Музыка прошлого

Эпоха Чосон. Ночь густа, как чернила, и лишь луна, пробиваясь сквозь клочья облаков, серебрит черепичные крыши домов. В узком переулке, пропахшем дымом очагов и пряностями, замерла фигура в ханбоке цвета ночной сирени. Соён, охотница из древнего клана, выслеживала демона, чье зловоние отравляло воздух города. Сколько лет ее клан, сражался с этой нечестью, пытаясь их истребить, и ведь все почти получилось, пока однажды, не появился он. Бабушка Ро, еще в детстве рассказывала, ей легенды, об этом зловещем демоне Минхо, это существо появилось из неоткуда, истребило большую половину клана, нет семьи Соён, спаслось всего несколько человек. И теперь их задачей было защитить оставшихся детей. Тогда Соён, была слишком мала и не понимала, почему бабушка Ро плачет у алтаря, их создателя, моля обойти стороной какое-то древнее проклятие ее внучку. Время шло, и маленькая Соён превратилась в грациозную девушку. В шестнадцать лет, в ночь полнолуния, когда тени плясали особенно причудливо, Соён почувствовала, как в ее жилах закипает нечто иное, нежели кровь. Древние письмена на амулете, который она всегда носила, засветились мягким, лунным светом. Бабушка Ро, увидев это, упала на колени, произнося слова древней молитвы, которую Соён никогда раньше не слышала. В эту ночь стало ясно — Соён избрана. Старый клановый меч, покоившийся в алтаре, сам соскользнул с подставки и, словно повинуясь невидимой руке, оказался в руках Соён. Лезвие меча запульсировало, сливаясь с энергией, бурлящей в ее теле. Бабушка Ро объяснила, что в Соён пробудилась сила предков, сила, способная противостоять даже самому Минхо. Проклятие, о котором она так усердно молила, обернулось благословением — Соён стала последней надеждой клана. С этого дня началась ее подготовка. Дни напролет она проводила, оттачивая мастерство владения мечом, изучая древние заклинания и познавая тайны демонической природы. Бабушка Ро, несмотря на свой преклонный возраст, стала ее наставницей, передавая знания, накопленные поколениями охотников. Соён училась распознавать запахи демонов, видеть их истинную форму и использовать слабости против них. Она тренировалась до изнеможения, каждый удар меча, каждое заклинание были пропитаны решимостью и жаждой мести. Соён знала, что ей предстоит сразиться с самым могущественным демоном, но страх не сковывал ее. В ее сердце горел огонь, огонь праведного гнева, который должен был испепелить зло, угрожающее ее семье и городу. Тогда малышка не знала, с кем ей предстоит столкнуться, сколько раз она его упускала, сколько раз Минхо обводил ее вокруг пальца, Соён, считать стыдно. Этот демон, был странным, и дело было не только в его могуществе, он никогда не причинял Соён боли, хотя мог убить ее одним взмахом клинка. Минхо будто игрался с ней, дразнил все эти годы, будто специально оставлял незаметанные следы, желая чтобы охотница его нашла. И вот так было и сейчас. Соён прикрыла глаза, вдыхая ночной воздух. Запах гнили и серы, едва уловимый, но знакомый до боли, вел ее вперед. Минхо был где-то рядом. Она чувствовала его присутствие, как холодный ветер, проникающий сквозь тонкую ткань ханбока. Сердце забилось чаще, но Соён сохраняла спокойствие. Годы тренировок научили ее контролировать свои эмоции, превращая страх в силу. Она скользнула в темный переулок, меч в ее руке вспыхнул тусклым светом. Тени заплясали вокруг нее, словно пытаясь скрыть истину. — Где ты?! Покажись! — крикнула она в ночное небо, словно ветер мог подсказать где находится это существо. Тишина ответила ей лишь эхом ее собственного голоса. Соён нахмурилась. Минхо всегда любил играть в кошки-мышки, но сейчас в его молчании чувствовалось что-то зловещее, что-то, чего она не могла понять. Она двинулась вперед, осторожно ступая по мокрым камням переулка. Каждый звук, каждая тень казались подозрительными. Интуиция кричала об опасности, но Соён не могла отступить. Она слишком долго шла к этому моменту. Внезапно, из темноты возникла фигура. Высокий, стройный силуэт, облаченный в темный ханбок, словно сотканный из самой ночи. Лунный свет коснулся его лица, открывая бледную кожу и пронзительные глаза, в которых плясали отблески пламени. Это был Минхо. Он стоял неподвижно, наблюдая за Соён с легкой усмешкой на губах. — Здравствуй, Соён, — прозвучал его голос, тихий и мелодичный, но в то же время леденящий душу. — Я ждал тебя. Почему ты так сердита дитя? Неужели не соскучилась по мне? — спросил он, за секунду оказываясь за ее спиной. — Я вот очень скучал по тебе, лисичка. — горячее дыхание обожгло ухо, холодная рука демона, сжала ее талию притянув к себе. — Ты боишься меня? — усмехнулся Минхо, чувствуя страх, или же это был не он? — Боятся тебя те, кто не видел Минхо. С чего вдруг я должна тебя боятся? — усмехнулась Соён, скидывая руку с талии, и в секунду обернувшись взмахнула клинком, она должна была попасть точно в цель, но рассекла им, лишь пустой воздух. Минхо расхохотался, его смех эхом разнесся по переулку, заставляя Соён вздрогнуть. — О, какая смелая охотница! Но разве ты не устала от этой бессмысленной погони? Разве ты не понимаешь, что все это — лишь игра? — Он снова возник перед ней, его глаза горели недобрым огнем. — Я мог бы убить тебя сотни раз, Соён. Но я не хочу. Ты интересна мне, ты — моя забава. — его фигура внезапно появилась перед Соён, он был гораздо выше самой девчушки, холодные пальцы коснулись подбородка. — Не разбивай мне сердце дитя. Такая нежная, словно цветок лотоса, тебе бы суженного искать, а не гоняться за тысячелетним демоном. Или же, ты тоже ко мне не равнодушна? Соён отшатнулась, словно от удара. Его слова, словно змеи, заползали в сознание, отравляя разум сомнениями. Неужели все эти годы она и вправду была лишь пешкой в его игре? Неужели вся ее подготовка, все жертвы, принесенные ее кланом, были напрасны? Ярость вспыхнула в ее сердце, затмевая страх. Она не позволит ему сломить себя, не позволит превратить свою жизнь в фарс. — Забава? Ты думаешь, что я — твоя забава? — прошипела она, сжимая рукоять меча до побелевших костяшек. — Ты заплатишь за все, Минхо. За каждую слезу, за каждую смерть, за каждую ночь, проведенную в страхе. Я уничтожу тебя, даже если это будет последним, что я сделаю. — Боюсь дитя не в этот раз. У меня куча незавершенных дел. Свидимся в следующий раз, лисичка. — с улыбкой сказал Минхо, и растворился в воздухе. Ярость клокотала в венах, Соён не могла позволить ему уйти снова. Она бросилась вперед, туда, где секунду назад стоял Минхо, интуитивно чувствуя направление его бегства. Переулок вывел ее на узкую улочку, забитую тележками и спящими бродягами. Ночной город дышал, пульсировал жизнью, не подозревая о той битве, что разворачивалась в его тени. Соён неслась как ветер, ханбок развевался за спиной, меч жаждал крови. Она бы точно его нагнала! Она была в этом уверена! Если бы в голове не запульсировала раздражающая мелодия флейты. Соён, обернулась, на крыше другого здания восседал еще один демон, рангом гораздо ниже Минхо, но не менее опасный чем он сам. Мелодия флейты, словно ядовитая змея, вползла в сознание, парализуя волю. Соён застыла. Демон на крыше, расплылся в зловещей улыбке, и мелодия стала громче, пронзительнее, высасывая силы. Она попыталась двинуться, но тело не слушалось, словно скованное невидимыми цепями. Внезапно, демон спрыгнул с крыши, приземлившись прямо перед Соён. Его лицо, искаженное злобой, было покрыто шрамами, глаза горели ненавистью. Он выхватил клинок, лезвие которого, казалось, источало тьму. Соён попыталась поднять меч, но руки дрожали, а в голове пульсировала боль. — Ты слишком много хлопот доставила моему хозяину. — произнес он, и взмахнув клинком пронзил грудь охотницы. Соён захлебнулась кровью, упав на колени. Клинок демона был холоден, словно лед, и боль от его прикосновения была невыносимой. Она попыталась схватить его руку, но пальцы лишь скользнули по темной ткани ханбока. Демон ухмыльнулся, глядя на ее страдания. — Твоя охота окончена, охотница. Теперь ты станешь пищей для теней, — прошипел он, выдергивая клинок из ее груди. Соён упала на мокрый камень, чувствуя, как жизнь покидает ее тело. — Ты будешь отличным подарком для моего хозяина. — Соён, прикрыла глаза ожидая последний удар. Её война, такая недолгая, продлилась всего четыре года. Она успела победить сотню низших демонов, но так и не добралась до своей цели. — Не смей! — внезапный крик разнесся по улицам Чосона, оглушая все живое, даже птицы взмыли в воздух, желая как можно быстрее покинуть поле битвы. Позади демона с флейтой, стоял Минхо, его лицо зияло ненавистью, глаза наливались кровью. — Я позволял ее касаться? — уточнил он делая шаг вперед, земля, под ним словно треснула, или Соён, в забвении так показалось? — Господин Минхо, я… я лишь хотел избавить вас от хлопот, — пролепетал демон, пытаясь оправдаться. Он попятился, роняя окровавленный клинок на мостовую. Минхо не ответил. Он двигался быстро, словно тень, и в следующее мгновение оказался рядом с демоном. Его пальцы, еще недавно ласкавшие подбородок Соён, сомкнулись на горле демона. Тот захрипел, пытаясь вырваться, но хватка Минхо была железной. Глаза демона наполнились ужасом, когда он увидел, как лицо Минхо искажается в злобной гримасе. — Ты посмел прикоснуться к тому, что принадлежит мне? — прорычал Минхо, сжимая горло демона все сильнее. Звук ломающихся костей эхом разнесся по переулку. Тело демона обмякло, безвольно повиснув в руках Минхо. Он отшвырнул его в сторону, словно сломанную куклу. Затем, он опустился на колени рядом с Соён. Его взгляд, наполненный яростью, сменился тревогой. Он осторожно взял ее на руки, прижимая к себе. — Глупая лисичка, почему не позвала на помощь? Почему полезла сама в бой зная, что не справишься? — Я…Должна… Это… Мой… Долг… — прошептала Соён, чувствуя как все плывет перед глазами. — Глупое дитя… Что же ты делаешь со мной? Либо Соён сходила сума, либо это происходило в действительности, демон, что вселял страх, тысячу лет, разрушал города, убивал всех кто вставал на его пути, чтобы добиться своей цели, сейчас плакал смотря на обычную для него девчушку, которую забудут с годами, которая исчезнет, из памяти людей и демонов, не пройдет и ста лет. Минхо прижал ее крепче, словно боясь, что она исчезнет, растворится в ночи. Он провел пальцами по ее щеке, стирая кровь. Его глаза, еще недавно пылавшие гневом, сейчас были полны нежности и отчаяния. Он не мог поверить, что все так обернулось. Он, бессмертный демон, боялся потерять смертную. — Тише, лисичка, тише. Я здесь. Я не позволю тебе уйти, — шептал он, прижимая ее к своей груди. Он чувствовал, как ее дыхание становится все слабее, как жизнь покидает ее тело. Он не мог этого допустить. Не сейчас. Минхо закрыл глаза, собираясь с силами. Он знал, что это рискованно, что это может иметь непредсказуемые последствия, но он не мог поступить иначе. Почему? Да он и сам не знал. Но в одном был уверен точно, если его лисичка, сегодня умрет, его сердце которое никогда и ничего не чувствовало, разорвется на куски, а он сам превратится в пепел, словно и не было никаких планов, не было ничего, до нее. Когда холодные губы демона коснулись ее, охотница распахнула глаза, были бы силы, Соён бы его оттолкнула, но здесь и сейчас происходило, что-то странное сумасшедшее, что точно не должно было происходить. Ее губы, сухие и потрескавшиеся, вздрогнули от неожиданного прикосновения. Поцелуй Минхо был странным сочетанием страсти и нежности. Словно он пытался вдохнуть в нее жизнь, передать ей часть своей бессмертной сущности. Его губы, обычно холодные и презрительные, сейчас горели жаром, обжигая ее кожу. Он целовал ее так, словно это был его последний шанс, словно от этого зависело его собственное существование. Соён, обессиленная и раненая, не могла сопротивляться. Она чувствовала, как его энергия проникает в нее, исцеляя раны, возвращая силы. Но вместе с тем, она чувствовала и что-то еще — странную, необъяснимую связь, которая возникала между ними. Связь, которая была запретной, невозможной, но от этого еще более притягательной. — Что ты со мной сделал?! — вскрикнула она, вскочив и оттолкнув от себя демона, глазами ища собственный клинок. — Лисичка, живая лисичка. — с улыбкой такой настоящей и сикренней сказал Минхо, словно это было что-то обыденное. — Не волнуйся дорогая, ты не вспомнишь об этом через час, как и обо мне. Только живи, я больше не потревожу твой род. Соён вскочила на ноги, чувствуя, как тело наливается силой. Рана в груди затянулась, оставив лишь слабый рубец. Ярость и недоумение боролись в ней. Она не понимала, что произошло, но одно знала точно: Минхо что-то с ней сделал. Она схватила меч, готовая обрушить свой гнев на демона, но в его глазах она увидела не злобу, а искреннюю радость. Это обезоружило ее. — Что ты несешь? О чем я не вспомню? — прорычала Соён, сжимая рукоять меча. В голове царил хаос. Она не понимала, почему он так смотрит на нее, почему улыбается. Ей казалось, что она попала в какой-то безумный сон. Минхо подошел к ней ближе, но остановился, увидев ее предостерегающий взгляд. — Просто живи, Соён. Забудь обо мне. Забудь о демонах. Просто будь счастлива, — прошептал он, и его фигура начала растворяться в ночи. Соён смотрела вслед исчезающему демону, не веря своим глазам. Ярость постепенно уступала место растерянности и… облегчению? Она опустила меч, чувствуя, как дрожат руки. Слова Минхо эхом отдавались в голове, не находя никакого логического объяснения. «Забудь обо мне… Просто будь счастлива…» Что это значило? Почему демон, который еще недавно жаждал крови и разрушений, вдруг просит ее забыть о нем и жить счастливо? Она провела рукой по груди, нащупав лишь тонкий рубец на месте раны. Невозможно. Этого просто не могло быть. Она должна была умереть. Хотела ли охотница разобраться во всем конечно! Она знала, что вернувшись домой с очередным провальным заданием она перероет всю библиотеку, но найдет ответы. К сожалению таковому не давно было случится, оказавшись в клане почти через два часа, после событий Соён не помнила, ни о Минхо, ни о демоне, об этом существе не помнил никто и из ее клана, словно все очнулись от страшного сна, словно никакого Минхо никогда и не существовало.

