Целая вечность

Солнце нещадно палило в лицо, и Гён Сок с досадой осознал, что сразу не догадался сесть к нему спиной. Яркий свет бил по глазам, усугубляя и без того плачевную ситуацию: штрихи выходили неровными, мазки — грязными, анатомия явно «хромала», да ещё и бумага предательски скатывалась. — Господин, можно взглянуть? Девушка в солнечно-желтом платье смотрела на Гён Сока с живым любопытством. А Гён Сок в ответ лишь растерянно улыбнулся, с сожалением понимая, что портрет получился весьма посредственным. Во всяком случае, с точки зрения художника. Но, видимо, обывателям такой результат вполне приходился по душе, потому что миловидная кореянка, которую он старательно вырисовывал уже целый час, поражённо выдохнула: — Это… это восхитительно! — её тонкие руки сложились в некое подобие замка на груди. — У вас талант! Талант? Или, скорее, половина детства, проведенная в душной художественной школе. Нет, Гён Сок любил рисовать, иначе не смог бы посвящать себя нелюбимому делу — просто не хватило бы усидчивости. Однако сейчас усталость брала верх: спина затекла, а сидеть на твердой скамье становилось физически некомфортно. — Главное, что вам понравилось, — уклончиво ответил он с дружелюбной улыбкой. Пока девушка доставала из бежевой сумочки энное количество вон за услугу, Гён Сок лихорадочно прикидывал в уме, успеет ли он нарисовать ещё кого-то, прежде чем нужно будет забирать На Ён из детского сада. Сегодня планировалось пораньше, у них ещё прием у врача. Потом нужно заехать в магазин за продуктами — молоко закончилось, да и дочка просила кимбап. Ах да, и закинуть стирку, и не забыть заехать в ателье, подшить брюки… Погружённый в мысленный список дел, Гён Сок не заметил, как девушка уже скрылась в глубине парка, растворившись среди громкой музыки, шумных аттракционов и толпы людей. Гён Сок снова скривился от яркого солнца, от этой слепящей желтой точки в безоблачном голубом небе. Ему казалось, что если он не пересядет, наконец, с солнечной стороны на скамейку напротив, то рискует получить солнечный ожог лица. А ожог лица — это лишние морщины, а лишние морщины — риск остаться отцом-одиночкой до конца своих дней. С усилием прервав цепочку самобичевания, Гён Сок, наконец, поднялся со скамейки, неспешно собирая художественные принадлежности в руки. Дотащит, тут всего-то пара метров. И пусть мольберт закрывал обзор на дорогу, а руки, державшие кисти, карандаши и баночку с краской, предательски дрожали. Ничего страшного, что он совершенно не видел, куда идёт. Шаг за шагом к цели. Вот она, скамейка. Уже так близко. Уже так… И — бам! Ну, конечно же, он во что-то врезался. И, судя по растерянному писку, не во что-то, а в кого-то. Зажмурившись, он с досадой зашипел проклятья в свой адрес. — Простите, простите меня! — чудом вся его художественная амуниция осталась в руках. — Я просто… я… Кроме баночки с краской. Ох, ну разумеется, иначе и быть не могло. Еще и прямо на женщину, с которой и произошло это нелепое столкновение. Как там говорят? Закон подлости в действии? — Я не хотел… — бормотал он, склоняя голову в бесконечных извинениях. — Я… И осекся, поняв, что все шансы произвести хоть какое-то хорошее впечатление безвозвратно упущены. Его жертва — высокая дама, да ещё и в белой блузке, стояла к нему полубоком, безуспешно пытаясь оттереть голубые кляксы салфеткой. Хуже всего было то, что Гён Сок даже не мог сейчас разглядеть выражение её лица, скрытое за длинными черными волосами. И ведь даже не скандалила. От этого становилось ещё более неловко. — У вас есть во что переодеться? Я отстираю, — мужчина не сдавался, его голова то и дело склонялась в извинительном жесте. — Или давайте я верну вам деньги… — Всё