Нельзя хотеть тебя, но я хочу

Леон проснулся от собственной жажды. Горло пересохло, будто всю ночь курил и пил одновременно, хотя знал — пил он гораздо больше. На тумбочке стояла почти пустая бутылка, и в комнате стоял глухой запах спирта, старой одежды и усталости. Он сел, провёл рукой по лицу. Голова тяжёлая, но не болит — организм привык. Боль сместилась в другое место, туда, где живут мысли, от которых не спасает ни один яд. Крис спал на диване. Развалившись неестественно прямо, словно и во сне не позволял себе расслабиться. Он был одет, сапоги не сняты, куртка только расстёгнута — как будто мог в любую секунду подняться и уйти. — Неудобно же, — хрипло сказал Леон, сам себе. — Даже во сне ты, чёрт подери, не позволяешь себе быть живым. Крис не ответил. Он не привык спать рядом с кем-то. Леон знал это. Как знал и то, что если подойти ближе, если случайно дотронуться — он не оттолкнёт. Но и не примет. — Ты когда последний раз спал нормально? — спросил Леон спустя час, когда Крис уже бодрствовал, молча пил чёрный кофе, как будто это был приказ, а не желание. — Не считал, — коротко ответил тот. — А есть что-то, что ты считаешь, кроме убитых, спасённых и потерянных? Крис молчал. Ответа не последовало, но глаза выдали усталость. И раздражение. И то, что внутри он услышал гораздо больше, чем хотел. — Ты ведь поцеловал меня не потому, что ранен был, — продолжил Леон. — И не потому, что был конец света. Ты знал, что делаешь. — Хочешь поговорить об этом? — голос Криса был сух, будто от пепла. — О том, чего не было? — Было, — отрезал Леон. — Проблема не в том, что мы сделали. А в том, что ты делаешь после. Прячешься, как будто я — вирус, которого стоит бояться. — А если так и есть? — Крис поставил чашку на стол с лёгким стуком. — А если я не хочу этого? Не умею? Не должен? Леон усмехнулся, безрадостно, почти устало. — Тогда какого чёрта ты здесь, а не в своей берлоге? Почему ты не ушёл, как все? Я ведь не держал. Молчание. И снова то напряжение в воздухе, будто между ними кто-то держал растянутую струну — тонкую, звонкую, готовую порваться при одном неверном слове. Крис не ответил. Он только сжал кулаки. Леон видел это. Видел каждую трещину в броне, которую тот носил даже во сне. И знал — если он сейчас уйдёт, Крис даже не попытается остановить. Но если останется — это будет значить слишком много для обоих. — Я не прошу, чтобы ты был кем-то другим, Крис, — сказал он тише. — Но ты либо остаёшься, либо уходишь. Посередине я больше не вытяну. В этот момент Крис поднял взгляд. И в его глазах мелькнуло что-то опасное. Не гнев. Что-то глубже. Что-то, что он прятал годами. — Я не знаю, кто я с тобой. Вот что страшно, — выдохнул он. — Без формы. Без оружия. Просто я. И мне этого не хочется. Леон не ответил. Только подошёл ближе и, не дотрагиваясь, сел рядом. Рядом — это всё, что они могли себе позволить сейчас. Крис остался сидеть, не двигаясь. Его пальцы были врезаны в край колена, суставы побелели, как будто он цеплялся за реальность. Леон не отводил взгляда, хотя всё внутри требовало — отвернись, не смотри, не подглядывай за чужим страхом. Но этот страх был не чужим. Он чувствовался даже в том, как Крис дышал — неровно, почти по-детски, как солдат, вернувшийся с войны, но так и не ушедший с поля боя. Он был здесь, в этой комнате, но всё ещё где-то среди крови, приказов, руин и огня. И в этих обломках — он держал что-то, что хотел выбросить, но не мог. Леон сделал глоток воды, потом ещё один. Не алкоголь. Просто вода. Она не жгла, не глушила, не делала вид, что легче. Но и не забирала последнее, как виски. Он устал быть мертвым, когда рядом кто-то, кто дышит даже сквозь собственные кости. Крис встал внезапно, словно его тело больше не выносило неподвижности. Он прошёлся по комнате, как зверь в