Часть первая. Тень в бамбуковой роще.

Соён появилась на свет в час Быка, под аккомпанемент грозы, расколовшей небо над Сувоном надвое. Повитуха, принимавшая роды, потом долго шепталась с соседками, что дитя родилось с открытыми глазами и не плакало, а смотрело на колеблющийся огонек масляной лампы с каким-то древним, недетским любопытством. Мать Соён, госпожа Ким, суеверно вздрагивала каждый раз, когда ловила на себе взгляд дочери. Ей казалось, что в этих глазах, черных, как омут в засуху, живет кто-то еще. Кто-то старый и бесконечно уставший. Семья их принадлежала к сословию янбан, но бедность давно сточила фамильную гордость, как море точит скалу. Отец, господин Пак, служил мелким писарем в уездной управе — должность, приносившая больше унижений, чем дохода. Их дом на окраине города представлял собой скромную постройку с протекающей черепичной крышей и крошечным двориком, где вместо изящной сосны, достойной жилища благородного мужа, торчал чахлый куст гибискуса. Семья едва сводила концы с концами, перебиваясь с риса на просо, и единственной ценностью в доме были стопка истрепанных свитков с конфуцианскими текстами, которые отец перечитывал по вечерам, сокрушаясь о падении нравов. Соён же с раннего детства демонстрировала вопиющее пренебрежение к этим самым нравам. Пока ее сверстницы учились вышивать шелком пионы и цитировать «Наставления для женщин», Соён лазала по деревьям в поисках птичьих гнезд, дралась с мальчишками из соседнего квартала из-за хурмы и фехтовала палкой, воображая себя легендарным адмиралом Ли Сунсином. Палка в ее руках вращалась с такой скоростью и естественной грацией, что даже старый солдат, охранявший ворота управы, однажды остановился и восхищенно цокнул языком: «Этой девчонке меч в руки, и она бы горы свернула». Но откуда в ней это? Этого не знал никто. Мать водила Соён к буддийским монахам в храм Йончжуса, надеясь, что молитвы усмирят дикий нрав дочери. Монахи качали головами, бормотали что-то о «сильной карме» и советовали давать девочке больше рисового отвара с лотосом для успокоения духа. Отвар не помогал. Соён по-прежнему сбегала из дома по ночам, чтобы сидеть на крыше и смотреть на звезды, чувствуя под сердцем сосущую, непонятную тоску. Ей казалось, что она потеряла что-то невероятно важное. Что-то, что пахнет ночной сиренью и пеплом. А потом в городе начали пропадать девушки. Молодые, незамужние, из бедных семей. Они уходили в сумерках к колодцу или на реку стирать белье и больше не возвращались. Находили только разорванную в клочья одежду, пропитанную бурой, уже свернувшейся кровью, и странные следы на земле — не звериные, не человеческие, а словно гигантская птица прошлась когтями по грязи. Власти Сувона, подкупленные столичными ревизорами, предпочитали не поднимать шума. Было объявлено, что в окрестностях завелся тигр-людоед. Охотникам пообещали награду, но те, вернувшись из леса, только качали головами — тигр не трогает добычу так, не высасывает досуха. Соён знала, что это не тигр. Она чувствовала это нутром — тем самым нутром, что заставляло ее сердце биться чаще при виде заката и наполняло ладони холодом, когда она проходила мимо городской стены. Однажды, возвращаясь домой с базара, где она помогала матери продавать пучки целебных трав, Соён свернула в узкий переулок, сокращая путь. И тут ее настиг запах. Это был сладковатый, приторный аромат засахаренного имбиря, смешанный с тяжелым духом гниющей хурмы и железа. От этого запаха у нее свело скулы, а перед глазами на мгновение встала пелена тумана. Ей показалось, что она слышит чей-то смех — холодный, переливчатый, словно звон разбивающегося нефрита. Запах шел от старой, заколоченной досками лавки красильщика. Двери были приоткрыты, и из щели сочилась тьма, густая, как патока. В ту ночь Соён не спала. Она сидела на своей циновке, сжимая в руках грубо выкованный наконечник для стрелы, который стащила в кузне. Ее била дрожь — не от страха, а от странного, всепоглощающего гнева, смешанного с возбуждением. Ей казалось, что если она сейчас не возьмет в руки оружие и не пойдет туда, в темноту, то ее голова просто лопнет от напряжения. Решение пришло мгновенно и твердо, как удар клинка о камень. Она больше не будет сидеть и ждать. На следующее утро, прихватив сбереженные медяки, которые ей дарили на праздник Чусок, она отправилась к старому кузнецу Пак Чольсу, известному своим скверным характером и любовью к рисовому вину. Кузнец, увидев перед собой девчонку в поношенном ханбоке, сначала хотел прогнать ее прочь, но когда Соён молча высыпала на верстак монеты и достала из-за пазухи грубый набросок короткого меча с расширенным к концу лезвием (хвандудэ), он замер. Он долго смотрел на нее мутными глазами, потом хмыкнул и сказал: «Железо дрянь, девка. Но руки у тебя вижу. Приходи через три дня». Через три дня Соён держала в руках оружие. Грубое, тяжеловатое, с плохо отшлифованной рукоятью, обмотанной простой веревкой. Но для нее этот меч был совершенен. Она спрятала его под половицей в своей комнате и стала ждать ночи.

***

Ночь выдалась подходящая — безлунная, душная, словно небеса накрыли город одеялом из сырой ваты. Цикады надрывались в траве с таким остервенением, будто чуяли близость смерти. Соён, облаченная в старые мужские штаны и куртку, купленные у старьевщика, кралась по черепичным крышам Сувона. Она двигалась бесшумно, находя опору для ног с инстинктивной ловкостью, которой сама в себе не понимала. Город внизу спал, укутанный дымом очагов и запахом квашеной капусты кимчи. Целью ее был тупик возле заброшенного рисового склада у восточной стены. Именно оттуда последние две ночи доносился тот самый запах. Соён устроилась на коньке крыши, слившись с тенями. Ждать пришлось недолго. Сначала раздался шорох, похожий на скрежет когтей по камню, а затем из пролома в стене выползло нечто. Это был Мульгви — низший демон, порожденный злобой утопленников. Он напоминал облезлую, мокрую собаку размером с теленка, но вместо морды у него было подобие человеческого лица с пустыми глазницами и ртом, полным острых, как иглы, зубов. Тварь принюхивалась, поводя уродливой головой, и тихо подвывала, словно искала кого-то. Соён сжала рукоять меча. Холод стали придал уверенности. Она прикинула траекторию прыжка, задержала дыхание и… замерла. Воздух вокруг вдруг стал плотным, звенящим. В переулке, прямо из пустоты, материализовался мужчина. Он появился не из-за угла, не с крыши — он просто соткался из мрака, словно тень, решившая обрести плоть. Одет он был по последней столичной моде, но с какой-то небрежностью, которая кричала о высокомерии громче любого шелка. Темно-синий ханбок из дорогой ткани был подпоясан криво, а черная шляпа кат низко надвинута на лицо, скрывая его черты. В руках он вертел небольшую нефритовую подвеску в виде свернувшейся змеи. Мульгви замер, почуяв присутствие чужака, и издал утробный рык. Мужчина даже не взглянул на тварь. Он лениво, словно отмахиваясь от назойливой мухи, взмахнул рукой. От нефритовой подвески отделилась тонкая, едва заметная в темноте серебристая нить, коснулась демона, и тот мгновенно осыпался на землю горсткой пепла, смешанного с вонючей слизью. Соён смотрела на это, разинув рот. Ее добыча! Ее первая, настоящая добыча, к которой она готовилась три дня! Внутри вскипела ярость, горячая и первобытная. Она вскочила на ноги и спрыгнула с крыши, легко приземлившись на утоптанную землю переулка. — Эй, ты! — крикнула она, выхватывая меч. — Это была моя добыча! Мужчина не обернулся. Он сунул подвеску в широкий рукав и сделал шаг в сторону, намереваясь уйти, словно ее крик был для него писком комара. — Ты что, глухой?! — Соён преградила ему путь, выставив клинок. — Я сказала, это была моя добыча! Незнакомец остановился. Медленно, с видимой неохотой, он повернул голову. Лунный свет, на мгновение пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал на его лицо. Острые скулы, гладкая, неестественно бледная кожа, тонкие губы, изогнутые в презрительной усмешке. Но больше всего поражали глаза. Темные, почти черные, но в глубине зрачков, словно угли в золе, тлели янтарные искры. Соён почувствовала резкий укол где-то в груди, под сердцем. Голову сдавило знакомым туманом, в ушах зазвенел далекий, призрачный смех. — Добыча? — произнес он наконец. Голос его был низким, с ленивыми, тягучими интонациями человека, которого только что вырвали из сладкой дремы. — Это была падаль, девочка. Дохлая рыба, выброшенная на берег. Тебе должно быть стыдно даже смотреть на такое, не то что называть «добычей». — Да как ты смеешь! — Соён вспыхнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ты украл мой трофей! Кто ты такой? Что ты здесь делаешь? — Я здесь гуляю, — он зевнул, прикрывая рот рукавом. — Наслаждаюсь видами и ароматами вашего чудесного города. А ты мешаешь моему пищеварению своим визгом. — Я не визжу! Я охочусь! — Соён сделала выпад, целясь острием ему в плечо, чтобы проучить наглеца. Но клинок рассек лишь воздух. Мужчина исчез. Не отскочил, не пригнулся — просто перестал находиться в той точке пространства, куда был направлен удар. Соён по инерции пролетела вперед, споткнулась и едва не упала. — Слишком медленно, — раздался насмешливый шепот прямо над ее ухом. — И стойка никуда не годится. Ты похожа на пьяного крестьянина, пытающегося поймать курицу. Соён крутанулась на месте, нанося широкий горизонтальный удар. Пусто. Она замерла, тяжело дыша, водя мечом перед собой. Ее трясло от злости и непонятного, ледяного страха. — Кто ты? — повторила она, уже тише, но тверже. — Демон? Призрак? — Я тот, кто устал смотреть на твою бездарную возню, — голос звучал теперь отовсюду, отражаясь от стен переулка. — Все эти твари, что ползут в ваш жалкий городишко — они здесь по моей воле. Маленький эксперимент. Проверка на прочность ваших никчемных душ. А ты мешаешь чистоте эксперимента. Соён завертела головой и наконец заметила его. Он сидел на печной трубе соседнего дома, вальяжно свесив одну ногу и поигрывая той самой нефритовой подвеской. В зубах у него была травинка. — Ты… ты насылаешь демонов на людей? — прошептала Соён. Внутри у нее все похолодело, а затем закипело с новой силой. — Ты чудовище! — О, несомненно, — легко согласился он. — Но я, по крайней мере, осознаю свою сущность. А вот ты… Ты забавная. В тебе есть искра. Глупая, слепая, но искра. Поэтому советую: возвращайся домой, сломай эту жалкую железку о камень и выходи замуж за какого-нибудь прыщавого сынка лавочника. Рожать детей и солить капусту куда безопаснее, чем совать свой хорошенький носик в дела тех, кто живет в тенях. Он бросил травинку, и та, медленно кружась, упала на землю. А когда Соён снова подняла взгляд на крышу, его уже не было. Только легкий запах сандалового дерева и гнили еще витал в воздухе, напоминая о его присутствии. Соён осталась стоять в переулке одна, сжимая меч и глотая слезы бессильной ярости. Она поклялась себе, что найдет его. Найдет и заставит заплатить за каждую насмешку.