в порядке, — тихо и отрывисто бросила она. Она… Голос… Что-то короткой пульсацией отозвалось у Гён Сока в груди. И когда незнакомка повернула к нему лицо, мир на секунду померк и расплылся. Это лицо невозможно было забыть, увидев однажды. И дело даже не в его нетипичности, а в его обладательнице. В контексте, в котором эти карие глаза врезались Гён Соку в память. Дело в том, что они сейчас должны были быть давно и навечно закрыты. Как считал он. А сейчас вот она перед ним, живая. Стоит, перепачканная его краской, и смотрит с каким-то неопределенным выражением, в котором читается непроглядный ужас, даже какой-то животный страх. В глазах Гён Сока потемнело, к горлу подступила тошнота, виски болезненно сдавило. Его ощутимо трясло, до озноба. Он потерял дар речи. Ноги стали ватными. Оцепенение сковало его, не было сил пошевелиться, даже выдавить из себя хоть слово. — Вы… — Хён Джу первой нарушила молчание, её голос дрожал, словно от ледяного холода. — Вы н-не были… Вы не участвовали в… в играх? Она всё ещё надеялась, что обозналась. Или что просто сошла с ума, что угодно, лишь бы опровергнуть ту тьму, в которой она провела изнурительный год. Гён Сок несколько мгновений собирался с силами, чтобы ответить, чтобы сделать это внятно, но сумел прошептать лишь нечленораздельное: — Я… Я да… — Значит, вы не… — Я нет, но… Вы… Оба говорили обрывочно, торопливо, сквозь пелену обуявшего их шока. Гён Сок упустил момент, когда расслабился, и всё, что он держал, рухнуло на землю, а его собственные руки безвольно повисли вдоль тела. Она жива. Кто-то, кроме него, жив. Минувший год для Гён Сока был наполнен бесконечной борьбой. В первую очередь — борьбой за хрупкое здоровье маленькой На Ён. За ней следовала неустанная борьба с самим собой, со своими демонами, со своими кошмарами. Ещё бы, когда ты единственный из всей толпы остаешься жив после бесчеловечных и ужасных игр, совесть терзает тебя день ото дня, высасывая все соки. Даже если ты не получил ни единой копейки, тебе все равно плохо. Тебе страшно. Тебе до чёртиков стыдно, и ты ничего, абсолютно ничего не можешь с этим поделать. В голове тысяча сценариев, как можно было поступить иначе, остановить, прервать, спасти. Миллионы мыслей о том, что были люди, куда менее достойные смерти, чем он. Всё верно. Там, где заканчивается фаза «весь кошмар позади», начинается настоящий ад. Его величество, синдром выжившего. То, что грызло Гён Сока весь этот год. То, что он подавлял в себе в самых неизведанных глубинах, потому что должен был быть сильным ради своей бедной На Ён. Навязчивое чувство ответственности, попытки найти себе оправдание. Ты не убивал их. И, к тому же, была спасена не только твоя жизнь, но и жизнь твоего маленького человечка, славного невинного ангелочка. Иногда Гён Сок бил себя по щекам. Да, На Ён не заслужила остаться круглой сиротой. Она больна, тяжело больна, она бы зачахла, если бы Гён Сок там погиб. Но каждый раз во сне эта кровь, эти лица, эти душераздирающие крики, и всё начиналось сначала. Вина, вина, вина. — Так выходит… Вы п-победили в играх? Гён Сок запнулся. Он ждал ответа, но получил его, увидев всё тот же испуганный взгляд, который теперь ещё и стремительно наполнялся безграничной мукой. Хён Джу была белее смерти. Она так и не смогла ничего ответить, прежде чем пошатнуться и издать тихий стон. Тогда Гён Сок вдруг опомнился и подхватил её под локоть, напрочь забыв о рабочих принадлежностях, валявшихся у него в ногах. — Тише, тише, — стараясь говорить как можно мягче и тише, он помог Хён Джу присесть на скамейку. У той были стеклянные глаза. Она лишь едва заметно мотала головой, запоздало отвечая на вопрос бывшего соигрока. Нет, она не