клетке, не глядя на Леона, не говоря ни слова. Всё его напряжение передавалось в воздух — словно само пространство вокруг сжалось до границ его плеч. Леон знал это состояние. Он жил в нём. Тело хочет сбежать. Голова хочет спрятаться. Сердце орёт — но никто не слышит. Крис остановился у окна. Рука потянулась к раме, но не открыл. Он не хотел свежего воздуха. Он хотел исчезнуть. Хочешь, но не можешь. Боишься, но не уходишь. Леон молча встал, медленно подошёл ближе — не к самому Крису, а к этому расстоянию между ними. Пауза. Промежуток. Секунда, где они оба могли бы что-то сделать. Слово. Жест. Всё, что угодно. Но никто не двинулся. Он видел, как напряглись плечи Криса, когда тот понял, что он подошёл. Почти незаметное дрожание. Не страха. Нет. Это было что-то хуже — это было желание, которое Крис считал слабостью. Это было желание остаться. Леон не коснулся его. Только стоял рядом. И в этой близости было страшнее, чем в любой перестрелке, любой операции, любой смерти. Потому что это было живое. Реальное. И не имело плана отхода. Их дыхание сбилось в один ритм. Он чувствовал, как у Криса сжимаются пальцы на подоконнике. Как кожа на его шее натянулась. Как спина будто кричала: не трогай, не надо, я не вынесу — и в то же время умоляла: останься, чёрт тебя побери, останься. Леон закрыл глаза. Он был слишком близко, чтобы не слышать этот крик. Леон не думал, что доживёт до этой точки. До того момента, когда тишина между ними начнёт резать сильнее, чем любой упрёк. Крис не обернулся. Он продолжал смотреть в окно, будто снаружи была хоть какая-то версия ответа. Леон стоял за спиной, руки дрожали едва заметно — не от страха. От истощения. Сколько раз он молчал? Сколько раз оставлял всё в себе, думая, что ещё не время, что Крис сам дойдёт, повернётся, поймёт? Он не поворачивается. Он просто стоит. Как будто его там нет. И вот в этот момент что-то надломилось. — Тебе хоть раз было не всё равно? — голос сорвался, сорванный не криком, а этой острой безысходностью, как будто сердце выворачивается наружу. — Хоть раз, Крис? Или я просто был временным выходом, когда у тебя всё горело к чёртовой матери? Тишина. Леон шагнул ближе, на этот раз уже почти вплотную. Дыхание срывалось, горло сжимало, и голос хрипел от слов, которые не должен был говорить, но не мог больше держать внутри. — Я тебя не просил чувствовать. Не просил менять себя. Я просто… хотел, чтобы ты не убегал. От меня. От себя. От всего. Он запнулся. В глазах запеклось. Дыхание сбилось. — Я держал тебя, когда ты был на грани. Когда ты не мог смотреть на себя в зеркало. Я закрывал глаза на твои стенки, на то, как ты выстраивал между нами километры тишины. Я хотел быть рядом, даже когда ты делал всё, чтобы меня вытолкнуть. Крис по-прежнему молчал. Но Леон видел, как тот сжал челюсть. Видел, как мышцы на его спине вздрогнули. Он слышал всё. — А знаешь, что самое паршивое? — Леон усмехнулся горько, и в этом звуке было больше боли, чем в любых криках. — Я всё ещё хочу быть рядом. Несмотря на всё. Несмотря на то, что ты делаешь из меня пустоту. Он отступил. Шаг назад. И ещё один. — Проклятье, Крис, ты не боишься чувствовать. Ты боишься, что я тебя приму. Потому что тогда тебе придётся признать, что ты не один. Он отвернулся, прошёл мимо — не касаясь, не глядя, просто мимо. Его шаги отдавались глухо в пустоте комнаты, а внутри него всё ломалось. Он дошёл до кухни, открыл бутылку. Руки дрожали. Горло сжалось. Алкоголь обжёг слизистую, но на этот раз не заглушил ничего. Он просто сделал боль резче. А потом — удар. Сильный. Внутри. Без крови, но с раной. В голосе. В сердце. Он облокотился о раковину, уставившись в кафель, где отражался бледный, уставший, поломанный человек. — Я больше не могу, — сказал он сам себе. Тихо. Почти шепотом. — Мне больно, Крис.