***

С того дня жизнь Соён превратилась в изнурительную, но странно захватывающую игру в кошки-мышки. Она продолжила охоту с удвоенным рвением, словно пытаясь доказать и себе, и тому наглому незнакомцу свою состоятельность. Каждую ночь она выходила на улицы Сувона, вооруженная уже не только мечом, но и пригоршней самодельных амулетов, и связкой чеснока (на всякий случай, от вампиров, о которых слышала в сказках). Она выслеживала низших демонов в канавах, на заброшенных мельницах, у старых могильных курганов. И почти каждый раз, стоило ей вступить в схватку с очередной тварью, появлялся он. Никогда не вмешиваясь в бой, никогда не помогая. Он выбирал удобное место — ветку старой сосны, выступ крепостной стены, край черепичной крыши — и устраивался там, словно зритель в театре. Комментарии сыпались градом, острые и хлесткие, как удары хлыста. — Локоть! Локоть выше держи, деревня! У тебя стойка коровы, которая вот-вот поскользнется на льду! — Кто же так режет? Ты мясо для супа шинкуешь или демона жизни лишаешь? У этой твари сердце справа, слепая ты курица! Ты уже трижды проткнула ему левый бок! — Ахаха! Боги, вы видели ее лицо, когда он плюнул в нее этой зеленой слизью? Бесценно! Жаль, я не захватил кисть и бумагу, чтобы запечатлеть этот шедевр! Соён ненавидела его. Ненавидела лютой, испепеляющей ненавистью, которая заставляла ее тренироваться до кровавых мозолей на ладонях, лишь бы в следующий раз он не нашел повода для насмешек. Она ненавидела его вкрадчивый голос, его ленивую грацию, его дурацкую нефритовую игрушку и то, как он, исчезая, оставлял после себя запах сандала. Но больше всего она ненавидела то, что не могла перестать думать о нем. Его образ преследовал ее даже днем, когда она, делая вид, что помогает матери по хозяйству, перебирала в уме его слова и искала в них скрытый смысл. Она пыталась выведать его имя. Осторожно расспрашивала старую шаманку, жившую на отшибе у реки, не появлялся ли в городе сильный демон. Шаманка, пожевав сушеные коренья, прошамкала: «Много их, деточка. Но тот, кого ты ищешь… он не просто демон. Он древний. Очень древний. И лучше тебе его не злить». Соён рылась в пыльных свитках отцовской библиотеки, ища упоминания о нефритовых амулетах и духах, пахнущих сандалом. Ничего. Человек без имени. Тень. Про себя она называла его «Проклятый Бездельник» или, когда была особенно зла, «Тот-Кто-Бесит-Больше-Чем-Гнилая-Редька». Она не знала, зачем он это делает, зачем следит за ней и зачем тратит свое бессмертное время на колкости. Но где-то глубоко внутри, в той самой туманной области души, куда она боялась заглядывать, ей нравилось это странное, яростное внимание. Ей казалось, что если он перестанет появляться, ее ночи станут пустыми и пресными.

***

В третью луну осени, когда луна налилась холодным серебром, Соён напала на след. Это был не очередной жалкий Мульгви или Чоно. Это было нечто иное. Запах, приведший ее к старой, давно заброшенной кузнице на окраине города, был тяжелым, маслянистым, с примесью раскаленного металла и старой кости. Так пах Пульгасари — легендарный демон, пожирающий железо. В сказаниях говорилось, что он неуязвим для обычного оружия, что чешуя его крепче любой брони, а голод утоляется только звоном разгрызаемых клинков и хрустом костей неудачливых воинов. Соён готовилась три дня. Она не была глупа настолько, чтобы лезть на такую тварь с голыми руками. Она изучила все, что нашла о *Пульгасари* в старых записях. Единственное, чего боялся демон, — это расплавленное олово, которое застывало в его жилах, и серебро, очищенное лунным светом. С трудом, потратив последние сбережения, она добыла небольшой слиток олова и горсть серебряной крошки, которую отец использовал для печатей. Из них она изготовила грубые, но смертоносные колышки. В ночь охоты она надела самую плотную одежду, обмотала предплечья кожаными ремнями и сунула за пазуху мешочек с серебром. Проклятый Бездельник не появлялся уже несколько дней, и Соён, с одной стороны, была рада, что никто не будет мешать, а с другой — ощущала странную, сосущую пустоту. Кузница встретила ее зловещей тишиной, нарушаемой лишь скрежетом крысиных лапок и завыванием ветра в дырявой крыше. Пульгасари спал в углу, свернувшись в огромный, покрытый ржавой чешуей шар. Он был огромен, гораздо больше, чем описывали легенды. Каждый его вдох сопровождался металлическим скрежетом, словно внутри него перекатывались обломки клинков. Соён, затаив дыхание, начала расставлять ловушку. Она натянула веревки, привязала к стропилам горшок с расплавленным оловом и приготовилась к решающему броску. Она прыгнула, целясь серебряным колышком в сочленение пластин на шее демона. Но старый Пульгасари был хитер. Он не спал. Он ждал. В тот миг, когда ее ноги оторвались от земли, его хвост, толстый, как ствол молодого дерева, взметнулся в воздух и с чудовищной силой впечатал ее в каменную стену кузницы. Удар выбил из легких весь воздух. Соён показалось, что мир раскололся на тысячу осколков. Острая боль пронзила бок — треснули ребра. Из рассеченного лба хлынула кровь, заливая глаза и превращая окружающий мир в мутную красную пелену. Она попыталась встать, опираясь на меч, но рука не слушалась — перелом. Меч со звоном выпал из ослабевших пальцев. Пульгасари медленно, с наслаждением, развернулся к ней. Его пасть, полная неровных, ржавых зубов-гвоздей, приоткрылась, и оттуда вырвался клуб зловонного пара. Он приближался, смакуя момент. Соён, прислонившись спиной к холодным камням, смотрела на приближающуюся смерть. В голове не было ни страха, ни сожаления. Только глухая, тупая злость на саму себя за неудачу. — Глупая. Упрямая. Девчонка. Голос раздался внезапно, резко, словно удар хлыста. Но в нем не было привычной ленивой насмешки. В нем звенел металл. Ледяной, опасный металл сдерживаемой ярости. Проклятый Бездельник возник из ниоткуда прямо перед ней, спиной к чудовищу. Соён видела только его широкую спину, обтянутую черным шелком, и то, как взметнулись полы его ханбока от резкого движения. Пульгасари взревел, бросаясь в атаку. Мужчина даже не обернулся. Он лишь поднял левую руку, сжатую в кулак. Воздух в кузнице мгновенно сгустился, стал холодным, как в ледяном погребе, и вязким, словно кисель. Раздался негромкий, но какой-то всепроникающий хлопок, от которого заложило уши. И огромный, неуязвимый Пульгасари просто перестал существовать. Не лопнул, не рассыпался — он исчез, словно его рисунок стерли мокрой тряпкой с рисовой бумаги. На земляном полу осталась лишь горстка мелкой ржавой пыли. Он резко повернулся к ней. В полумраке кузницы его лицо казалось высеченным из белого нефрита. Глаза горели янтарным пламенем, и в них была такая чистая, концентрированная ярость, что Соён захотелось забиться в щель между камнями, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд. Он схватил ее за шиворот мужской куртки, легко, словно пушинку, поднял в воздух и прижал спиной к стене. — Ты, — прошипел он, делая паузу между каждым словом, отчего они падали тяжело, как камни. — Глупая. Упрямая. Безмозглая. Женщина. Я же сказал тебе: не лезь. Я же предупреждал: я убью тебя. Рано или поздно. Но я хотел позже! Я хотел еще лет пятьдесят сидеть на заборах и смотреть, как ты смешно размахиваешь своей железкой! А ты решила сдохнуть в этой вонючей дыре, переломанная куском ходячего металлолома?! Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание — холодное и пахнущее сандалом. Соён с трудом сглотнула вязкую слюну, смешанную с кровью. — Какое… тебе дело? — прохрипела она, с вызовом глядя в его пылающие глаза. — Ты сам говорил… люди — расходный материал. Я умру… тебе же проще. Одной проблемой меньше. — Да! — рявкнул он, встряхнув ее с такой силой, что в глазах потемнело. — Мне проще! Но ты не умрешь! Потому что я этого не хочу! Ты слишком глупа, чтобы умирать! Ты должна жить! Мучиться! Стареть! Покрываться морщинами и ненавидеть меня каждую секунду своего жалкого существования! До самого последнего вздоха! Поняла?! Он резко отпустил ее, и Соён, не в силах удержаться на ногах, сползла по стене на земляной пол. В голове шумело, перед глазами плыли красные круги. Но сквозь эту пелену она видела его. Его трясло. Бессмертного демона, способного одним движением руки стереть с лица земли древнее чудовище, трясло от злости, как осиновый лист на ветру. — Ты невыносима, — выдохнул он, отворачиваясь и запуская пальцы в свои идеально уложенные волосы. — Хуже зубной боли. Хуже геморроя. Сиди здесь и не двигайся. Я пришлю кого-нибудь, чтобы тебя подлатали. И ради всех богов, и демонов, и духов предков, лисичка, заведи уже мужа, нарожай детей и прекрати этот безумный спектакль! — Он бросил это слово через плечо, небрежно, как бросают мелкую монетку нищему. Но для Соён оно прозвучало как гром среди ясного неба. Лисичка. Не просто прозвище. Не просто случайное сравнение. Это был ключ. Ключ, вставший в замочную скважину ее души и с грохотом провернувшийся. В ее разуме, словно прорвало плотину, сдерживавшую черные воды забвения. Запах ночной сирени, резкий и сладкий. Ощущение холодных черепичных крыш под босыми ногами. Чей-то смех, переливчатый и безумный. Губы, холодные, как лед, прижимающиеся к ее губам в отчаянном, прощальном поцелуе. И глаза — янтарные, полные слез, которые не должен проливать демон. Минхо. Соён зажмурилась, и из ее глаз, смешиваясь с кровью на лице, потекли слезы. Но это были не слезы боли от сломанных ребер. Это были слезы памяти — горькой, обжигающей, возвращающей к жизни ту часть ее души, что была спрятана за семью печатями. — Минхо… — прошептала она одними губами, почти беззвучно. Но он услышал. Демон, уже сделавший шаг к выходу из кузницы, замер на полушаге. Его спина напряглась, став прямой, как натянутая тетива лука. Он медленно, очень медленно обернулся. На его лице, только что искаженном яростью, промелькнула целая гамма чувств: раздражение, удивление, тень испуга и… облегчение? Да, именно облегчение, смешанное с бесконечной усталостью. Но это длилось лишь мгновение. Его губы тут же изогнулись в привычной циничной усмешке, а бровь взлетела вверх. — О, так старая калека еще и вспомнила мое имя? — он отвесил театральный, шутовской поклон. — Какая неслыханная честь для скромного ночного гуляки. А я уж думал, так и буду до скончания века местным привидением с моторчиком, пока ты не помрешь от дряхлости. — Ты стер мне память, — голос Соён дрожал, но взгляд, устремленный на него, был твердым, как сталь ее сломанного меча. — В прошлой жизни. Ты поцеловал меня, и я все забыла. — Поцеловал? — Минхо картинно поморщился и помахал рукой перед носом, словно отгоняя дурной запах. — Фи, какая пошлая интерпретация возвышенных материй. Это была экстренная передача демонической энергии, чтобы твои дрянные кишки не вывалились на грязную мостовую. Исключительно из санитарных соображений. Не льсти себе, лисичка. — Не смей меня так называть! — вдруг рявкнула Соён, и в ее голосе прорвалась вся боль, вся обида и вся странная, неправильная любовь, которую она снова к нему испытывала. — Ты не имеешь права! Ты отнял у меня память! Ты украл мою жизнь! Минхо на мгновение замолчал, его усмешка дрогнула. Он смотрел на нее, сидящую на грязном полу, в крови и слезах, но с горящими глазами, и в его взгляде на долю секунды промелькнуло что-то похожее на боль. — Я подарил тебе жизнь, глупая, — тихо, почти без интонации, произнес он. — Жизнь без воспоминаний о таких, как я. Жизнь, в которой ты могла бы быть счастливой. Но ты, как всегда, все испортила своей упертостью. Он резко развернулся и направился к выходу. Соён попыталась встать, чтобы догнать его, заставить ответить, но острая боль в боку заставила ее со стоном опуститься обратно. — Сиди смирно, — бросил он, не оборачиваясь. Его фигура начала таять в темноте дверного проема. — Я пришлю помощь. И… Соён. Она замерла, услышав свое имя, произнесенное этим голосом. — Не сдохни раньше времени. Мне будет скучно без твоих истерик. Он исчез. В кузнице остался только запах сандала, смешанный с запахом крови и ржавчины. Соён откинула голову на холодный камень стены и закрыла глаза. Она не знала, что будет дальше. Но она знала одно: ее охота только начинается. Теперь у нее есть не просто враг. У нее есть цель, имя и воспоминание о поцелуе, который украл ее прошлое.