победила в играх. Она здесь по другой причине. Три ножевых ранения в спину и ещё одно — в бедро. Возможно, это и удивительно, но с Хён Джу случалось и хуже. Её тело повидало многое, и в основном это были побои, порой чудовищные. И пули, иногда не в единственном числе. Но, несмотря ни на что, сознание, за которое она цеплялась изо всех сил, ускользнуло, как песок сквозь пальцы. Она даже не успела закрыть глаза. И вот она уже лежит на полу, в чертовой синей комнате с гротескно-детскими рыбками. Будто на дне морском. Она и согласилась на авантюру с визиткой, чтобы вырваться со дна, однако вновь оказалась здесь. Даже без шанса посмотреть в глаза своему убийце. Морщинистые руки старушки трогают её взмокшие волосы, молодая мама всхлипывает, прижимая к измученному телу крошечный свёрток, но Хён Джу этого уже не видит. Не чувствует. И уже никогда не узнает, живы они или нет. И даже если она ещё дышит, её судьба предрешена. Сейчас её положат в гроб, украшенный розовым бантиком и кровавым крестом, закинут на операционный стол, выпотрошат, как падаль, а пустую оболочку поглотит пламя печи. — Он там с концами подох, или ещё тепленький? Блеск золотой маски отбрасывал хищные блики, голос охрип от лени и табака, пока рука сжимала бокал с игристым. Фронтмен смотрел сквозь непроницаемую чёрную маску. Лица не было видно, и сейчас это было к лучшему. — Игрок 120 выбыл, — в констатации ни единой эмоции. — Тело будет ликвидировано. — Как жестокосердно, — VIP развалился в кресле поудобнее, его голос шипел, словно у пресмыкающегося. — И даже не дадите мне возможности оплакать моё невыносимое горе? Слева донёсся пьяный смешок. — Конченый извращенец. — Кто бы говорил. — Ну, это не я поставил яхту на бабу со членом, — пожал плечами другой VIP, затягиваясь сигаретой. — Я вообще не понимаю, на что ты надеялся. — Не знаю, — среди богачей была и девушка, облачённая в шелковый бархатный халат. — Я и сама чуть было не передумала. Она и вправду была хороша. Атмосфера в зале была пропитана запахом пота, смешанным с дорогим одеколоном, алкоголем и гнилой непринуждённостью, хотя господа только-только вернулись с охоты и вальяжно расселись перед экранами. И у кого-то всё сразу пошло не по плану. Сукин сын MG Coin. — Вы забудете, что у него между ног, когда увидите его сиськи, — в злом смехе обнажились грязные зубы. — Но, держу пари, елда у него и вправду приличная. Дым тонкой струёй поднимался к потолку, и вот гроб с телом 120 резко меняет курс, потому что концентрация мерзости уже давно пробила потолок. Потому что у деньги имеющих есть право. А право имеющим дозволено всё. — Ещё живая… — смердит ей в лицо сиплый шёпот. После того, как обмякшее тело Хён Джу взвалили на чистую мягкую кровать. Прохладные белые простыни за считанные мгновения запятнались кровью, но VIP уже знал, что предстоящее веселье будет грязным. — Люблю с начинкой, — тихо пробормотал он, вторя собственным мыслям. Кусок мяса под ним тихо и часто дышал. VIP сразу понял, что 120-я непроста. Не помереть сразу с такими ранами — это впечатляло, и возбуждало ещё сильнее. Он жалел, что не потребовал принести её сразу голой, потому что толстые пальцы никак не могли расстегнуть молнию олимпийки. Это экзотика, а экзотика его манила. Плевать, мертва шлюха или нет, ведь он мечтал трахнуть её ещё с самой первой игры. Вялый, ядовитый хохот вырвался из его груди, когда рука нащупала то самое хвалёное достоинство в брюках. — Попалась, сучка… Он рухнул на Хён Джу всей своей потной безразмерной тушей. Будь она в сознании, непременно взвыла бы от боли. Совсем рядом, в сантиметре от её лица. Досадно, что её глаза теперь навсегда закрыты. Ему было искренне жаль, что он не услышит