Один день в Рейхе

Осень 1944 год. Альпийское утро в Бергхофе. Кристально чистый воздух, величественный покой горы Унтерсберг, открывавшийся из большого панорамного окна, всё это было лишь декорацией. Для человека, проснувшегося в хозяйской спальне, мир сузился до гудящей пустоты в ушах из-за последствий взрыва в «Вольфсшанце» и неумолимой дрожи в левой руке. Адольф Гитлер пробудился, и его тело, бывшее инструментом воли, теперь стало его первым предателем. Он подошел к окну, шаркая ногами. Там, внизу, расстилался пейзаж, который должен был символизировать чистоту и величие арийского духа, но он не видел красоты, для него это была лишь карта. Тысячелетний Рейх должен был стать не просто государством, а идеей, победившей само время. Адольф хотел встать в один ряд с Карлом Великим, объединившим германские племена, и Фридрихом II, гением, бросившим вызов всей Европе. Бисмарк лишь сковал Германию железом, но Гитлер, должен был дать ей душу, выковать ее заново на тысячу лет. Но увы, картина в действительности была совсем иной, он видел, как на западе американские и английские дивизии, эта орда лавочников, перемалывают остатки его армий во Франции, а на востоке большевистское движение готовилось зайти в пределы Восточной Пруссии. Завтрак, как всегда, был аскетичен: овсянка, зеленое яблоко и травяной чай. Профессор Морелль уже ждал его, чтобы сделать свой утренний "коктейль" инъекций, после которых туман в голове на время рассеивался, а тело наполнялось, пусть и искусственной, но энергией. Гитлер терпел эту процедуру с молчаливым отвращением. Он, чья воля должна была менять ход истории, зависел от шприца этого самодовольного толстяка. У его ног тем временем лежала Блонди, Адольф машинально гладил ее, и только в тепле ее шерсти и преданности взгляда, находил тот самый островок подлинности в этом мире, пронизанном ложью и предательством. Совещание в Большом зале было ежедневным ритуалом унижения, которое он облекал в форму ярости. Генералы: Йодль, Кейтель, Бургдорф — стояли с каменными лицами у огромного стола с картой. Их выправка была безупречна, но в глазах читался некий страх и скрытое упрямство. После 20 июля он видел предателя в каждом из них. — Положение группы армий "B" в Арденнах... критическое, мой фюрер, — начал Йодль, тщательно подбирая слова. — Союзники обладают полным превосходством в воздухе. Мы несем огромные потери в технике из-за нехватки топлива. Гитлер медленно обвел их тяжелым взглядом. — Топливо, — прошипел он. — Вечно у вас не хватает то одного, то другого, а еще воли и веры! Вы не хотите побеждать! С самого начала не верили в это наступление, я видел это по вашим трусливым лицам! Он шагнул к карте, и его тело преобразилось, сутулость пропала, а голос обрел металлическую силу. Указка в его руке не дрожала, она яростно тыкала в точки на карте, перемещая фишки дивизий, от которых остались одни номера. — Нанести удар здесь! Перебросить остатки пятой танковой армии, они должны стоять до последнего! Каждый, кто отступает без приказа, расстрелять на месте. Я выжгу эту трусость каленым железом! Он кричал, его голос отражался от высокого потолка и дубовых панелей. Генералы молчали, ведь они знали, что "остатки пятой танковой" — это несколько десятков машин без горючего и боеприпасов. Приказ был невыполним, но спорить было равносильно самоубийству. Они просто кивали, создавая видимость подчинения, в этом была их суть, в этом молчаливом согласии он чувствовал еще большее презрение к себе. Гитлер чувствовал себя в это время абсолютно одиним в этом зале, который был просто аполнен людьми в мундирах. После припадка наступило опустошение, он вышел на террасу. Горный воздух не освежал, а лишь окутывал своим холодом. Он смотрел на эту величественную панораму, но ощущал лишь собственное бессилие перед лицом безразличной вечности этих гор. Стоя там, где еще несколько лет назад мир лежал у его ног, нахлынуло яркое воспоминание, словно вспышка. Лето 1938 года, тот же самый воздух, но еще пропитанный солнцем и триумфом. Безупречные ряды эсэсовцев из его личной охраны, громогласный и жизнерадостный смех Геринга, прибывшего в своем ослепительно-белом мундире. Ева и ее подруги, смеющиеся в саду. Тогда Бергхоф был Олимпом, он стоял здесь, и сама вселенная, казалось, склоняла перед ним голову. Он был не просто канцлером, а воплощением Судьбы немецкого народа, но вскоре это воспоминание исчезло, оставив после себя лишь горечь. Вдруг появилась Ева Браун, в ярком платье, пахнущая французскими духами, она была его личным, тщательно оберегаемым островком иллюзии. Девушка щебетала о гостях, приехавших к Борману, о новой кинокомедии с Марикой Рёкк, которую привезли для вечернего просмотра. — Ади, ты опять из-за них расстроился? — она взяла его под руку. — Они ничего не понимают, ведь только ты знаешь, как правильно. Пойдем, выпьем чаю, скоро все наладится. В этот момент он позволил ей увести себя. Ее слова были пусты, но они были частью ритуала, он должен был верить, что "все наладится". Гитлер должен был поддерживать этот фасад не только для нее, но и в первую очередь для самого себя. Вечером, как и было обещано, в кинозале показывали комедию. На экране актеры пели, танцевали и попадали в нелепые ситуации. Приглашенные гости и обитатели Бергхофа вежливо смеялись в нужных местах. Гитлер сидел в своем кресле, его лицо было непроницаемо, он не смотрел фильм, перед глазами вновь была карта. Горящие немецкие города, бесконечные колонны беженцев и фронт, который неумолимо полз на запад. Смех в зале казался ему безумным пиром во время чумы. Когда сеанс окончился, и гости разошлись, он, сославшись на усталость, не пошел к себе, а вернулся в опустевший Большой зал. Дежурный офицер зажег лишь одну лампу, висевшую над столом с картой. Зал утонул в полумраке, то самое окно, которое днем было порталом в мир света и величия, теперь превратилось в черное зеркало. Гитлел медленно подошел к карте, вся его дневная накачанная ярость испарилась, осталась лишь ясная правда этого листа бумаги. Красные и синие линии больше не были символами борьбы, они превратились в смертельный диагноз, поставленным его Рейху. Он стоял, ссутулившись, и молчал. Тишина давила, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов, как отсчет времени до конца. Наконец он медленно поднял голову и посмотрел дальше — на свое отражение в черном стекле окна. На фоне едва различимых силуэтов ночных гор на него смотрела призрачная фигура. Искаженное, осунувшееся лицо, знакомые усы и прическа казались карикатурой, но страшнее всего был взгляд, в нем уже не было ни воли, ни даже ненависти, только всепоглощающая, бездонная усталость и тихое понимание того, что горы будут стоять и завтра, и через тысячу лет, а он, тот, кто обещал тысячелетний Рейх, всего лишь тень, отражающаяся в стекле, которая почти уже рассеялась.