Часть вторая. Кровь на шелковых туфельках.

Сто лет пролетели для бессмертного демона как один миг, наполненный серой, скучной рутиной. Минхо сменил несколько личин, успел побывать в Японии, где наводил ужас на мелких ёкаев, и в Китае, где от скуки чуть не спровоцировал войну между двумя кланами демонов-лисиц. Но его неизменно тянуло обратно в Корею, на землю, пропитанную кровью и историей, где в каждом переулке можно было найти тень прошлого. В столице Ханяне, который позже назовут Сеулом, кипела жизнь. Король Чонджо, правитель просвещенный и амбициозный, затеял грандиозное строительство крепости Хвасон. Ученые мужи Сирхак спорили о практических науках, отвергая затхлые догмы прошлого. Аристократы — янбаны погрязли в интригах и роскоши, а в тени дворцов и храмов по-прежнему копошились те, кого не видит глаз обычного человека — голодные духи, демоны жадности и ревности. Минхо, решив, что в этом столетии ему подойдет роль респектабельного скучающего аристократа, обосновался в просторном доме с садом камней неподалеку от дворца Чхандоккун. Он представлялся господином Ли — богатым торговцем шелком и антиквариатом, чье состояние было таким же загадочным, как и его прошлое. Его лавка в торговом квартале ломилась от редкостей: старинных свитков, нефритовых украшений династии Корё и диковинных вещиц, привезенных из-за моря. Он вращался в высшем обществе, посещал званые ужины и банкеты, смертельно скучая на каждом из них. Люди казались ему пресными, их страсти — мелкими, а их жизни — короткими вспышками света, гаснущими раньше, чем он успевал запомнить их имена. Скуку развеял случай. Однажды вечером, на приеме в доме министра Пак Ёнджуна, известного своим пристрастием к юным кисэн, Минхо услышал музыку. Играли на каягыме — двенадцатиструнном инструменте, который обычно исторгал звуки, полные нежной тоски по луне и увядающим цветам. Но эта мелодия была иной. Она была резкой, угловатой, в ней слышался не плач, а сдерживаемый рык. Это была песнь ярости, запертой в клетку из шелка и бамбука. Он подошел ближе, бесцеремонно раздвинув гостей, и заглянул за шелковую ширму, отделявшую музыкантшу от пирующих мужчин. За инструментом сидела девушка. Она была облачена в изысканный наряд кисэн: нежно-зеленый чогори (короткая кофта) и темно-синяя чхима (длинная юбка), расшитая серебряными нитями в виде цветов сливы. Ее волосы были уложены в высокую прическу, украшенную коралловой шпилькой. Лицо, покрытое тонким слоем рисовой пудры, казалось фарфоровой маской. Но глаза… Глаза выдавали ее с головой. В них горел тот самый, знакомый до дрожи, упрямый и дикий огонь, который Минхо не видел ровно сто лет. Нашлась, лисичка. Он смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Ее пальцы, тонкие и изящные, сжимали струны с такой силой, словно это было горло врага. Мелодия достигла крещендо, резкого и диссонирующего, а затем оборвалась на полутоне. Девушка подняла голову, и их взгляды встретились. В ее глазах промелькнуло узнавание, смешанное с недоверием и застарелой обидой. Господин Ли улыбнулся своей самой обворожительной, светской улыбкой и шагнул за ширму. — Прекрасная мелодия, — произнес он, присаживаясь рядом без всякого приглашения. — В ней слышится не тоска по луне, а желание перерезать кому-то глотку. Очень… освежает. Соён (а это была, конечно же, она, теперь носившая имя Сольхва — «Снежный Цветок») вздрогнула, словно от удара. Она сбилась с ритма, и инструмент издал жалобный, фальшивый звук. — Господин, это неприлично, — произнесла она ледяным тоном, отодвигаясь от него. — Ваше место среди гостей. Я всего лишь *кисэн*, развлекающая почтенное собрание. — Гости скучны до зубовного скрежета, — отмахнулся он, с неприятной пристальностью рассматривая ее лицо. — Они говорят о ценах на рис и о том, чей сын получил какую должность. А вы… вы пахнете кровью, госпожа Сольхва. И это куда интереснее. Соён похолодела. Она тщательно, до скрипа кожи, отмывалась с лепестками роз и натирала руки имбирным маслом, чтобы отбить запах железа после вчерашней ночной схватки с Чаннё — демоном ревности, который душил наложницу в Восточном дворце. Неужели этот запах въелся настолько, что его может учуять обычный торговец? — Вы пьяны, господин, — сказала она, пытаясь встать. — Я позову слуг, чтобы вас проводили. Его рука, тяжелая и ледяная, словно каменное надгробие, легла на ее запястье, пригвождая к месту. — Не стоит, Сольхва, — его голос стал ниже, в нем прорезались опасные, бархатные нотки. — Или мне следует называть вас «Охотница из Восточного оврага»? Сломанный меч, который вы вчера бросили в ручей, был дрянного качества, но он пахнет точно так же, как ваш левый рукав — чесноком, серебром и отчаянием. Соён перестала дышать. Она уставилась в его темные глаза, и в колеблющемся свете свечей ей показалось, что зрачки у него на мгновение стали вертикальными, как у змеи. Ее сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — Кто вы? — прошептала она. — Королевский соглядатай? Охотник за головами? — Я? — он улыбнулся, но улыбка не коснулась его холодных глаз. — Я просто торговец. Торговец, которому очень не нравится, когда какая-то безродная девка, возомнившая себя воином, мешает моему… бизнесу. Те жалкие твари, которых ты режешь по ночам, Сольхва, — это мои коллекторы. Они собирают для меня долги. Душами, страхами, грехами. А ты портишь мне инкассацию. Он отпустил ее руку. На нежной коже запястья, под тонким фарфоровым браслетом, остались красные следы от его пальцев. Соён отдернула руку, словно обжегшись, и прижала к груди. — Вы… демон, — выдохнула она, и это был не вопрос, а утверждение. — Какая догадливая девочка, — промурлыкал он, поправляя рукав своего изысканного бирюзового ханбока. — Люблю умных. С ними хоть и хлопотно, но не скучно. А теперь слушай меня внимательно, Сольхва. Я закрою глаза на твои прошлые шалости. Спишем на юношескую горячность. Но еще один загубленный Мульгви, еще один обезглавленный Чаннё — и я приду за твоей хорошенькой головкой лично. Мне будет искренне жаль портить такую изящную, лебединую шею, но бизнес есть бизнес. Он встал, одернул полы ханбока и, уже отходя к выходу из-за ширмы, бросил через плечо, не оборачиваясь: — И спой что-нибудь повеселее. От твоей кровожадной тоски у меня портится пищеварение. Соён осталась сидеть на шелковых подушках, дрожа от унижения, ярости и странного, липкого страха. Она смотрела ему вслед, на его прямую спину и чуть покачивающиеся плечи, и внутри нее закипала знакомая, горячая волна. «Кто ты такой, чтобы указывать мне?» — эта мысль пульсировала в висках в такт ударам сердца. Она не знала, что связывало ее с этим демоном в прошлом. Но она знала точно: она не отступит. Ни за что.

