Bring It On Home to Me

Чёрт дёргает Мишу расплескаться именно сегодня. Проклятый Дженсен со своими песнями и этим жгучим, насквозь прожигающим взглядом — небось, как обычно, принял для храбрости перед выходом на сцену. Или, может, сам Миша всё ещё не может остыть от такого горячего мужчины, которого теперь видит всё реже — с тех пор как закончился их общий проект. Взвинченный, переполненный эмоциями после сегодняшней конвенции в Нови, Миша буквально вваливается в гостиничный номер. На мгновение прикрывает глаза, тяжело выдыхая. Взрослый мужчина, а ведёт себя, как влюблённый мальчишка. В который уже раз с момента знакомства с Дженсеном он ощущает это бессилие — тянущее, глупое, упрямое. Он по-прежнему в каком-то наглом, почти безвыходном положении. Его пальцы автоматически разблокируют телефон, открывающийся на фанатских публикациях в Twitter. Он снова листает фотографии: вот он смотрит на Дженсена, вот — замирает, уставившись в экран. И тут — словно удар током: новое видео, где Дженсен поёт, глядя прямо ему в глаза. Не просто клип — исповедь. Живая, откровенная, на всю страну. Эта песня — только для него. Каждый взгляд, каждый вдох, каждая нота кричат об этом. А Коллинз… Коллинз зависает. Он даже не моргает — будто боится пропустить хоть долю секунды. На губах застывает мечтательная улыбка, а в голове — сплошной белый шум и мигающие окна, как у зависшего компьютера: «Error. Error. Перезагрузка невозможна». И только когда Эклз одёргивает его словом, Миша приходит в себя, внезапно осознавая, насколько выпал из реальности. Он забывает, что находится прямо на сцене, под прицелом сотен взглядов. Даже сейчас, в эту самую секунду, Коллинз снова теряет дар речи — его обычная, железная сдержанность рушится, рассыпаясь в прах. — Чёртов Эклз! — вырывается у него. — Как так-то?! Это же я на всю страну… нет, на всю планету раскисаю, как девчонка! Со злости он швыряет телефон на кровать, на ходу стаскивая футболку и проводя рукой по вспотевшей шее. Скинув джинсы, Миша почти бегом направляется в ванную — прохладный душ сейчас как спасение: и от духоты, и от греховных мыслей, лезущих со всех щелей. Срывая с себя боксеры, он случайно задевает возбужденную плоть — тело готово, во всех смыслах этого слова. Миша замирает на миг, прикрыв глаза. Перед ним тут же всплывает Дженсен — на сцене, в свете софитов. Его губы, плавно выводящие мелодию… Хрипловатый голос, от которого по спине идут мурашки… И что самое мучительное — Миша окончательно теряется. Зависает, залипает. Перед глазами проносятся воспоминания: все эти годы, проведённые рядом с Дженсеном, бессонные ночи, наполненные смехом, разговорами и чем-то… большим. Ночей было немерено, но в последнее время — всё реже и реже. И Миша скучает. До остервенения скучает. Теперь он видит Дженсена только в кадрах фильмов да на обложках редких фотосессий. И дело даже не в занятости — между ними будто что-то встало. Нечто, что начало отделять их друг от друга. Что именно — он не знает. Остаётся лишь один неоспоримый факт: Миша не касался Дженсена уже больше семи месяцев. Они продолжают видеться — фотосессии, интервью, поездки по разным странам — но Дженсен сдержан. Внешне. Как и сам Миша, который и сам уже не понимает, почему. А внутри его просто разрывает. Тело требует его. Никто, никогда, не может утолить эту жажду, не может удовлетворить нарастающее, животное желание — кроме Эклза. И это не проходит годами. Только Дженс умеет зажечь в нём то, что не пробуждается ни с кем другим. Ни с одной женщиной. Ни с одним мужчиной. Миша не раз поддавался этим фантазиям в долгие, тёмные ночи, возвращаясь в мыслях к их более близкому периоду… Вспоминал, насколько Дженсен бывал нежен. Несдержан. Покорён. И это последнее — то, как Эклз отдавался ему — он хранил внутри, как святыню. Всё началось ещё тогда, на съёмках Сверхъестественного. С невинных шуток — впрочем, не без участия самих фанатов, которые будто нарочно подтолкнули их к этому. И с того момента они будто сорвались с цепи. Дженс стал зависимостью. Как наркотик. Что-то запретное, далёкое, но до жути нужное. Воздух. Вода. Все сравнения исчерпаны. И если уж называть вещи своими именами — Миша хочет Дженсена. Всегда. Везде. Без остановки. Но сегодня он переиграл даже самого себя. Превзошёл всё, что было. Достиг самого пика — прямо на сцене. А сейчас, разрываясь изнутри, не в силах больше выносить этот накал, он решительно и быстро принимает душ. Терпит — ровно до того момента, пока в горло не проливается несколько глотков ледяного, терпкого виски. Натягивает первое, что попадается под руку, посылая к чёрту все свои гнетущие сомнения — те самые, что так яростно тормозили его всё это время. Но только не сегодня. Не этой ночью. Он сам пойдёт к Дженсу. Благо, прекрасно знает, в каком номере остановился его любимый. И если понадобится — закопает свою гордость как можно глубже. Будет просить. Умолять. О ночи… О ещё одной — такой же, как тысячи других, что были между ними.

