Истинная Цена Надежды

Сцена первая: Пыль висела в воздухе, словно пепел, в единственном луче света, пронизывающем обветшалую крышу театра. Бархатные занавески были наполовину задернуты, изъедены молью и отяжелели от времени. Зрительские места пустовали, безмолвные, словно их бросили посреди спектакля. Нагито Комаэда стоял на краю сцены, его поза была непринужденной, но его взгляд пугающе был сосредоточен на фигуре, висящей вниз головой. «А», — сказал он с мягкой улыбкой. «Вы артист? Или фокусник за кулисами?» Руи Камиширо, стоявший вверх ногами, в слегка развевающемся при покачивании пальто, медленно моргал, глядя на вошедшего. «Я мог бы спросить тебя о том же», — ответил Руи спокойным, размеренным голосом. «Тебе здесь не место. Эта сцена не предназначена для настоящих». Нагито усмехнулся. «Настоящая? Какое хрупкое слово, не правда ли? Я никогда не вписывался в это определение. Я всего лишь ступенька. Основа надежды. Бесполезный... сосуд». Руи наклонил голову, словно раздумывая, стоит ли ему рассмеяться или расстроиться. «И всё же, вот ты здесь. Говорит загадками, как злодей на репетиции. Скажи, ты всегда такой?» «Только рядом с интересными людьми», — сказал Нагито с ухмылкой, которая едва коснулась его глаз. «Ты очарователен, Руи Камиширо. Я вижу по твоим глазам: ты видишь мир как сцену. Головоломку, которую нужно разгадать. Тебе нравится дёргать за ниточки, но не из жестокости. Из любопытства». Руи грациозно спрыгнул со стропил, приземлившись с мягким стуком. «И тебе нравится ломать людей, не так ли?» — спросил он всё ещё пугающе вежливым голосом. «Разрывать их на части, чтобы проверить их ценность. Вот это ты имеешь в виду под... надеждой, не так ли?» Улыбка Нагито стала шире. «Надежду нужно проверять. Если она переживёт отчаяние, она станет чистой. Но люди этого не понимают. Они называют меня сумасшедшим. Они не видят красоты в разрушении». Руи не дрогнул. «Ты говоришь как человек, которого я когда-то пытался понять», — пробормотал он. «Но ты в каком-то смысле хуже. Тебе нравится крах». Тишина между ними натянулась, словно натянутая струна. Затем Нагито подошёл ближе. «И всё же... ты не ушел», — тихо сказал он. «Почему?» В глазах Руи мелькнуло что-то непонятное. «Потому что мне любопытно, какое представление ты устроишь, когда сцена наконец сгорит». Сцена вторая: Монологи в темноте Они сидели рядом на краю сцены, свесив ноги в пустоту. Театр казался бесконечным, стены растворились в чёрном тумане, мерцающем, словно вода. Нагито кидал в руках разбитый прожектор. Руи играл с куклой-марионеткой, у которой отсутствовала половина конечностей. «Раньше я думал, что я проклят», — сказал Нагито после долгой паузы. «Моя удача разрушает всё вокруг. Но потом я понял… я и есть проклятие. И это, в каком-то смысле, освобождает». Руи медленно кивнул. «Разрушение — это своего рода созидание. Я создавал целые иллюзии из сломанных вещей. Но зрители видят только то, что ты им позволяешь». Нагито с улыбкой взглянул на него. «И что ты им показываешь, Руи?» «Злодей. Волшебник. Лжец. Это проще, чем показать им ту часть меня, которая сомневается, имеет ли всё это хоть какой-то смысл». Нагито тихо, затаив дыхание, рассмеялся. «Ты понимаешь . Ты не просто какой-то садист-актёр. Ты — зеркало». Руи пристально посмотрел на него. «А ты из тех зеркал, которые разбивают людей одним лишь взглядом». Какое-то время никто не говорил. Тишина была тяжёлой, но не неловкой. Затем Нагито откинулся назад, лёжа на пыльном дереве, и уставился в выцветший потолок. «Знаешь», — мечтательно произнес он, — «если тебе когда-нибудь захочется поджечь этот мир, просто чтобы посмотреть, что выживет... я думаю, мы устроим прекрасную катастрофу». Руи посмотрел на него сверху вниз с непроницаемым выражением лица. Затем, с мягкой, едва заметной улыбкой, он ответил: «Только если мне доведется написать сценарий». Сцена третья: Границы между безумием Это было так напряжённо – как момент перед поднятием занавеса, когда все затаили дыхание, сами не зная почему. Театр не изменился, но мир вокруг Нагито и Руи стал ближе. Теснее. Как будто какая-то невидимая нить… Голос Нагито теперь был шепотом, словно признание или искушение . Руи ответил не сразу. Он встал и зашагал по сцене, держа в руке куклу, болтающуюся на ветру. "ТО Что « Руи-стрит « "И Р « Улыбка Нагито слегка померкла. «Тогда затащи меня под воду», — прошептал он. Сцена четвертая: Сердца на поклоне Всё началось с того, что Руй медленно, размеренно приложил руку в перчатке к щеке Нагито. Он не был уверен, что побудило его это сделать. Может быть, жалость. Может быть, очарование. Может быть, что-то похуже. «Ты хочешь, чтобы тебя разорили, не так ли?» — спросил Руи. «Ты жаждешь этого, как аплодисментов». Нагито наклонился к нему с чувством, которое совпало с облегчением и одновременно с голодом. «Потому что это значит, что действие работает. Значит, надежда всё ещё жива». Руи прижался лбами друг к другу, выискивая глазами хоть какой-то намёк на притворство, но его не было. Только сводящая с ума искренность, которую Нагито носил, словно вторую кожу. «Ты не боишься любви, — сказал Руи. — Ты боишься, что она может тебя спасти». Нагито закрыл глаза. «Разве это не было бы самым жестоким поворотом событий?» Их губы встретились, словно звон цимбал – мягкий, но резкий, романтичный, но неправильный. В этом не было никакой нежности, по крайней мере. Только общая одержимость. Отчаяние. Потребность быть увиденными, даже если это означало быть выставленными напоказ, обнаженными и сломленными. Когда они отстранились друг от друга, Руи слабо улыбнулся. «Ты опасный человек, Нагито». «А ты», — пробормотал Нагито, — «единственный человек из всех, кого я встречал, кто мог бы записать мой крах... и все равно заставить меня аплодировать в конце». Сцена пятая: Финальный акт? Театр скрипел. Тени стали гуще. Где-то высоко наверху свет начал меркнуть. Но ни один из них не пошевелился. Они стояли рядом, едва переплетя пальцы, словно если бы они отпустили друг друга, всё бы изменилось. «Как ты думаешь», — спросил Руи, — «это реально?» Нагито тихо рассмеялся. «Нет. Но это честно. Это больше, чем может предложить большинство реальностей». Сцена под ними разваливалась, доски трескались по краям, но они оставались — две фигуры, обрамлённые мерцающим светом, застывшие в центре истории, которую никто никогда не прочтёт. Трагедия. Роман. Спектакль без зрителей и конца. Но, возможно, в их разбитых сердцах и кривых улыбках именно в этом и заключался смысл. Продолжение следует…