***

Последующие полгода превратились для Соён в изощренную пытку, сравнимую разве что с медленным погружением в ледяную воду. Господин Ли, словно задавшись целью свести ее с ума, стал завсегдатаем всех вечеров и приемов, где она выступала. Он заказывал ее игру, садился в первом ряду, на самое лучшее место, и смотрел. Не на ее лицо, не на изящные движения ее рук. Он смотрел на ее пальцы. На то, как напрягаются сухожилия, как дрожат жилы на запястьях, когда она изо всех сил сдерживает желание швырнуть тяжелый *каягым* прямо в его самодовольную физиономию. Днем он мог появиться в чайном доме, где она иногда отдыхала с другими кисэн, и, как бы невзначай, уронить язвительный комментарий о ее манере держать чашку: «Слишком крепко, Сольхва. Вы держите пиалу, как рукоять кинжала. Это выдает в вас плебейское происхождение». Ночью, когда она, облачившись в мужскую одежду и вооружившись новым, более качественным мечом, выходила на охоту, он неизменно появлялся на соседней крыше. Он устраивался там с подносом, на котором стоял маленький чайник и пиала, и, попивая чай, давал непрошенные советы. — У тебя хват неправильный, Сольхва, — говорил он, когда она уворачивалась от когтей очередного Мульгви. — Ты держишь меч, как кисть для каллиграфии. Слишком изящно. Хочешь, я покажу, как надо? Удар должен идти от плеча, а не от запястья. — Обойдусь! — рычала Соён, перекатываясь по черепице и нанося удар снизу вверх. — Лучше отзови свою свору, пока я не перебила их всех до единого! — Не могу, — он делал глоток чая, наслаждаясь ароматом. — Скучно же станет. И потом, мне доставляет эстетическое удовольствие смотреть, как ты пыхтишь и отдуваешься. Ты похожа на разъяренного хомяка, защищающего свой запас зерна. Умилительно. Однажды, в особенно дождливую и тоскливую ночь, он зашел слишком далеко. Видимо, ему самому наскучило это размеренное противостояние, и он решил поднять ставки. Вместо одного или двух демонов, которых Соён привыкла убивать, он наслал на нее сразу трех Име — огромных, воняющих тиной и гнилой рыбой чудовищ, умеющих притворяться замшелыми скалами на берегу ручья. Битва произошла на каменном мосту через ручей Чхонге, который в ту пору еще не был закован в бетон, а представлял собой живописный, но зловонный поток. Дождь лил стеной, превращая гладкую черепицу моста в ледяной каток. Соён была быстра, но твари оказались сильнее и коварнее. Один из Име ударом лапы выбил меч из ее рук, второй подсек хвостом, сбивая с ног, а третий навалился сверху, прижимая ее к мокрым каменным перилам моста. Когтистая лапа, тяжелая, как мельничный жернов, легла ей на грудь, мешая дышать. Вонь из разверстой пасти чудовища, нависшей над ее лицом, была невыносимой. — Вот видишь, — раздался сверху знакомый голос, полный наигранного сочувствия. Над мостом, прямо в воздухе, укрытый от потоков дождя невидимым куполом, висел господин Ли. В руках он по-прежнему держал пиалу с чаем. — Даже три моих самых тупых и неуклюжих питомца сделали тебя, как неразумного щенка. А я ведь предупреждал тебя, Сольхва. Я предупреждал, что это плохо кончится. Сейчас они тебя съедят. Медленно. С хрустом. А я постою тут и посмотрю. Для завершения картины. — Да пошел ты! — закричала Соён, пытаясь дотянуться до упавшего меча, который лежал в двух шагах от нее, но был безнадежно далек. — Будь ты проклят, демон! Име наклонил свою уродливую, покрытую слизью голову к ее лицу, и она зажмурилась, приготовившись к боли. А потом раздался звук. Не рев, не грохот. Влажный, омерзительный хруст ломающихся костей и разрываемой плоти. За ним — второй. Третий. В лицо ей брызнуло что-то горячее, липкое и отвратительно пахнущее. Соён открыла глаза. Трех Име больше не существовало. На мокрых камнях моста, в свете далеких фонарей, лежали лишь бесформенные ошметки плоти, перемешанные с черной, маслянистой кровью. А посреди этого месива, по колено в крови, стоял господин Ли. Его безупречный, небесно-голубой ханбок, расшитый серебром, был безнадежно испорчен. Мокрая ткань прилипла к телу, волосы растрепались и упали на лицо. В правой руке он сжимал нечто среднее между коротким кинжалом и звериным когтем, вырванным, судя по всему, из лапы одного из чудовищ. С когтя капала густая черная жижа. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он резко развернулся к Соён, которая так и сидела, привалившись к перилам, не в силах пошевелиться от шока. Схватив ее за ворот мокрого мужского чогори, он рывком, без всякой нежности, поставил ее на ноги и прижал спиной к перилам, нависая над ней. Его лицо, освещенное вспышкой далекой молнии, было искажено гримасой, которую она никогда раньше не видела. Это была не скука, не насмешка, не злость. Это была паника. Настоящая, животная паника. — Ты совсем идиотка?! — заорал он, перекрикивая шум дождя и грохот грома. — Я же сказал тебе: я убью тебя! Я сказал, что приду за твоей головой! Ты почему не бежала, глупая женщина?! Почему не бросила этот чертов меч и не уползла в свою нору, как я тебе велел?! — Я не бегаю от таких, как ты! — выкрикнула Соён в ответ, выплевывая дождевую воду и чувствуя вкус собственной крови на губах. — Лучше сдохнуть в бою, чем жить, зная, что какая-то мразь вроде тебя считает меня слабой и трусливой! — Слабой?! — он встряхнул ее с такой силой, что у нее клацнули зубы. — Я не считаю тебя слабой! Я считаю тебя бешеной! Неуправляемой! Ты должна была испугаться! Ты должна была бросить эту проклятую охоту и начать вышивать крестиком, как все нормальные женщины! — Я не нормальная! — Соён попыталась ударить его в лицо свободной рукой, но он легко перехватил ее кулак и прижал ее спиной к мокрым каменным перилам еще плотнее, так, что она почувствовала холод камня даже сквозь мокрую одежду. Дождь струился по его лицу, по острым скулам, капал с подбородка. В его глазах, совсем близко, плясали янтарные молнии. — Знаю, — вдруг тихо, почти интимно, произнес он, и его голос сорвался на шепот. — В том-то и все проклятие. Я знаю. Ты никогда не была нормальной, лисичка. С самой первой нашей встречи. С самой первой твоей жизни. Имя упало в шум дождя и грохот грома, как тяжелый, гладкий камень, брошенный в темную воду.       Лисичка. Внутри ее черепной коробки словно взорвалась беззвучная бомба. Перед глазами пронеслась вся ее жизнь. Нет, две жизни. Жизнь утонченной *кисэн* Сольхвы и жизнь дикой девчонки Соён, лазающей по крышам Сувона. Два лица одного и того же мужчины: изысканного торговца Ли и разъяренного демона, плачущего над ее умирающим телом в старой кузнице. Запах сирени. Вкус пепла на губах. И его глаза — вечно насмешливые, вечно колючие, но в глубине полные невыносимой, бессмертной тоски. Соён обмякла в его руках. Вся ее злость, вся ярость схлынули, оставив после себя только опустошение и странное, горькое счастье. Она вспомнила. Она снова вспомнила его. Он держал ее, прижимая к себе, хотя поза все еще была угрожающей. Его сердце, или тот сгусток темной энергии, что служил ему сердцем, колотилось как бешеное, и она чувствовала эти удары сквозь мокрую ткань его ханбока. — Вспомнила? — спросил он хрипло, не разжимая объятий. — Вспомнила, — прошептала она, уткнувшись лбом в его плечо. — Ты снова меня нашел. Зачем, Минхо? Чтобы опять стереть мне память? Чтобы я снова прожила жизнь, не зная тебя? — Нет, — он вдруг горько рассмеялся, и смех этот был похож на карканье ворона. — Устал. Сто лет сижу как на иголках. Жду, когда ты состаришься и тихо умрешь в своей постели, или когда какая-нибудь тварь перегрызет тебе горло. И сам же, как последний дурак, спасаю тебя от этих тварей. Я жалок, Соён. Бесконечно жалок. — Ты жалок, — согласилась она, не поднимая головы. — И твой любимый ханбок безнадежно испорчен. — Это твоя вина! — тут же взвился он, отстраняясь и с ужасом глядя на подол своего одеяния, с которого стекала черная кровь. — Это был мой любимый ханбок! Привезен из самого Нанкина, между прочим! Ему цены не было! — Мог бы и не убивать их, — съязвила она, вытирая мокрое лицо рукавом. — Стоял бы и смотрел, как меня жрут. Сохранил бы и ханбок, и душевное спокойствие. — Я бы с удовольствием! — огрызнулся Минхо, пытаясь отряхнуть рукав и только размазывая грязь и кровь по дорогой ткани. — Но они слишком громко чавкали. У меня от этого звука начинается мигрень. Ты же знаешь, я существо тонкой душевной организации. Соён вдруг улыбнулась. Улыбка вышла кривой, разбитой, но искренней. Сквозь боль в ушибленном бедре, сквозь мокрую, прилипшую к телу одежду, сквозь осознание того, что она снова, в который раз, влюблена в тысячелетнего монстра, который только что пытался запугать ее до полусмерти. — Ты невыносим, Минхо. — Я в курсе, — парировал он. — Но я, по крайней мере, сухой. В отличие от некоторых мокрых куриц, стоящих под ливнем. Пойдем. Я провожу тебя до твоего квартала. Если ты свалишься с этого моста и утонешь в этом вонючем ручье, я себе этого никогда не прощу. Чисто из эстетических соображений. Он подхватил ее на руки, не слушая вялых возражений, и понес сквозь пелену дождя. Соён обхватила его за шею, чувствуя, как от его тела, несмотря на промозглую сырость, исходит ровное, сухое тепло. Она закрыла глаза и позволила себе эту маленькую слабость — просто быть рядом с ним. — Почему ты не признаешься? — спросила она тихо, когда они уже подходили к воротам квартала кисэн. — В чем? В том, что у меня извращенный, болезненный вкус на глупых, упрямых смертных женщин, которые вечно лезут на рожон? Это и так очевидно любому, у кого есть глаза. Обойдусь без лишних исповедей. Соён не ответила. Она знала, что утром он снова наденет маску холодного, циничного аристократа. Он снова будет колким и отстраненным. Он снова будет насылать на нее мелких демонов, чтобы у нее не было времени на глупые мысли о любви. И она снова будет крошить их в капусту. Это был их вечный, проклятый танец. Их способ быть вместе, не признаваясь в этом вслух. В ту ночь, в ее маленькой, скромно обставленной комнате, пропахшей рисовой пудрой и тушью, Минхо сам, ворча и ругаясь сквозь зубы, промыл и перевязал ее рану на бедре. Его прикосновения были грубыми, но удивительно бережными. А перед рассветом, когда серый сумрак начал заползать в окно, он ушел, не сказав ни слова. На низком столике для макияжа, среди баночек с румянами и кисточек, осталась лежать новая нефритовая шпилька для волос — тонкая, изящная, но с утяжеленным, остро заточенным концом. Соён взяла ее в руки, и губы ее тронула печальная улыбка. Шпилька была красивой. И смертоносной. Совсем как он сам.

Часть третья. Поезд в никуда.

