот хотел сейчас с ним говорить. Йошинори поднял глаза от уже слегка запятнанного кровью бинта на талии к белому кокону у стены напротив, и сердце сжало в стальных тисках. Должен ли он предпринять что-то? Он страшился не угадать, промахнуться, сделать еще хуже и все испортить. Но правда облегчила бы душу обоим! Йошинори сел, захотел поправить одеяло в ногах. Асахи наблюдал за ним не переставая и вдруг заметил две дорожки слез на его щеках. Прежде он не видел, чтобы Йошинори плакал, разве что от смеха, когда в звездные ночи они сидели на энгаве и дурачились, или от радости, когда спустя долгие месяцы обнимались и не могли выпустить друг друга из рук. Йошинори утер слезы, бросил взгляд на клинки в ножнах, приставленные к стене. Он попросил, чтобы все оружие — и его, и Асахи, — принесли ему, но теперь подумал, что Асахи наверняка уж чувствовал бы себя увереннее, не забери у него медсестра катану и вакидзаси. Поэтому сейчас он нетвердой рукой взял одну пару клинков, осторожно поднялся, опустился в изножье футона Асахи и положил ее там же. Поклонился, вернулся к себе, а тот по-прежнему не шевелился. Задувать фонари Йошинори не стал, прикрыл глаза, сложил руки на животе. Еле сдерживал рвущийся наружу крик. Хотелось рвать и метать оттого, как обошлись с единственным, ради кого он отдал бы жизнь, с тем, кого он мог защитить, но не успел. Казалось, будто все кончено, будто Асахи не станет слушать его объяснения и навсегда закроется от него. Все их совместные мечты канут в небытие, жизнь потеряет смысл, собьет их с пути и заставит раскаиваться и жалеть до самой смерти. Асахи боялся засыпать, боялся просыпаться: кто знает, что произойдет дальше? Но и тут не все было прозрачно, потому что в том Йошинори, который выжил и помог ему, узнавался прежний он, точь-в-точь, тот самый, который никогда не заставлял в себе сомневаться. Асахи злился: что это за чертово противоречивое чувство? За что сердце над ним так издевается, рыдает, оттого что хочет вновь затрепетать от мягкого поцелуя в макушку, но и мечется, и стонет, оттого что боится допустить ошибку? Асахи колебался: любое решение казалось необдуманным и незрелым. Но что ему было терять, что оставалось — бездействовать? Может, все вообще не так, как он думает. Может, у него были галлюцинации и там, в публичном доме, приходил кто-то другой, а вот спас именно Йошинори. Он не узнает, если не спросит сейчас, потому что утром станет еще больнее и невыносимее. И даже если ответ разобьет его мир на тысячи острых осколков, которые все окрасят в винный цвет крови, — что ж, перерезать ими вены не составит никакого труда. Асахи вылез из-под одеяла, бесшумно пересек комнату и наконец опустился на колени рядом с почти предавшимся сну Йошинори. Тот разлепил глаза, мимолетно зацепился за мысль: «Он собирается меня убить?», но не шелохнулся. Они смотрели друг на друга, израненных, смиренных перед судьбой, но о намерениях друг друга ошибались. Асахи увидел потухшие глаза Йошинори, не устоял — и слезы начали катиться вниз беспрерывным потоком. Йошинори легонько обвил его руками, прижал голову к своей груди, ткнулся носом во влажные после мытья волосы. Всхлипы Асахи разрывали ему сердце. Собственные глаза тоже замылились. Асахи дрожал и все равно не уходил, пусть каждую секунду ждал, что случится что-то кошмарное. Когда успокоился — относительно, ведь буря в голове не утихала, — они легли, и Йошинори продолжил гладить его плечо. Слышно было только глубокое дыхание Асахи, шорох ткани и потрескивание огня в фонарях. Где-то в отдалении топали медсестры, до сих пор помогающие больным. И гудели сверчки за закрытыми окнами. — Это же был не ты, правда? — глухим голосом спросил Асахи. — Он просто был на тебя похож, а я не нашел отличий? — Все намного сложнее, Асахи… — Я ничего не понимаю… Словно его могла поразить молния за этот вопрос, Йошинори опасливо спросил: — Что он с тобой сделал? — Ничего… Ты… Он не успел. Только… — Асахи закатал рукава нагадзюбана, показал синяки, приподнялся, ослабил пояс и показал еще одни синяки. Последующее молчание пугало. Наконец Йошинори собрал мысли воедино и сказал: — На город напали. Эти твари могут принимать облик любого человека, животного, насекомого и даже предмета. Ты не