её криков, стонов боли и мольбы о пощаде. — Надеюсь, мы управимся до тех пор, пока ты не сдохнешь. Но он не успел даже вскрикнуть, когда 120-я резко открыла глаза и сомкнула свои руки прямо на его толстой шее. Рывок — и она сверху. Её лицо было почти смертельно бледным, его — багровым. Её глаза смотрели сквозь мутную пелену, его — грозились выкатиться из орбит. Он отчаянно размахивал руками в воздухе, пытаясь сбросить её, сдавленно хрипел, губы синели, тело билось в конвульсиях. Хён Джу бы пощадила. Простой гипоксии было бы достаточно, но не в этот раз. Под её пальцами послышался приглушенный хруст. Дальше вместо воспоминаний — сплошной густой туман, субстанция чего-то нездорового. Она помнила только, как пыталась перевязать себя его мокрым халатом и наволочкой. Помнила, как темнело в глазах, пока она ползла по вентиляции. Тело балансировало на грани смерти, двигаясь на одном только адреналине, который шкалил в крови, попеременно с горем и всепоглощающей яростью. Помнила небо, помнила воду, мутную и холодную. И вроде как она стреляла в кого-то. А кто помог, кто спас — не помнила. Зато весь последующий год намертво въелся ей под корку. Около полугода ушло только на физическое восстановление. Психологического так до сих пор и не произошло. Хён Джу повидала многое, но прежде не думала, что столкнётся с чем-то таким, от чего её будет трясти даже спустя столько времени. Всё усугублялось тем, что никто, кроме неё, не выжил. Она знала это, она искала, она надеялась, она пыталась выйти на контакт. «Пропал без вести. Пропала без вести. Пропал без вести. Без вести, без вести, без вести…» — Выпей. Тяжело дыша, Хён Джу подняла взгляд на Гён Сока. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он протягивает ей стакан воды. Собственные руки трясло в неистовом треморе. — Спасибо… Несколько капель оказались на рубашке, но её всё равно уже не спасти от этой въедливой синей краски. Гён Сок видел, что Хён Джу пытается прийти в себя. Видел это по её губам, сжатым в тонкую нить, по нарочито медленному дыханию. Тысячи вопросов крутились у него в голове, но он понимал, что она сейчас не в состоянии ответить ни на один. И дело не в том, что она стала слабой. Даже Гён Соку сейчас тяжело. — Меня кто-то спас, — тем не менее, он начал первым. — Тогда, в перестрелке, я… я должен был погибнуть, я знаю. Но кто-то из солдат помог мне выбраться с острова. Теперь Хён Джу смотрела на него несколько более осмысленно, словно начинала понимать. — И я не знаю, кто это был. Не знаю, зачем. Я правда не знаю… Хён Джу услышала в его голосе толику незаслуженной вины и обрела, наконец, подобие самообладания. — Значит, вы были нужны кому-то живым? — она попыталась говорить громче, но в голосе всё равно сквозила мелкая дрожь. — Возможно, это был кто-то из ваших знакомых? Гён Сок коротко вздохнул и поднялся. — Я думаю об этом каждый день. Мрачная пауза повисла в воздухе минутой молчания. За каждого, чья кровь была пролита там. За каждого, кто теперь наблюдал за ними сверху. Гён Сок смотрел на Хён Джу. Она практически не изменилась, только немного похудела, и волосы отросли. Они спадали волнами на дрожащие плечи, а удлинённая чёлка прикрывала покрасневшие глаза. Вопрос на языке крутился невыносимой пластинкой. — А как вы выбрались? И Гён Сок почти сразу пожалел, что спросил. Хён Джу пробормотала что-то очень тихое, в чём смутно угадывалось «Я не помню», прежде чем подняться и поспешно удалиться в неизвестном направлении. Гён Сок смотрел ей вслед с приоткрытым ртом. А в душе смешалось нечто, напоминающее трепет и прохладный сквозняк. «Папа, ты сегодня какой-то грустный», — непременно услышит он от На Ён сегодняшним вечером. Со временем