Столетие пролетело быстрее предыдущего. Мир менялся с пугающей, головокружительной скоростью. Династия Чосон, простоявшая пять веков, пала под напором времени и внешних сил. Ей на смену пришла Корейская империя — отчаянная попытка сохранить независимость в эпоху, когда по улицам Сеула уже тянулись телеграфные провода, а по недавно проложенной железной дороге между столицей и портом Чемульпхо с грохотом и свистом носились паровозы. Запах угольного дыма смешивался с традиционным ароматом кимчи и соевой пасты, создавая новую, тревожную атмосферу рубежа веков. Минхо, всегда чутко улавливавший веяния времени, в этой эпохе решил примерить на себя личину преуспевающего иностранного предпринимателя. Он стал господином Ямамото — загадочным японским бизнесменом с безупречным вкусом и туманным прошлым. Он носил дорогие европейские костюмы-тройки из английской шерсти, цилиндр, лакированные штиблеты и карманные часы на золотой цепочке. Его манеры были безукоризненны, его корейский — безупречен, а его глаза, спрятанные за стеклами модного пенсне, все так же хранили в глубине янтарный, потусторонний огонек. Он скупал земельные участки на окраинах Сеула, в районе Ёнсан, где планировалось строительство новых складов и фабрик. Для всех он был просто богатым дельцом, стремящимся приумножить капитал на волне модернизации. Соён в этот раз родилась в семье мелкого типографа, господина Юна, владельца маленькой мастерской, где печаталась одна из первых корейских газет «Независимость». В доме пахло типографской краской и бумагой, а по вечерам собирались молодые люди в очках, которые горячо спорили о реформах, просвещении и будущем нации. Соён впитала этот воздух перемен с молоком матери. Она была образованна, читала не только корейские, но и английские газеты, и мечтала стать журналистом. Но для женщины в Корее 1899 года путь в репортеры был закрыт наглухо. Поэтому Соён, следуя своей вечной сути бунтарки, коротко остригла волосы по новой, «просвещенной» моде, надела мужской твидовый пиджак, кепку, низко надвинутую на глаза, и, скрывая небольшую близорукость за круглыми очками в металлической оправе, устроилась в газету своего отца под видом юноши по имени Юн Сок. Она писала заметки о городских происшествиях, кражах и пожарах, но ее острое чутье, ее вечная тяга к теням, влекли ее к историям иного рода. В Ёнсане начали происходить странные, леденящие душу убийства. Людей находили по утрам на пустырях и в переулках, у строящихся складов. Они были целы, на телах не было ни ран, ни следов борьбы. Но глаза… Глаза всех жертв были выжжены. На их месте зияли черные, обугленные глазницы, словно кто-то заглянул им в самую душу и выжег ее дотла. Полиция империи терялась в догадках, списывая все на банду маньяков или действие нового, неизвестного яда. Но Соён, побывав на одном из мест преступления под видом репортера, почувствовала знакомый, забытый запах, от которого у нее заныло под ложечкой. Запах серы, смешанный с тяжелым духом угольного дыма и… чего-то сладковатого, похожего на гниющую хурму. Она знала этот запах. Она помнила его из снов, которые снились ей каждую ночь. Снов о мужчине с янтарными глазами и холодными губами. И она знала, что ответы нужно искать не в полицейских участках, а на той самой земле, которую скупал загадочный господин Ямамото.

***

Их новая встреча произошла под сводами недавно отстроенного Сеульского вокзала. Вечерний поезд на Пусан пыхтел и отдувался у перрона, выпуская клубы белого пара, которые смешивались с сырым осенним туманом. Свистели кондукторы, кричали носильщики, цокали копыта лошадей, запряженных в экипажи. Вокзал гудел, как растревоженный улей. Соён, в своем неизменном мужском костюме, с блокнотом в кармане и тростью в руке (внутри которой был спрятан узкий, но острый, как бритва, клинок), стояла у расписания и делала вид, что изучает маршруты. На самом деле она следила за подозрительным субъектом в потрепанном пальто, который крутился у багажного вагона и от которого за версту разило серой. Внезапно ее грубо, без всяких церемоний, толкнули в плечо, так, что она едва удержалась на ногах. — Прочь с дороги, мальчишка. Не путайся под ногами у взрослых. Голос был холодным, властным, с легким, едва уловимым акцентом. Соён резко обернулась, готовая разразиться гневной тирадой. Перед ней стоял высокий мужчина в безупречном темно-сером костюме-тройке, с тонкими, холеными усиками и гладко зачесанными назад волосами. На носу у него поблескивало золотое пенсне, а в руке он держал трость черного дерева с серебряным набалдашником. От него пахло дорогим заграничным одеколоном с нотками сандала и… больше ничем. Никакой серы, никакого пота, никакого тепла живого человека. Только ледяная, звенящая пустота. Это насторожило Соён куда сильнее, чем запах серы от того субъекта у багажного вагона. — Сами прочь, — огрызнулась она, поправляя кепку и стараясь говорить низким, грудным голосом. — Не видите, человек занят? У меня здесь дело. — Дело? — мужчина смерил ее взглядом с головы до ног, и на его губах заиграла тонкая, презрительная усмешка. — Скорее, маленький, любопытный мышонок сунул свой нос в крысоловку. В Ёнсане сейчас очень опасно по ночам, мальчик. Там мышам сворачивают шеи и выжигают глазки. Разве ты не читаешь газет? У Соён внутри все похолодело. Он знал. Он знал о Ёнсане. Он знал, зачем она здесь. И эта усмешка… Где-то в самой глубине ее затуманенной души что-то дрогнуло, отозвалось глухой болью. — Я не мышь, — она гордо вскинула подбородок, глядя в его холодные глаза за стеклами пенсне. — И я не боюсь темноты. Я журналист. И я докопаюсь до правды, чего бы мне это ни стоило. — Все так говорят, — он чуть наклонился к ней, и она почувствовала его дыхание — ледяное, лишенное запаха, словно ветер из склепа. — Пока не увидят то, что живет в этой темноте. Возвращайся в свою редакцию, печатай свои глупые статейки о кражах кур и оставь ночь тем, кому она принадлежит по праву. Иначе, мальчишка, я лично прослежу, чтобы твой некролог был написан самым скучным и казенным языком. Он резко выпрямился, поправил цилиндр и, не прощаясь, зашагал к вагону первого класса, постукивая тростью по перрону. Соён осталась стоять, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. Она смотрела на его прямую спину, на его уверенную, чуть ленивую походку и чувствовала, как внутри нее поднимается волна не просто злости или страха. Это было узнавание. Она знала эту походку. Она знала этот голос. Она знала этот запах сандала и пустоты. Она выхватила из внутреннего кармана пиджака помятую газетную вырезку с фотографией. С мутного, зернистого снимка на нее смотрело то же самое холеное, бесстрастное лицо. Подпись гласила: «Господин Ямамото, преуспевающий предприниматель, скупает земли в районе Ёнсан». Тот, на чьей земле находят трупы с выжженными глазами. Соён сжала вырезку в кулаке. Охота началась.

***

Следующие несколько недель превратились в опасную игру в прятки в декорациях стремительно меняющегося города. Господин Ямамото, казалось, был вездесущ. Соён натыкалась на него в ресторане, где обедала с коллегами-журналистами, и он, сидя за соседним столиком, громко комментировал ее манеры: «В Корее, юноша, не принято чавкать, даже если ты притворяешься простолюдином. Это выдает твое плебейское происхождение». Он появлялся в толпе зевак на местах новых убийств в Ёнсане, куда Соён приезжала на своем новеньком, скрипучем велосипеде. Он стоял чуть поодаль, курил тонкую сигарету и бросал на нее сквозь стекла пенсне насмешливые взгляды, которые говорили яснее всяких слов: «Ну что, ищейка, нашла что-нибудь? Нет? А я знаю, но не скажу». Соён сходила с ума от этой неизвестности и от нарастающего, мучительного чувства *дежавю*. Она стала видеть сны. Яркие, цветные, полные запахов и звуков. Ей снилась черепичная крыша под луной, старый меч в руках и мужчина с янтарными глазами, который называл ее «лисичкой». Просыпаясь, она плакала, не понимая, почему эти сны приносят ей такую острую, щемящую боль. Решив действовать напрямую, она однажды ночью пробралась на один из складов господина Ямамото в Ёнсане. Склад выглядел заброшенным, но внутри, в свете ее потайного фонаря, открылась совсем иная картина. В центре огромного пустого помещения был сооружен алтарь из почерневшего дерева, на котором стояли чаши с засохшей кровью и лежали пучки волос. Вокруг алтаря, свернувшись в клубки, спали отвратительные существа — Чегаль, демоны-паразиты, которые вселяются в тела людей, питаются их страхами и, насытившись, выжигают своим жертвам глаза, оставляя после себя лишь пустую оболочку. Соён, сжимая в одной руке револьвер с серебряными пулями (подарок отца, увлекавшегося химией и оккультизмом), а в другой — клинок, вытащенный из трости, замерла. Она понимала, что ей не справиться с таким количеством тварей в одиночку. Но ее гордость и ее проклятое упрямство не позволили ей отступить. Она выстрелила в ближайшего демона. Грохот выстрела разорвал тишину склада, и твари, проснувшись, с воем бросились на нее. Бой был жестоким и почти безнадежным. Соён дралась отчаянно, используя все свои инстинкты, о существовании которых она и не подозревала. Она уклонялась от когтистых лап, стреляла, колола клинком, но тварей было слишком много. Один из Чегаль ударом хвоста выбил револьвер из ее руки, второй вцепился когтями в плечо, разрывая ткань пиджака и кожу. Соён, истекая кровью, прижалась спиной к груде ящиков, отбиваясь одной тростью. Сознание начало мутиться. И в этот момент дверь склада с грохотом, сорванная с петель, влетела внутрь. На пороге, в клубах ночного тумана, стоял господин Ямамото. Без цилиндра, без пиджака. В одной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Его волосы были растрепаны, на лице застыла маска ледяной, с трудом сдерживаемой ярости. — Что… ты… здесь… делаешь?! — проревел он, глядя на поле боя и на истекающую кровью Соён. — Не твое дело, японская морда! — крикнула она в ответ, из последних сил вонзая клинок в глаз очередному демону. Минхо издал звук, похожий на рык раненого тигра. Он выбросил вперед руку, и воздух на складе сгустился. Оставшиеся Чегаль забились в конвульсиях, их тела начали иссыхать, трескаться и с тихим, отвратительным шелестом осыпаться на пол серым прахом. Через несколько секунд в помещении не осталось ни одного живого демона, кроме него самого. Он в три шага пересек склад, схватил Соён за лацканы ее разорванного, окровавленного пиджака и с силой припечатал спиной к ящикам. — Я спрашиваю: что ты здесь делаешь, глупая женщина?! — заорал он ей прямо в лицо. Его глаза за стеклами пенсне горели чистым, янтарным пламенем. — Я оставил тебе записку в редакции! Я угрожал тебе в ресторане! Я намекал тебе на вокзале! Ты вообще понимаешь человеческую речь или только язык свиста пуль и звона стали?! — Отпусти меня, урод! — Соён брыкалась, пытаясь ударить его коленом в пах. — Я доберусь до правды! Я напишу о тебе такую статью, что тебя вышвырнут из Кореи! — Урод?! — он задохнулся от возмущения, но хватку не ослабил. — Да я, по-твоему, икона стиля! Я трачу целое состояние на портных с Сэвил-Роу, а какая-то девка в краденом, траченном молью пиджаке смеет называть меня уродом?! — Ты мерзкий спекулянт! Ты выращивал здесь нечисть, чтобы скупить землю за бесценок и нажиться на смертях! — выкрикнула Соён, и по ее щекам потекли слезы бессильной злости. — Да плевать я хотел на эту проклятую землю! — вдруг рявкнул он с такой неожиданной, прорвавшейся искренностью, что Соён замерла, перестав вырываться. — Плевать! Мне не нужны эти вонючие склады! Мне нужна была эта дыра, Ёнсан, чтобы заманить сюда всю эту паразитическую шваль со всего Сеула и перебить их разом, пока они не расползлись по городу! Это была санитарная обработка территории, глупая ты гусыня! А ты ворвалась сюда со своим дамским револьвером и все испортила! Главный Чегаль, матка, сбежала, почуяв запах твоей дурацкой храбрости! Соён часто заморгала, не в силах осмыслить услышанное. Слезы все еще текли по ее грязным щекам. — Ты… ты охотился на них? Ты защищал людей? — А ты думала, я тут развлекаюсь игрой в капиталистическую монополию?! — он отпустил ее пиджак и отступил на шаг, запуская пальцы в волосы и вконец портя свою идеальную прическу. — Я пытался сделать все тихо. Чисто. Чтобы ты даже не узнала, что здесь творится. Чтобы ты продолжала строчить свои наивные статейки, пить кофе в редакции и мечтать о светлом будущем Кореи! — В его голосе было столько усталого, древнего отчаяния, что Соён растерялась. Ее гнев утих, сменившись щемящим чувством вины и узнавания. — Но зачем? — прошептала она. — Какое тебе дело до людей Сеула? — Не до людей! — он резко развернулся к ней и снова приблизился, сжав ее плечи. В полумраке склада его глаза светились уже не просто гневом, а глубокой, застарелой болью. — До тебя, глупая женщина! Мне есть дело только до тебя! Ты вечно находишь приключения на свою… на свою коротко стриженную, упрямую голову! Ты вечно лезешь в самое пекло, из которого я потом тебя вытаскиваю! Он прижался своим лбом к ее лбу. Его кожа была ледяной. — Я не знаю, почему так происходит, — зашептал он, и голос его дрожал. — Я не знаю, почему проклятая судьба швыряет тебя мне под ноги каждые сто лет. Я не знаю, почему я, древний демон, повидавший все круги ада, не могу пройти мимо, когда какая-то пигалица с блокнотом и револьвером лезет в пасть к низшей нечисти. Я не знаю! И это бесит меня больше всего! Я должен желать твоей смерти. Я должен наслаждаться твоей болью. Но я стою здесь, в этом вонючем сарае, в порванной рубашке за триста долларов, и трясусь от мысли, что какой-то вшивый Чегаль мог выжечь твои прекрасные, глупые, полные жизни глаза! Он замолчал, тяжело дыша. Соён смотрела на него во все глаза, и мир вокруг нее начал рушиться и складываться заново. Лисичка. Это слово еще не было произнесено, но оно уже пульсировало в воздухе между ними, готовое сорваться с его губ и разбить последнюю стену забвения. — Почему ты не можешь просто жить спокойной жизнью, Соён? — прошептал он, почти касаясь губами ее губ. — Почему ты не можешь быть счастливой и не знать всего этого ужаса? Я бы охранял тебя из тени до конца твоих дней. Ты бы вышла замуж за какого-нибудь очкастого редактора, родила бы ему детей, состарилась бы в окружении внуков… А ты снова здесь. С оружием. В моем логове. Как сто лет назад. Как двести. Лисичка… Слово упало в тишину склада, тяжелое, как камень, и горячее, как уголек. И память накрыла ее. Не волной — цунами, сметающим все на своем пути. Она закричала, схватившись за голову, и рухнула бы на пол, если бы Минхо не подхватил ее. Перед ее внутренним взором пронеслись три ее жизни. Дикая девчонка с мечом из Сувона. Утонченная кисэн с сердцем воина. И она сама, журналистка в мужском костюме. И одно лицо, связывающее все эти жизни воедино. Лицо, полное боли, любви и бессмертной тоски. Когда она открыла глаза, ее взгляд был ясным и твердым. Она подняла дрожащую руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, словно от удара электрическим током. — Минхо… — выдохнула она. Он закрыл глаза, и по его щеке, по той самой, к которой она прикоснулась, скатилась одинокая, хрустально-чистая слеза. Демон плакал. — Зачем ты это делаешь? — прошептал он. — Зачем ты называешь мое имя? Оно звучит как приговор. Как напоминание о том, что я никогда не смогу быть с тобой по-настоящему. — Потому что ты мой приговор, — ответила она, и ее голос, несмотря на слабость, был тверд. — И я твой. Мы повязаны, Минхо. На сто жизней вперед. Он резко притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее короткие, пахнущие дымом и порохом волосы. Его тело, такое сильное и древнее, дрожало в ее объятиях. — Я устал, — признался он глухо. — Безумно устал тебя терять. Находить. Снова терять. И снова делать вид, что ненавижу тебя. — Я тоже устала, — прошептала она в его плечо. — Но я не перестану охотиться. Это моя суть, Минхо. Ты же знаешь. — Знаю, — он горько усмехнулся. — Поэтому в следующей жизни я, пожалуй, претворюсь не демоном, а тихим библиотекарем. Чтобы быть ближе к тебе и не мешать твоим безумным планам. Соён рассмеялась сквозь слезы, уткнувшись в его рубашку. — Ты? Библиотекарем? Ты даже книгу в руках держать не умеешь, не смяв страницы. Ты вечно все портишь. — Я порчу?! Это ты вечно нарушаешь мои планы! — тут же оживился он, отстраняясь и вытирая слезы рукавом дорогой рубашки. — Я подготовил идеальную операцию по зачистке города, а ты ворвалась и все испортила! — Я журналист! Я ищу правду! Это моя работа! — Твоя работа — писать о том, как у госпожи Ким украли курицу, а не гоняться за демонами-паразитами! Они стояли посреди разрушенного склада, среди праха поверженных демонов, и спорили. Как и сто лет назад. Как и двести. Это был их вечный танец, их способ говорить о любви, не произнося этого слова вслух.