***

Лёгкий стук в дверь — и Миша, словно мальчишка, переминается с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании. Сердце колотится, волнение накрывает новой волной, язвительно напоминая, насколько он сегодня уязвим, глуп и жалко трепещет внутри. Слышатся знакомые шаги — и он мгновенно выпрямляется, смахивая с лица все сомнения. Дженсена когда-то подкупили его сила, дерзость, харизма — и сейчас Миша изо всех сил старается быть именно таким. — Ох… Миш? Он замирает. Взгляд цепляется за Эклза — чёрт возьми, тот стоит на пороге в обтягивающих шортах и влажной, прилипшей к телу белой футболке. Волосы влажные после душа, а в глазах — искры. Те самые, давние. Неизменные. Глаза, которые не просто смотрят, а будто раздевают, пролистывая в воображении кадры чёрно-белой плёнки с миллионом возможных поз. И Мише кажется — нет, он почти уверен — это «удивление» в голосе Дженсена звучит уж слишком театрально. — Надеюсь, не разбудил? — с притворной лёгкостью бросает Миша, вкладывая в голос стальную уверенность и расплываясь в широкой улыбке. Он демонстративно поднимает бутылку виски — прозрачный намёк на предстоящую ночь. И — о да! — по лицу Дженса пробегает едва заметный румянец, а в глазах… в глазах уже изменилась поза. Там, в этом взгляде, Миша. Только Миша. Господи, как же хорошо он это знает. Как смертельно хочется отбросить к чёрту всю эту натянутую формальность, пустую вежливость и затянутую прелюдию — и сразу перейти к главному… — Я не заказывал доставку виски, — с наигранной серьёзностью отзывается Эклз, но отходит в сторону, пропуская ночного визитёра. — Перестань, Дженс, — раздражённо бросает Миша, проходя мимо и краем глаза цепляя мускулистую грудь под белоснежной футболкой. Сердце сжимается, пульс ускоряется, а мозг уже надрывается, передавая сигналы вниз по телу, туда, где всё давно уже ясно. — Воу-воу, — Дженсен вскидывает руки, будто сдаётся, — у кого-то сегодня явно был не лучший день? — Наоборот, — отвечает Миша, ставя бутылку на низкий журнальный столик и бросая ему дерзкое подмигивание. — День просто охуительно удался. Миша удобно устраивается на диване, наливая виски в два стакана. Лёд мягко звякает — как будто подыгрывает их внутреннему напряжению. Дженсен садится рядом, чуть ближе, чем надо. Или это уже Миша стал замечать каждый сантиметр? — Ну, за конвенцию? — Миша поднимает стакан, будто всё это не более чем повод. Дженс кивает и делает глоток. — За конвенцию, — эхом повторяет он, опуская взгляд в стакан. Пауза затягивается. — И за… хорошо проведённое время. Хм. Оба смеются. Неестественно. Натянуто. Будто играют в старых друзей, у которых не стоит в комнате призрак сегодняшней песни, каждого взгляда, каждого прикосновения, каждого слова, произнесённого с надрывом. — А ты, — Миша хмыкает, — ты знаешь, что эта песня… ну… она звучала как признание. — Не понимаю о чём ты, — бросает Дженсен, не глядя. Он подносит стакан ко рту и делает ещё один глоток. Лёд внезапно касается разгорячённых губ — холодно, обжигающе — и Дженсен дёргается, медленно проводит языком по губам, которые стали чуть багровее: то ли от терпкости алкоголя, то ли от льда. И Миша — уже по старой привычке — всасывает каждое его движение, ощущая, как внутри огонь распаляется сильнее, а в штанах тяжелеет. Пара струек виски срываются с края стакана, скатываются вниз — и тут же впитываются в тонкую ткань футболки. Дженс чертыхается — и тут же, на автомате, стаскивает мокрую ткань через голову, отбрасывая её на спинку дивана. Миша замирает, удерживая стакан в полпути ко рту. Он не просто смотрит он пожирает взглядом. Грудь, ключицы, изгиб шеи… всё в Дженсене будто нарочно создано, чтобы сводить его с ума. Дженсен ловит этот взгляд — цепкий, почти голодный. И в его глазах