Гён Сок узнает, как именно она выбралась, но лучше бы он этого не знал. Он также узнает, что Хён Джу боится ночей, потому что ей страшно снова проснуться в том пропахшем усталостью, отчаянием и страхом общежитии. Узнает, что ей хочется вырвать себе все волосы за то, что она посмела дважды нажать эту чертову синюю кнопку. Что посчитала себя вправе поставить чьи-то жизни под удар, чтобы она, одна-единственная, стала счастливой. И уехала в этот проклятый Таиланд, гори он синим пламенем. Что не успела затащить Ён Ми в комнату, что Ён Ми вообще оказалась в таком положении. Что из-за неё не смогла выбраться на свободу беременная Джун Хи, что из-за её эгоистичного, мразотного выбора умерла достойная всего самого лучшего госпожа Гым Джа. Что не принесла проклятые обоймы. Что застыла в дверях, как идиотка, позволив неизвестному убийце зарезать и её, и 222 с 149. И ещё вагон и маленькая тележка этих нескончаемых «что», которые Гён Соку было до сердечной боли тяжело слушать, прижимая Хён Джу к себе в темноте засаленной крохотной кухни. В эти моменты она была такой уязвимой, такой раздавленной, такой настоящей. И очень сломанной, казалось, безвозвратно. Гён Сок знал, что Хён Джу найдёт в себе силы собрать себя по кусочкам. Ведь именно на неё Гён Сок смотрел с нескрываемым восхищением. Именно её голос он жадно слушал, впитывая каждое слово, и не только потому, что ему надо было узнать, как использовать автомат. Она сильная. Невероятно сильная. Но нельзя сказать, что Гён Соку не льстит то, что Хён Джу сейчас такая слабая в его крепких объятиях. — Ты выжил… Ра… Ради дочки… — выдыхает она сквозь потоки слёз. — А я не знаю… Не знаю, почему я спаслась… Ей хотелось отмотать время назад, покориться судьбе и заслуженно умереть. А лучше ещё дальше, и вообще не ходить на эти проклятые игры. Нашла бы она способ закончить свой переход, нашла бы она деньги на квартплату. Это всё того не стоило. Нет. Возможно, она и остаётся жива по сей день, потому что достойна всех этих мучений. Она благодарна Гён Соку за то, что он принял её. Что он рядом. Что не повторяет это набившее оскомину «всё будет хорошо». Она благодарна, что хоть кто-то рядом. Хотя и совершенно не заслуживает всего этого. Когда Гён Сок мягко отстраняется, Хён Джу видит, что в его глазах стоит влага. Он судорожно выдыхает, стирая соль с её лица большим пальцем. Несколько мгновений он что-то читает в её глазах, прежде чем начать сгребать вываленные на стол горы таблеток обратно в банку. — Пусть пока побудут у меня. Хён Джу уже немного успокаивается, когда видит, как Гён Сок засовывает баночку себе в карман. — Но я не могу без них уснуть, — негромко возражает она. — Буду давать тебе по одной. Он возится с ней, как с большим ребёнком. Хён Джу мокро шмыгает носом и опускает голову, пытаясь скрыть лицо за чёрными волосами. Уши начинают гореть. Чёрт знает, что принесло Гён Сока сюда, к ней, среди ночи, — она до сих пор не спросила. — Глупая, — шепчет Гён Сок, медленно качая головой. Ведь это уже второй раз, когда Гён Сок спасает Хён Джу. Первый раз — на «Третьем лишнем», вытащив её из самоуничтожительного ступора, а второй — сейчас, когда успел помешать ей уснуть вечным сном. И именно сегодня, словно по велению судьбы, она забыла запереть дверь. — Сколько ты успела выпить? — Нисколько. Надломленность и ветерок сожаления в её голосе заставляют Гён Сока тут же поверить Хён Джу, хотя его до сих пор трясло. — А где На Ён? Действительно ли это то, что её сейчас интересует? — На Ён в гостях у бабушки, — Гён Сок медленно садится на скрипучий стул напротив. — Уже третьи сутки. — А как она себя чувствует? — Хён Джу, — Гён Сок придвигается ближе и переплетает свои мозолистые