Четвертая часть. Последняя эра? :

Осень в Сеуле пахла жженым сахаром с лотков уличных торговцев, выхлопными газами бесчисленных «Хёндаев» и влажным асфальтом после недавнего дождя. Город, переживший войну, диктатуру и экономическое чудо, дышал полной грудью, устремляясь в новое тысячелетие небоскребами из стекла и бетона, которые вырастали как грибы после дождя. Район Хондэ, еще не ставший меккой инди-музыки и уличного искусства, но уже облюбованный студентами и богемой, гудел вечерней жизнью. Из подвальных клубов доносились синтезаторные ритмы, модные юноши и девушки в мешковатых джинсах и ярких футболках фланировали по тротуарам, обсуждая последний альбом Seo Taiji and Boys и строя планы на будущее, которое казалось таким же ярким и многообещающим, как неоновая реклама «Кока-Колы» над перекрестком. Соён стояла перед зеркалом в своей крошечной комнате в общежитии университета Хонгик, в сотый раз поправляя и без того идеально лежащие волосы, подстриженные в модное каре до плеч. Темные, почти черные, они блестели в свете настольной лампы, обрамляя лицо, которое друзья называли «классическим» — высокие скулы, прямой нос, пухлые губы и глаза, способные менять выражение от детской наивности до ледяной стали за долю секунды. Сегодня, впрочем, она намеревалась демонстрировать исключительно первое. Вечеринка. Обычная студенческая вечеринка в баре неподалеку от кампуса, куда ее затащила соседка по комнате, жизнерадостная и неугомонная Джиын. — Ты слишком много учишься, Соён-а! — заявила Джиын, врываясь в комнату в облаке духов «Tommy Girl» и энтузиазма. — Актерское мастерство — это не только Станиславский и этюды на память физических действий. Это еще и жизнь! А жизнь, дорогая моя, — это бары, парни, танцы до утра и легкое похмелье на утренней лекции по сценической речи. Пойдем, расслабишься. Тебе полезно. Соён слабо улыбнулась своему отражению. Если бы Джиын знала, как именно она «расслабляется» по ночам три-четыре раза в неделю. Вместо танцев — бесшумные прыжки по крышам, вместо коктейлей — зловонная кровь низших демонов на руках, вместо флирта — холодная сталь клинка, спрятанного в полой трости, которая сейчас сиротливо стояла в углу ее шкафа, прикрытая грудой свитеров. Она жила двойной жизнью так долго, что это стало ее второй натурой, такой же естественной, как дыхание. В этом воплощении ей «повезло» — она попала в приемную семью. Пак Чонсу, владелец небольшой мастерской по ремонту электроники в районе Йонсан, и его жена, тихая, добрая госпожа Ким Михён, удочерили ее, когда ей было три года. Они нашли ее в приюте, молчаливую девочку с неестественно взрослым взглядом, которая часами могла сидеть у окна и смотреть на закат, словно ожидая кого-то. Они дали ей имя — Пак Соён, любовь и ощущение дома, которого у нее не было в прошлых жизнях. И за это она была им бесконечно благодарна. Настолько благодарна, что тщательно скрывала от них свою истинную сущность, свои ночные вылазки и свое «наследство». Наследство. Это слово горчило на языке. В шестнадцать лет, аккурат в ее день рождения, когда приемная мать испекла ее любимый чизкейк, а отец подарил плюшевого медведя (ей, шестнадцатилетней!), с ней случился первый приступ. Она упала на пол кухни, сжимая виски, и перед ее внутренним взором пронеслась калейдоскоп чужих жизней. Пыльные улочки Сувона, пропахшие кимчи и дымом очагов. Изысканные покои кисэн, звон струн каягыма и запах рисовой пудры. Грохот печатных станков, запах типографской краски и угольный дым паровозов. И во всех этих обрывках, как навязчивый мотив, повторялось одно — охота. Бесконечная, изнурительная охота на существ, которые не должны существовать в нормальном, рациональном мире. С тех пор ее жизнь превратилась в безумный исследовательский проект. Днем она прилежно училась в школе, потом поступила на актерский — лучший способ научиться контролировать свое тело, голос и эмоции, что было крайне полезно в ее ночной работе. А по ночам, когда приемные родители думали, что она спит, она перебирала архивы, корпела над дневниками, которые писала в прошлых воплощениях, пытаясь собрать воедино пазл своей проклятой судьбы. Дневники. Три толстые, потрепанные тетради в кожаных обложках, которые она хранила в сейфе в подвале отцовской мастерской под грудой старых транзисторов. Первая была написана на хангыле эпохи Чосон, грубоватым, но твердым почерком. Вторая — изящными иероглифами и корейским письмом, полным поэтических метафор и горечи. Третья — на смеси корейского и английского, с вклеенными газетными вырезками и фотографиями. Она перечитывала их снова и снова, пытаясь найти ответы. Кто она? Почему она перерождается снова и снова? Почему ее сила охотницы пробуждается в каждой жизни? И кто он, тот мужчина с янтарными глазами, который преследовал ее во всех трех жизнях, словно тень, привязанная к ее душе? Минхо. Это имя звучало в ее снах, как далекое эхо. Оно встречалось во всех трех дневниках. В первом — как «проклятый демон», «тот-кто-бесит-больше-чем-гнилая-редька». Во втором — как «господин Ли», «мой мучитель и невольный спаситель». В третьем — как «Ямамото», «холодный ублюдок в дорогом костюме». Но во всех трех жизнях сквозило одно и то же чувство — мучительная, невыносимая связь, которую она не могла разорвать, как ни старалась. Связь, которая заставляла ее сердце биться быстрее при одном воспоминании о его ледяном дыхании и насмешливом взгляде. Она не знала, жив ли он сейчас. Она не знала, встретит ли его снова в этой жизни. Часть ее надеялась, что нет. Другая, более темная и честная часть, каждую ночь всматривалась в лица прохожих, искала знакомые черты в толпе студентов, в метро, в отражениях витрин. — Эй, мечтательница! — голос Джиын вырвал ее из раздумий. — Мы опаздываем! Пак Чанёль сказал, что его друг приведет какого-то супер-пупер красавчика, который недавно вернулся из Штатов. Говорят, он учился в Гарварде или типа того. Может, отвлечешься от своих книжек и обратишь внимание на живого мужчину? Соён закатила глаза, накидывая джинсовую куртку. Живые мужчины ее не интересовали. Все они казались ей пресными, картонными, лишенными той глубины и опасности, которую она инстинктивно искала в других. Глубины, которая была у одного-единственного существа, встреченного ею за три сотни лет. — Пошли, — сказала она, хватая с тумбочки ключи и кошелек. — Только без «супер-пупер красавчиков», ладно? Я планирую просто напиться и забыть о существовании сценической речи на ближайшие двенадцать часов. Джиын радостно захлопала в ладоши и потащила ее к выходу.