что-то меняется: вспыхивает догадка. Он делает вид, что просто тянется за стаканом, но задерживает жест, позволяя мышцам напрячься, очерчив грудную клетку. Потом делает медленный глоток — и пара капель нарочно скатывается мимо губ, стекает по подбородку, по шее, дальше… вниз, по центру груди. — Ой… — выдыхает он почти наигранно медленно, лениво стирает капли пальцами. Миша шумно втягивает воздух, отводя взгляд — всего на долю секунды, но этого хватает, чтобы сердце сжалось. Он уже не контролирует дыхание, и стакан в руке будто становится лишним. — Всё нормально? — спрашивает Дженсен с той самой полуулыбкой, которую Миша когда-то называл «греховной». — Ты как-то… напряжён. — Дженс, — голос Коллинза хрипнет. Он будто борется с собой — до последнего, — ты ведь понимаешь, что так нельзя. — Нельзя что? — медленно, почти шепотом. — Разливать виски? Смотреть на тебя так? — Играть, — выдыхает Миша. — Ты играешь, чёрт тебя возьми. — Может. А может, я просто устал притворяться, — тихо говорит Дженсен и ставит стакан на стол. Его голос мягкий, но в нём — твёрдость. Решимость. — Хочешь правду, Миш? Я не пел её для публики. Это всё было тебе. Миша вскидывает взгляд, и вот в нём уже нет защиты — только буря. Он не выдерживает. Плавно, но решительно наклоняется вперёд, захватывает ладонью шею Дженсена, приближая к себе. Эклз затаил дыхание: его губы чуть приоткрыты, взгляд обжигает, он жадно ловит каждое движение Миши, весь в предвкушении. И вот — ещё миг, ещё полсантиметра, и их губы соприкоснутся. Но Коллинз вдруг замирает, едва не касаясь, и, усмехаясь прямо в губы, шепчет с хрипотцой: — Плохой… плохой Дженс. Голос не насмешливый — почти ласковый, с той хищной нежностью, что сводит с ума. И прежде чем Дженсен успевает что-либо ответить, Миша наклоняется ниже. Его губы касаются шеи — не поцелуем, нет. Он слизывает каплю виски, стёкшую к ключице, медленно, с наслаждением. Затем опускается ещё ниже — к груди, к тёплой коже под ней, следуя по влажному следу, оставленному янтарной жидкостью. Миша задыхается от терпкого вкуса виски, смешанного с ароматом любимого тела — это лучшая смесь, которую он когда-либо ощущал. Самое хмельное, что только может подарить жизнь его притуплённым рецепторам. Он почти бредит, вылизывая грудь Эклза, касаясь пальцами напряжённых сосков, наблюдая, как Дженс тихо выдыхает. В этом звуке — всё: нетерпение, желание и почти болезненная необходимость получить его всего, без остатка. Миша задерживается у самого живота, ловит взгляд Эклза снизу вверх — тяжёлый, пошлый, просящий. Его пальцы пробегают по рёбрам, оставляя за собой едва ощутимый след мурашек. И только потом, с выдохом, почти стоном, поднимается выше, вновь склоняясь к губам. — Дженс… ты просто убиваешь меня сегодня… — шепчет он, и голос его хриплый, как от сигарет, и в то же время полный нежности, будто это признание в вечной зависимости. Шорты легко соскальзывают с бёдер Эклза и тут же отлетают в сторону, открывая загорелые бёдра — до дрожи знакомые, до болезненных воспоминаний, до пульсации в висках. Они раскрываются вновь, как запретная книга, которую Миша читал тысячу раз — и всё равно теряет голову каждый раз. Его руки скользят по груди, по животу, чувствуя, как под ладонью дрожит тело. Мурашки пробегают волнами, и Дженсен слегка выгибается навстречу, улыбаясь уголком губ — дерзко, по-хозяйски, по-дженсеновски. Он знает, он чувствует: Миша снова его. И он — его. По-прежнему. Всегда. Миша не сдерживается больше — он толкает Дженсена к кровати, медленно, но решительно, как хищник, пригвождая добычу взглядом. Эклз охотно поддаётся, опираясь на локти и позволяя себя уложить. Он смотрит на возбужденного Мишу и мысленно аплодирует себе: он сделал это. Разжёг его снова. Возвратил