пальцы с её длинными и тонкими. Он шумно сглатывает, набираясь решимости. — Пообещай мне… Что ты больше никогда… — Я обещаю, — сипло перебивает она, опуская взгляд на собственные колени. — Прости меня. Из лёгких Гён Сока вырывается вздох. Он снова заключает Хён Джу в объятия. Зарывается носом в её непривычно спутанные локоны. Пахнет дождём и почему-то виноградом. — Я, наверное… — Гён Сок чувствует, как Хён Джу дрогнула в шепчущем смешке. — Сейчас такая растрёпа… Она неспешно отвечает Гён Соку на объятие. — Выгляжу как… — Как чучундра, — заканчивает за неё Гён Сок, и Хён Джу не видит, как уголки его рта расползаются в улыбке. Но Гён Сок слышит, как его чучундра смеётся в ответ. Пусть тихо, пусть с привкусом горечи, но смеётся, и это уже, между прочим, кое-что. Двести нарисованных портретов Хён Джу спустя, в семь утра, жарящим летним днём, сонный Гён Сок расчёсывал отросшие волосы На Ён. — Не хочу в садик! — упиралась малышка, надувая и без того кругленькие щёчки. Гён Сок тяжело вздохнул. Он тоже не горел желанием сегодня участвовать в этой гонке до метро, но деваться, к сожалению, было некуда. Надо работать. Натуры не ждали, спешили оказаться на холсте, а кошельку не помешали бы пара тысяч лишних вон. — На Ён, ну не дёргайся ты, — голос Гён Сока звучал умоляюще, когда девочка начинала упрямо крутить головой. — Я же стараюсь ровно сделать! — Ты больно делаешь! — возразила дочка. — А что я могу поделать, если у тебя тут всё спутано? — Гён Сок попытался угрожающе нахмурить брови, но безуспешно. — А ведь просил тебя не ложиться спать с мокрой головой… Но На Ён уже не интересовала эта полемика. Вздёрнутый носик улавливал нотки в воздухе, а затем характерно морщился. — Фу-у! — протянула девочка. — Опять каша? — Что папка успел, то папка и приготовил, — отрезал Гён Сок, заканчивая, наконец, колдовать над хвостиками дочери. — Всё. Давай надевай платье, нам ещё нужно доехать, и… Звонок в дверь прервал его на полуслове. На Ён сидела на диване, болтая ножками, и с интересом наблюдала, как Гён Сок вдруг подрывается и наспех застёгивает свою неизменную клетчатую рубашку. Как судорожно мечется, подбегает к зеркалу, проводит ладонью по волосам, пытаясь придать им подобие порядка. — Папа, она сейчас не дождётся и уйдёт. Гён Сок бросил на На Ён взгляд, исполненный напускной суровости, прежде чем сунуть босые ноги в тапки и, наконец, проследовать в их незамысловатую прихожую. Щелчок в замочной скважине. А на пороге — она. Вероятно, привезла ключи, которые Гён Сок позавчера оставил у неё в спальне, когда едва не проспал работу. Волосы у Хён Джу сегодня немного завиты плойкой на кончиках, а губы, слегка изогнутые в улыбке, подкрашены розовым блеском. Сам Гён Сок спешно вытирает рот рукавом, не будучи уверенным, что до конца смыл зубную пасту. — Привет. Её мягкий голос. Хён Джу снова стоит, сложив руки на животе, как всегда делает, когда немного неловко. Даже несмотря на то, что сейчас она неотразима. Как и её свободное длинное кремовое платье. — Здравствуй. И вот Гён Сок снова звучит как влюблённый придурок, хотя уже измучил собственные голосовые связки в попытках звучать брутальнее, чем он есть. Хён Джу набирает в грудь воздуха, чтобы ответить что-то ещё, но Гён Сок слышит за спиной топот маленьких ножек. — Хён Джу! На Ён кидается на Хён Джу с объятиями, и вот у Гён Сока есть маленькая передышка, чтобы поправить задравшуюся штанину, о которой он совсем забыл. — На Ё-ён… — тянет Хён Джу, одаривая малышку самой что ни на есть лучезарной улыбкой. — Как ты? Это папа тебе сделал такую красивую причёску? На Ён отстраняется, трогает свои милые хвостики, прежде чем повернуться к отцу и показать ему язык. — Я не