слышал о них, верно? Асахи не ответил. — До Эдо слишком долго доходят действительно важные вести, но, возможно, посыльных просто перебили. Там, на Юге, мы выиграли в бою, и я вернулся сегодня к ночи. Мы с товарищем сразу двинулись в юкаку. В букэясики тоже не знали, что в город ворвались. Видимо, они решили действовать незаметно, навести ужас, а потом закатить пышный пир. На входе нас встретили… — Йошинори осекся: нужно было подобрать более деликатное описание тому, что они увидели, но такого не нашлось. — В общем, почти никого в живых не осталось. Мы двигались осторожно, прислушивались к звукам за фусума, устранили несколько подобных… существ, но это заняло кучу времени, а я все не мог найти тебя, и наконец… Я не знал, сколько еще их осталось. Когда мы только шли туда, город уже казался вымершим, поэтому нам нужно было срочно его покидать. За последние месяцы, пока отсутствовал Йошинори, Асахи слышал что-то о коварных существах, то ли магических, то ли мутировавших, от самураев, но поскольку и они не до конца верили в то, с чем столкнулись, то и у Асахи не было никаких оснований им верить, тем более что он ждал возвращения Йошинори, чтобы дознаться правды у него. И вот — все теперь вскрылось. Угроза исходила уже не только от вражеских захватчиков территории их страны, но и от этих существ таинственного происхождения. Уже ни в ком и ни в чем нельзя было быть уверенным. Непонятно, как поступить дальше, как с этим бороться, как вернуть мирное небо над головой. А бежать некуда. — То есть, — голос Асахи дрогнул, — это был не ты, да? — Я лучше вспорю себе живот, чем как-либо тебе наврежу, — с твердостью ответил Йошинори. — Думаю, они готовились к этому дню, чтобы все прошло без сучка без задоринки, ведь рядом наш самурайский квартал с двумя сотнями воинов. И за нами с тобой, получается, тоже наблюдали. — Он вздохнул, проглотил вязкий ком в горле. — Может, сходить в храм? Помолиться за то, что мы вернулись именно сегодня, ни часом позже. Ведь мы застали этих тварей врасплох своим прибытием — не только мы с товарищем, но и все остальные. — Да. Наверное, так в жизни мне еще не везло. Йошинори захотел подняться, поэтому Асахи пришлось убрать голову с его груди. Несмотря на лишь слегка утихшую боль ранения, он склонился до самой земли и произнес: — Прости меня. Прости, Асахи, прости, что не пришел раньше, не успел это все предотвратить, прости, что тебе пришлось такое пережить, прости, что теперь в твоих воспоминаниях… Он замолчал, едва ладони Асахи прикоснулись к щекам. Поднял голову, но понять его взгляд не смог. — Тебе не противно?.. — Вроде нет, — честно, но задумчиво ответил Асахи. — Я верю тебе. Мне же ничего больше не остается. — Я могу попросить раздельные комнаты, если они есть. — Не надо. Я хочу быть с тобой. «Даже если мое доверие обернется для меня кошмаром», — подумал Асахи. Сомнения Йошинори не покидали, и он явно был в недоумении от его отказа. — Эти существа, — вспомнил он, — я слышал, что они могут копировать только облик, но не мысли, не характер, не мимику, манеру говорить. Неужели это неправда? — Правда, — по некотором размышлении ответил Асахи. — Поэтому я и заподозрил что-то неладное с самого начала. Ты меня так не называешь, как это сделал он. И говоришь не так прямолинейно. И ты… ты же никогда бы не… — …Не взял бы тебя силой. Разумеется нет. Да кто я вообще такой, чтобы тебя к чему-то принуждать, Асахи? Я хочу, чтобы ты чувствовал себя со мной свободно и вне опасности, и готов все ради этого сделать. Щеки Асахи залил румянец, только вот сквозь раны и ушибы его видно не было. С робким взглядом в пол и скромно сцепленными в замок руками он стал похож на себя несколько лет назад. Осознание того, сколько времени он провел в той тюрьме, в которой лишь волею судьбы не погиб этой ночью, вмиг разозлило Йошинори, но и подкинуло одну потрясающую идею. Йошинори лег обратно из-за раны, ноющая боль которой усилилась, приобнял Асахи, уместившегося под боком, и решительно произнес: — Ты туда не вернешься. Даже если юкаку возобновит работу. Завтра я спрошу, смогут ли тебя взять сюда. Конечно же, если ты сам захочешь остаться. — Но я ничего не умею, не знаю и не понимаю, Йоши… — Им очень не хватает рабочих рук. Тебя обучат, без