Освобождëнный

      Непонятный, чуждый ему всеобъëмлющий страх захватывает его. Дрожь пронзает конечности, не позволяя сбежать; вынуждает смотреть страху в глаза; хочется уткнуться в подушку или в угол комнаты, спрятаться от всего; от навязчивых мыслей и тяжести правдивой ноши перед друзьями.       Кто он, зачем ему скрываться?       Откуда-то сверху начинает капать, постепенно заливать туманное пространство.       Но в этом мирке нет углов или подушек; вместо них грязный скрипучий песок под ногами и затхлый воздух.       Вокруг – липкая вода; одно прикосновение, и кажется, что затянет неимоверно и не будет спасения. Суоу сидит неловко, подтянув колени и растерянно оглядывается. Кошмар не визуальный, не живописный; внутренний, борющийся, наподобие разделанной подвешенной туши, с раскрытым брюхом и выкатывающимися из него кишками. Его фигурально разрывает изнутри из-за противоречий; сколько этот груз можно таскать на своих плечах? Ему хочется человеческого открыться, признаться,       сдаться.       Небо плачет этой самой водой, которая способна отравить; местами она насыщается красным, походя на разводы крови. Хаято прикусывает губу, ощутив вкус собственной, но он по-прежнему здесь, в этом непонятном месте.       Вдали горизонта танцует тьма – за ней совсем ничего не видно. А есть здесь, кроме него, ещё кто-нибудь? И если да, то как долго ему плыть до спасения?       Суоу, осторожно выглянув из-за рук и приподнявшись на коленях, настороженно оценивает воду. Отражения в ней практически не появляются, вместо собственного чуть размытого лица он наблюдает бежево-серое пятно. Как у больного, ожидающегося своей кончины пациента.       Опасно мутная жидкость, Хаято даже не хочет знать, что это, но на пробу опускает носок обуви. Она со скользким звуком проникает в жидкость, захватывает частички крови, и Суоу быстро вытаскивает ногу, почувствовав лёгкую тягу туда, в смертельную глубину. А насколько там глубоко?       Но главный вопрос ещё открыт – где же он?       Кровавая картинка окружения совсем не обнадёживает. Хаято пробует кричать, но все звуки мгновенно поглощаются; кажется, что дышать становится труднее, словно воздух наполнен копотью и гарью. Горит, что-то беспощадно горит. Суоу пытается понять, откуда идёт дым, но чёрное небо и без того тëмное, что по нему трудно что-либо определить.       И звёзд тоже нет. Как добраться домой?       Вот бы его кто-нибудь вытащил.       Беспомощно прижав колени к груди, Суоу их обнимает и прячет лицо в испачканных пылью брюках. Холод, которого на самом деле нет, пронизывает все мышцы; его нещадно лихорадит. Кто-нибудь, спасите.       Плеск – звучащий сумбурно громко –доносится непонятно с какой стороны. Хаято дëргается, с надеждой озираясь,– здесь кто-то есть? – и всматривается в непроглядную даль.       Из тумана выплывает что-то относительно небольшое, постепенно приближающееся; света в этом аду нет, ярким пятном является чья-то пролитая кровь (его руками). Прищурившись, Суоу улавливает очертания лодки, а также человека, сидящего в ней.       И из груди вырывается облегчение.       — Сакура-кун...       Лодка расчëсывает небольшой берег, где сидит Хаято; Харука, перехватив весло одной рукой, другую протягивает и ждёт, внимательно оглядывая потерянного, неверящего в своё спасение Суоу.       Сакура начинает непонятно, строго, почти предупреждающе:       — Я догадывался, что ты человек скрытный – постоянно взваливаешь на себя непосильную ношу; несмотря на знания и неповторимый опыт, остаёшься уязвимым, прямо как сейчас, — Хаято поджимает губы, боясь принять предложенную помощь. Сейчас Сакура, узнав о его прошлом, разочаруется в нём, отвернётся и больше никогда не станет частью его жизни. Суоу страшно, поистине становится страшно. — Постоянно чему-то меня учишь, подбираешь правильные слова, но сам страшишься кому-либо верить.       А со свисающего мрачного потолка: кап-кап-кап.       — Я не тороплю – ты можешь мне довериться. Когда придëт время и ты будешь готов, обязательно скажи мне, и я непременно разделю эту ношу.       Тебе полегчает, — чувствует Суоу искрящими белыми мыслями, как Сакура пытается подобраться к его сердцу.       — Делай маленькие шаги и, надеюсь, ты научишься полагаться на других, — повторяет его высказывание Харука с расцветающей тëплой улыбкой, ради которой строятся и разрушаются государства, борясь за священную красоту. — Страх – самая ужасная болезнь на земле.       Хаято ещё немного колеблется – Сакура ведь не ругает его? Всё значит хорошо? Собравшись с духом, Суоу всё-таки обхватывает чужую ладонь – она по-странному холодная, хотя, возможно, это потому, что он сам замёрз – и позволяет подтянуть на лодку. Она стонуще покачивается на вязкости, создавая вокруг медленные ускользающие круги, исчезающих в нефтевой тьме. Оказавшись на лодке, Хаято ощущает неимоверную слабость, сразу уваливаясь на заднюю скамью и запрокинув голову. Он смотрит наверх и не наблюдает изменений; быть может ему только немного полегчало. Совсем немного, и он может на вдох делать чаще.       Он с друзьями всегда был рядом, но никогда – открыто близким. Может ли он считаться их другом?       Харука, схватив весло обеими руками, осторожно отталкивается от берега и управляется неспешно, будто давая Хаято возможность подумать, сойти с лодки или позволить увести от печали; разобраться в себе; время на довериться.       Это лучше, чем принуждать задыхаться в собственной недосказанности.       И Хаято робко, сломленно выдаёт информацию о себе; о жгучем, предательском чернильном изображении на коже; об утерянном глазе; о нездоровых отношениях с едой, о невероятной способности сражаться и о маниакальной тяге к китайской культуре. Суоу не видит лица товарища, стоящего к нему спиной, но чувствует, как тот постепенно принимает это. И не отворачивается от него.       Его грудь мгновенно окутывает душевный штиль, небесный потолок постепенно начинает светлеть, а бесконечно держащаяся на руках кровь убитых смываться.