это пламя, что никогда не угасало, но лишь пряталось под пеплом. Дженсен жаждет этой настойчивости — хочет снова почувствовать на себе всю силу Коллинза: каждый жест, каждый взгляд, каждую вспышку его необузданной природы. И он позволяет это — только ему, исключительно ему. В постели Дженс становится покорным, тем самым, что однажды без остатка отдался этому мужчине. Но даже тогда, даже в подчинении, он остаётся обжигающе страстным, ненасытным, сводящим Мишу с ума с той самой первой ночи. Их безумие обоюдно — как и их навязчивая, глубокая одержимость друг другом. Семь месяцев и три недели ожидания были не зря. Он всё делал правильно — аккуратные провокации на конвенциях, наигранная холодность, редкие взгляды, едкие шутки. Он знал: Коллинз не остынет с ним — никогда. Это не тот случай. Не в эту ночь. Не в этот раз. Миша скидывает футболку одним движением, и у Дженса мгновенно пересыхает в горле. Чуть загорелая кожа, контрастирующая со светлыми волосами на груди… Каждый изгиб, каждый сантиметр этого тела — Дженсен помнит их на вкус. Боксеры оранжевого цвета… Чёрт возьми, конечно, он выбирает именно такие — низко сидящие на бёдрах, подчёркивающие внушительную выпуклость. Эклз судорожно сглатывает резко накопившуюся слюну — язык предательски вспоминает вес горячего члена, солоноватый привкус предсемени, тяжёлый стон, вырывающийся из Мишиных губ, когда Дженсен… — Дженс… будешь просто смотреть? — с неприкрытой издёвкой шепчет Миша, и буквально видит, как состояние Эклза меняется: зелёные глаза темнеют, в них вспыхивает не просто жажда — голая, необузданная похоть. И Дженсен сдаётся. Поднимаясь с края кровати, он хватается за Мишины бёдра, прижимает его к себе и жадно осыпает живот мокрыми поцелуями. Облегчённый вздох, вырвавшийся одновременно из двух глоток, заполняет гостиничный номер. Они скучали. Впитывая аромат желанного тела, Эклз будто уплывает… Его губы скользят ниже, к краю боксеров, зубы вцепляются в ткань, нетерпеливо стаскивая её с этих дьявольски упругих бёдер… Миша откидывает голову, пальцы вонзаются в волосы Дженса, сжимая их в судорожной хватке. Зубы стискиваются от нахлынувшего возбуждения, когда мешающая ткань наконец сползает, обнажая то, что он отчаянно помнил все эти месяцы. — Да… Дженс… дааа… — голос срывается на хриплый стон. Губы Эклза, будто одержимые, вырисовывают на его плоти иероглифы страсти. Язык бешено кружит по чувствительной головке, разгоняя кровь по венам, доводя до неистового перевозбуждения. Коллинз уже на грани — готов сорваться в бездну этого ненасытного рта, раствориться в каждом касании. Он слишком хорошо помнит, как Дженс умеет «красиво» принимать его — смакуя каждую каплю, не теряя ни грамма похоти. Но Миша помнит и другое — как Дженсен распадается под ним, над ним, вокруг него… Как его несдержанные стоны буквально закладывают уши, заставляя терять контроль. Кажется, можно кончить только от этих звуков — раза три, не меньше. И Миша хочет… нет, он требует от себя остановить это безумие, этот сводящий с ума язык любовника. Он обязан насладиться и другими прелестями этого мужчины. Ночь коротка, а завтра — снова разлука. Кто знает, насколько. Коллинз должен выжать из этих часов всё до последней капли. С громким стоном он вырывает свой член изо рта Дженса, безумным взглядом окидывая его опухшие от минета губы, прерывистое дыхание. И когда юркий язык скользит по ним, слизывая следы их похоти, в голове проносится: это безумие. Всё, что было между ними и происходит сейчас, — чистейшее, сладчайшее безумие. — Моя очередь, — выдыхает Миша, пригвождая его к матрасу одним резким движением. Пальцы впиваются в дрожащее горячее тело. Его тело. Его Дженсен. Остатки одежды — боксеры Эклза — летят прочь. Каждый стон, каждый вздох, каждая