этого никак. — А ты? Ты что, опять меня покинешь? Йошинори посмеялся, скорчился от боли, но быстро вернул на лицо улыбку. — Точно не сейчас. Но через неделю или полторы я должен буду вернуться туда, к своим, выяснить, как действовать дальше. — А если даймё мертв? — Стану ронином. — К Йошинори обратилась пара удивленных глаз. — Мы сможем устроить нашу с тобой жизнь, как и хотели, и при этом я по-прежнему буду способен воевать. Зачем мне искать другого даймё? Я должен быть рядом с тобой. Но главное — ты будешь в безопасности и будешь сам распоряжаться своей жизнью. — А как же ваш род? Твой отец — не будет ли он в бешенстве? — В последний раз я видел свою семью двадцать лет назад. И я хочу кое в чем признаться, Асахи. Только тебе и никому больше. Йошинори снова приподнялся, теперь уже находился в положении полулежа, чтобы смотреть Асахи в глаза. «День шокирующих новостей» — вот так нужно было его назвать. — Мне стыдно признаваться, но кажется, у меня совсем нет чувства долга, которое должно быть у самурая. Ни перед даймё, ни перед семьей. Я не предан ни тому, ни другому, и вообще мысль о том, что я что-то им должен просто потому, что родился в семье самураев, мне противна. Я не хочу умирать за своего «господина», — презрительно фыркнул Йошинори. — И очевидно, никакого наследника у меня не будет. Впервые за последнее время Асахи улыбнулся. А потом забеспокоился: — А может, это плохо? Стране нужны воины. — Они ей испокон веков нужны, с нее не убудет. — С минуту Йошинори молчал. — Так и что ты думаешь? — Да ничего особенного… Разве это что-то изменило? — Нет, просто… Самураи — это ведь добросовестные, верные, самоотверженные, благородные воины, у нас есть бусидо, а я, получается, не совсем-то ему и следую… Это унизительно? Я предаю свою страну? Асахи крепко задумался. — Во всяком случае, я бы тоже не хотел, чтобы ты погиб ради того, кому важно только количество армии. Буду честен, я вообще сомневаюсь в адекватности этого вашего морального кодекса. Слишком много требований, а нарушишь — будешь должен совершить сэппуку. — За малейший проступок, — кивнул в подтверждение Йошинори, и опять с его губ сорвался вздох. — На меня как будто кандалы навесили и не снимают уже двадцать лет. Асахи снова прильнул к нему, прижался щекой к его плечу. — Не волнуйся. В моих глазах ты никогда не упадешь, — вырвалось у него бездумно. Он вдруг распахнул глаза, поняв, что сморозил. Неужто мозг вытеснил события прошедших часов? Асахи ведь еще допускал то, что его до сих пор обманывают. Как же он так опрометчиво разбрасывается словами? — Прости, Асахи… — поникло промолвил Йошинори. — Мне стоило давным-давно решиться сойти с этого пути, вызволить тебя из той тюрьмы и начать новую жизнь. Я просто не представляю, как я мог закрывать на твои страдания глаза, надеяться, что да, когда-нибудь у нас получится все изменить и зажить счастливо, и даже пальцем для этого не шевельнуть. — Перестань, я не хочу, чтобы ты себя винил. Единственные, кто этого достоин, — это мои родители. Вот их я действительно никогда не прощу. Надеюсь, нам и не суждено никогда встретиться. Они долго молчали, глядя в потолок. В коридорах наступила гробовая тишина. Асахи не без удивления осознал, что перестал обращать внимания на боль в теле и чувствует себя рядом с Йошинори более чем комфортно. Тем не менее ему необходимо было убедиться в том, что это тот самый Йошинори, раз и навсегда. — Значит, эти существа копируют только внешний облик? — уточнил он. — Они могут раздобыть информацию о прошлом человека, попытаться скопировать мимику и прочее, но не до идеала. По крайней мере, я не знаю ни об одном случае, говорящем об обратном. — Тогда у меня есть вопрос. — Да? Сердца обоих застучали быстрее. Асахи даже побоялся взглянуть Йошинори в глаза — так и продолжил пялиться в потолок, только напрягся и проверил, сможет ли дотянуться до оружия если вдруг что: оно было прислонено к стене с его стороны. — Как звали твоего первого и единственного друга? Йошинори задержал дыхание. — Харуто, — выдохнул он затем. — Ватанабэ Харуто. Асахи оперся на локоть и с несколько долгих секунд пристально всматривался в ясные глаза Йошинори. Потом дотронулся до его сухих губ своими и лег обратно. Ответ был верным.