хочу идти в садик, а папа заставляет! Гён Сок приподнимает одну бровь от такого дискредитирующего выпада. Хён Джу тихо смеётся, отвернув лицо. — Но папе надо работать. — Вот именно, — охотно соглашается Гён Сок. Но На Ён их аргументы кажутся менее чем убедительными. Тогда Хён Джу чуть заметно клонит голову к правому плечу. — Я могу посидеть с тобой, — и добавляет: — Если ты не против. На Ён против? На Ён вспыхивает, как яркая маленькая звездочка, и тут же повисает у Хён Джу на шее. — Ура-а! Мы посмотрим про Барби! И ещё у меня есть конфеты! — Я же их спрятал… — пролепетал Гён Сок. Но На Ён уже не слушает. Стремглав несётся в свою комнату включать мультик, и ничто уже не остановит этот маленький вихрь. Хён Джу заправляет за ухо выбившуюся прядь, и Гён Сок какое-то время смотрит на её белые серьги в виде листочков. — Тебе это точно не в тягость? — негромко спрашивает он, осторожно затаскивая её в дом под локоть. Хён Джу вдруг смотрит на него даже несколько обиженно. — Ну разумеется нет, — она ставит сумку на тумбочку. — Не беспокойся об этом. — Просто, может, ну… С ней бывает сложно, и всё такое… — Она просто чудо, — отвечает Хён Джу тоном, не терпящим возражений. Хён Джу уже знает, когда и какие лекарства давать На Ён. Хён Джу уже знает, что девочке можно, а чего нельзя, что ей нравится, а что нет. Хён Джу готова хоть каждый день заново смотреть с ней эту Барби и всё время удивляться, как в первый, её розовой сумочке. Но Гён Сок отчего-то каждый раз тревожится. Кто из них ещё глупый… И уж точно, как ей известно, На Ён не станет есть эту кашу. Даже Хён Джу поморщилась, приподняв крышку кастрюльки. — Понятно… В дело вступает холодильник. Хён Джу пробегается глазами по имеющимся в наличии продуктам, прикидывая, чем можно порадовать На Ён. С каждой секундой всё больше убеждается, что придётся ехать в магазин. — Ты собираешься что-то приготовить? Хён Джу едва заметно кивает. — Аккуратно, — лицо Гён Сока расплывается в какой-то невероятно кретинской улыбке. — Помнишь, как ты чуть свою кухню не спалила? Мне такого не надо. Хён Джу медленно закрывает холодильник и оборачивается к Гён Соку. Её выражение лица заменяет тысячу слов. — Тебе, кажется, пора на работу? Или ретироваться, прежде чем её пальцы угрожающе сомкнутся на кухонной лопатке. Гён Сок, однако же, делает шаг навстречу. — А этой лопаткой ты испачкала мою любимую футболку. — Всё равно она тебе не шла. — Ах ты… Гён Сок хватает полотенце и швыряет его в сторону Хён Джу, которая умело уворачивается, демонстрируя свои отточенные рефлексы. Гён Сок отвлекается на то, как полотенце летит в цветочный горшок, и всё же получает лопаткой по плечу. Очень легонько, не больно, но этого достаточно, чтобы захотеть схватить Хён Джу и опрокинуть её прямо на кухонный диван. Она могла бы легко вырваться, но ей было куда интереснее подыграть. — Отпусти! — сделав вид, что отчаянно вырывается. — Не пущу. Ты вредная. Она укусила Гён Сока за мочку уха, но вместо боли он сконцентрировался на мимолётном выдохе, опаляющем его шею. Ему тут же захотелось, чтобы Хён Джу укусила его ещё раз, но время уже поджимало. Хватило только на то, чтобы прижать её к себе и упоительно поцеловать. И пусть он измажется в её земляничном блеске, плевать. Хён Джу сопротивлялась только первую секунду, а потом притянула его за щёки, чтобы стать ещё ближе, углубить поцелуй. И хотелось, чтобы это длилось бесконечно. Или хотя бы больше десяти секунд. Вот только На Ён уже включила мультик и нетерпеливо звала из своей комнаты. Да и поезд скоро уедет. Они отстранились, ведь у них ещё будет время насладиться друг другом. Кошмар остался позади. И впереди — только наполненная счастьем, целая вечность.