предательская дрожь — всё это горит в его памяти. Но сегодня… сегодня он перепишет каждую из их прежних ночей. Первое, что делает Миша, — несдержанно припадает к губам любимого, жадно слизывая с них свой же привкус и наслаждаясь тем, какой порнографический стон издаёт Дженс. Это просто взрывает его — тот резко запрокидывает голову, выгибается, трение бёдер становится жёстче, почти болезненным… Но Дженс только сильнее вцепляется пальцами в спину Миши, будто боится, что тот исчезнет. А Коллинз… Коллинз сходит с ума. Он впитывает каждый стон, каждую дрожь, как будто Дженс выдёргивает из него душу — через губы. Его колено находит нужный угол, подстраивается — и вот они уже двигаются в унисон, в ритме, который знают слишком хорошо, но который каждый раз ощущается как в первый. Но этого мало. Недостаточно. И вдруг — обжигающее осознание: смазка осталась в номере. Пока он успевает что-либо сказать, Дженс надрывно шепчет: — Мало, Миш… Этого мало… Смазка — в тумбочке… тут… Он бросает фразу, едва шевеля пальцем в сторону прикроватной тумбы, и Миша снова ловит эту чёртову синхронность — будто между ними проложена проводка, по которой бегут одинаковые импульсы. Он усмехается своим мыслям — благо вставать не нужно. Просто тянется, рука скользит, нащупывает флакон… и вот гель уже теплеет на его ладони. Нежно — почти с благоговением — он проводит пальцем по промежности Дженса, и тот стонет глубже, раскидывая ноги шире, словно говорит: «Да, вот так… вот здесь». Первый палец входит без малейшего сопротивления — слишком легко, слишком просто — и Миша замирает, вопросительно вскидывая взгляд. Но вопросов не требуется — Дженсен уже отвечает, голос сдавлен, прерывист: — Миш… я готовился… давай уже… не тяни! — Кого ты ждал, Дженс? Сарказм звучит в голосе Коллинза, но вместе с ним — абсолютная уверенность. Он знает ответ. Знает, что только ему позволено вот так — грубо, властно — раскрывать этого человека. Только его пальцы могут так нагло двигаться в нём. Только его имя Дженсен выкрикивает, теряя над собой контроль. И когда он, наконец, входит — медленно, но не останавливаясь, — Дженсен выгибается, и Миша ощущает, как плотные мышцы сжимают его член. Он склоняет голову, прижимает губы к уху любимого и шепчет: — Ты знаешь ответ… — Знаю, Дженс… знаю, — отвечает Миша без тени иронии. Ему уже не до шуток и длинных диалогов. Разум постепенно окутывает пелена — остаются только ощущения и обострённый слух. Он крепко сжимает Дженса за бёдра и с остервенением входит в него, разбивая стоны любимого на слоги, на дыхание, на рваные, невнятные слова, которые он уже не в силах разобрать. Движения становятся резче, беспорядочнее — это уже не просто любовь, а нечто первобытное, вырвавшееся наружу после долгой разлуки и сдерживаемого желания. Миша чувствует, как Дженсен сжимается вокруг него, как его тело дрожит, словно его пронзает электрический разряд — и это окончательно срывает тормоза. — Кончай… Дженси… давай, малыш… — шепчет он, прижимаясь разгорячёнными губами к его плечу. Дженсен вздрагивает, голос обрывается на полуслове, тело выгибается в сладкой конвульсии. Миша не останавливается — ещё несколько резких, глубоких толчков, пока его собственное тело не сковывает судорогой. Волна накатывает — он вгрызается зубами в плечо Дженса, сдерживая рык, пока горячие толчки спермы не вырываются наружу. Дженсен чувствует каждую пульсацию, отвечает тем же — сжимаясь, прижимая его ближе, выжимая из них обоих всё до последней капли. Миша, задыхаясь, обмякает на нём, всё ещё ощущая, как сердце бешено стучит где-то между их тел. — Всё ещё мой, блядь… Всё ещё… люблю тебя… — хрипит он прямо в губы, чувствуя, как руки Дженса только сильнее прижимают его к себе. Не отпуская. Ни сейчас. Ни потом.