***

Бар назывался «Blue Moon» — узкое, темное помещение в полуподвале, с кирпичными стенами, заклеенными афишами рок-концертов, и стойкой из потемневшего дерева. Пахло пивом, сигаретным дымом (несмотря на запреты) и дешевым одеколоном. Музыкальный автомат в углу играл что-то из репертуара Nirvana — Курт Кобейн надрывно кричал о подростковой тоске, что идеально подходило настроению Соён. Их компания расположилась за длинным столом в углу. Чанёль, вечный организатор и душа компании, уже разливал по стаканам соджу и пиво, готовя традиционный «сомаэк» — гремучую смесь, гарантированно отправляющую в нокаут к полуночи. Рядом с ним сидел его друг, Хёнсу, и еще пара девушек с их курса. Все галдели, смеялись, обсуждали последние университетские сплетни. Соён машинально кивала, поддерживая разговор, но ее мысли были далеко. Ее не покидало странное чувство, появившееся еще на входе в бар. Чутье охотницы, отточенное веками, зудело где-то под ложечкой. Оно не кричало об опасности, но настойчиво шептало: «Обрати внимание. Кто-то здесь». Она обвела взглядом зал. Обычные студенты, парочка офисных работников в мятых костюмах, снимающих стресс после трудовой недели, бармен, лениво протирающий стаканы… И одинокий мужчина в дальнем конце стойки, сидящий спиной к залу. Она задержала на нем взгляд. Он был одет просто, но дорого — черная водолазка, серые брюки, начищенные туфли. Темные волосы, чуть длиннее, чем диктовала мода, были небрежно зачесаны назад. Он курил, пуская дым вверх, к тусклой лампе, и даже со спины от него исходила аура какого-то холодного, отстраненного спокойствия. Словно он был не частью этого бара, этого города, этого мира. Словно он был здесь чужим. Соён почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Что-то в его осанке, в наклоне головы, в том, как он держал сигарету, показалось ей смутно, до тошноты знакомым. — Соён-а! Ты меня слушаешь? — Джиын ткнула ее локтем в бок. — Чанёль спрашивает, будешь ли ты играть в «Короля игры»? — А? Да, конечно, — она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и потянулась за стаканом с соджу. — Наливай. Она сделала большой глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость прокатывается по пищеводу. «Это просто нервы, — сказала она себе. — Обычная паранойя. Ты в баре, с друзьями. Расслабься. Ты заслужила один нормальный вечер». Но расслабиться не получалось. Она пила стакан за стаканом, участвовала в дурацких играх, смеялась над шутками Чанёля, даже станцевала что-то невразумительное под Blur, но ее взгляд, словно примагниченный, то и дело возвращался к одинокой фигуре у стойки. Мужчина больше не курил. Он заказал виски и медленно, смакуя, пил его, глядя на свое отражение в зеркальной стене за баром. Их взгляды встретились в этом зеркале всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы Соён почувствовала, как по спине пробежал ледяной электрический разряд. Его глаза были темными, почти черными, но в глубине, когда на них упал свет от лампы, ей почудился янтарный отблеск. Как у зверя в ночи. Она резко отвернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Алкоголь сделал свое дело — мир слегка покачивался, мысли путались, а обычная сдержанность дала трещину. «Да кто он такой, черт возьми? — думала она, делая еще один глоток соджу. — Сидит тут, как король всея бара, и сверлит меня взглядом. Шпион, что ли? Маньяк? Или просто местный позер?» — Эй, Соён, смотри, какой красавчик к тебе подкатывает! — хихикнула Джиын, указывая на парня в цветастой рубашке, который, покачиваясь, направлялся к их столу. Парень был из той породы самоуверенных студентов, которые считали, что пара глотков пива дает им право приставать к любой девушке в зале. Он навис над Соён, облокотившись о стол, и ухмыльнулся, демонстрируя неидеальные зубы. — Привет, красавица, — его дыхание пахло перегаром и луком. — Скучаешь одна? Может, я составлю тебе компанию? Твои подружки, я смотрю, заняты. Соён поморщилась, отодвигаясь. — Я не одна, как видишь. И мне не нужна компания. Спасибо. — Да ладно тебе, не ломайся, — он протянул руку, пытаясь коснуться ее плеча. — Я просто хочу познакомиться. Меня зовут Джихун. А тебя? — Ее зовут «отойди, пока цел», — раздался вдруг ледяной голос, спокойный, но режущий, как скальпель. Соён вздрогнула. Голос принадлежал тому самому мужчине от стойки. Он возник словно из ниоткуда, встав между ней и навязчивым парнем. Вблизи он казался еще выше, чем она думала, и от него веяло такой концентрированной, спокойной угрозой, что парень в цветастой рубашке мгновенно сдулся, как проколотый воздушный шарик. — Че? Ты че, ее парень? — пробормотал он, отступая на шаг. — Не твое дело, — отрезал мужчина, даже не удостоив его взглядом. Он смотрел прямо на Соён, и в его темных глазах плясали опасные искры. — Девушка сказала, что ей не нужна компания. Исчезни. Парень пробормотал что-то невразумительное, но связываться с незнакомцем, от которого за версту несло холодной, сдерживаемой яростью, явно не хотел. Он ретировался обратно к своему столику, где его ждали такие же подвыпившие друзья. Соён, которая уже собиралась самостоятельно послать наглеца куда подальше, осталась с открытым ртом. Ее спаситель, даже не взглянув на нее больше, развернулся и направился обратно к стойке, где его ждал недопитый стакан виски. Он уселся на свой табурет, сделал глоток и уставился в зеркало, словно ничего не произошло. Внутри Соён вскипела ярость. Смесь алкоголя, оскорбленного самолюбия и непонятного, зудящего чувства, которое этот мужчина вызывал в ней одним своим присутствием, ударила в голову. Она резко встала, игнорируя удивленный шепот Джиын, и, пошатываясь, направилась к стойке. Она с грохотом опустилась на соседний табурет и уставилась на него в упор. Он продолжал смотреть в зеркало, делая вид, что ее не существует. — Эй, — она ткнула пальцем в стойку перед ним. — Я с тобой разговариваю. Он медленно, с видимой неохотой, повернул голову. Его лицо, наконец, оказалось полностью в поле ее зрения. Острые скулы, тонкие губы, прямой нос, гладкая кожа, которая казалась неестественно бледной в тусклом свете бара. И глаза. Темные, глубокие, с ленивым, насмешливым прищуром. Никакого янтарного отблеска сейчас не было. Обычные карие глаза уставшего, циничного человека. — Я тебя слушаю, — произнес он низким, бархатистым голосом, который, казалось, вибрировал где-то в ее солнечном сплетении. — Какого черта ты вмешался? — выпалила она, сжимая кулаки. — Я сама могла с ним разобраться! Я не нуждаюсь в рыцарях в сияющих доспехах, особенно в таких… таких… — она запнулась, подбирая слово, — …в таких ящерицах, как ты! Он приподнял одну бровь, и на его губах заиграла тонкая, раздражающая усмешка. — Ящерицах? Оригинальное сравнение. Польщен. — Не паясничай! — она стукнула ладонью по стойке. — Кто ты вообще такой? Сидишь тут весь вечер, сверлишь меня взглядом, а потом влезаешь в мой разговор. Что тебе от меня нужно? Ты маньяк? Сталкер? Или просто местный сумасшедший, которому скучно? — Я тот, кто предпочитает пить виски в тишине, не слушая визг пьяных студенток, которые не умеют пить, — парировал он, делая еще один глоток. — И я не сверлил тебя взглядом. Ты сама пялилась на меня через весь зал, как на витрину с распродажей. Это было… неловко. Соён задохнулась от возмущения. — Я пялилась?! Да ты… ты… сидел и строил из себя загадочного незнакомца! А потом решил поиграть в героя-спасителя, хотя тебя никто не просил! Я не просила! — Я заметил, — его усмешка стала шире. — Ты вообще, судя по всему, редко просишь о помощи. Предпочитаешь нарываться на неприятности в одиночку. Это твой стиль, да? Бросаться в драку, не просчитав последствий, а потом удивляться, почему все идет не по плану. Его слова задели ее сильнее, чем она хотела признать. Они попали в самое больное место, в самую суть ее характера, которую она знала за собой, но не любила. Ее вечное упрямство, ее вера в то, что она со всем справится сама. — Ты меня не знаешь, — процедила она сквозь зубы. — Ты не имеешь права так говорить. Ты вообще никто. Просто случайный… прохожий. Случайная ящерица в баре. — Возможно, — легко согласился он, допивая виски и ставя стакан на стойку. — Но я, в отличие от некоторых, не напиваюсь до состояния, когда любой прыщавый юнец может безнаказанно лапать меня за плечо. Совет на будущее: сомаэк — зло. Переходи на виски. Он благороднее и не отшибает последние мозги. Он потянулся за своим пиджаком, висевшим на спинке стула, явно собираясь уходить. И это «собираюсь уходить» почему-то вызвало в Соён панику. Она не хотела, чтобы он уходил. Она хотела еще поговорить с ним, поругаться, выяснить, почему от его присутствия у нее внутри все переворачивается. — Подожди! — она схватила его за рукав. Он замер, глядя на ее пальцы, вцепившиеся в дорогую ткань его пиджака. — Ты так и не ответил. Кто ты? Он медленно поднял взгляд от ее руки к ее лицу. В его глазах мелькнуло что-то странное — не раздражение, не скука, а тень какой-то древней, застарелой печали, которую он тут же спрятал за привычной усмешкой. — Никто, — сказал он тихо. — Просто прохожий. Случайная ящерица. Отпусти, студентка. Тебе пора к подругам. Они волнуются. Соён посмотрела через плечо. Джиын и остальные действительно смотрели на них с откровенным любопытством, перешептываясь. Но ей было все равно. Она снова повернулась к нему, чувствуя, как алкоголь придает ей храбрости, граничащей с безумием. — Ты мне противен, — вдруг заявила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты ведешь себя как высокомерный, самодовольный индюк. Ты лезешь не в свое дело. Ты раздражаешь меня до чертиков. И… — она сделала паузу, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице, которое немного плыло, — …и пахнешь сандалом. Это бесит больше всего. Он смотрел на нее, не двигаясь. Усмешка сползла с его губ. В темных глазах что-то дрогнуло, словно лед на реке тронулся. — Что ты сказала? — спросил он хрипло. — Что ты пахнешь сандалом, — повторила она, сама не понимая, почему это имеет значение. — И это… неправильно. Неправильный запах для такого придурка. И у тебя глаза… как у… не знаю. Как у зверя. Иногда. Когда свет падает. Это пугает. Она говорила бессвязно, заплетающимся языком, но каждое ее слово, казалось, било его наотмашь. Он смотрел на нее так, словно увидел призрака. Его лицо, только что бывшее маской холодного равнодушия, на мгновение стало открытым, уязвимым. А потом он резко выдохнул, провел рукой по волосам и рассмеялся. Но смех был не веселым, а каким-то надломленным. — Ты даже не представляешь, насколько ты права, — прошептал он. — И насколько неправа одновременно. — Что? — не поняла она. — Ничего, — он попытался высвободить рукав, но она держала крепко. — Отпусти, Соён. Иди домой. Проспись. — Откуда ты знаешь мое имя? — она нахмурилась. — Я тебе не называла. Он замер. Прокол. Она видела это по его лицу — микроскопическую паузу, мгновенную перегруппировку мыслей за этими темными глазами. — Твои подруги громко тебя звали, — соврал он, не моргнув глазом. — Весь бар слышал: «Соён-а, Соён-а». Это было логично. И неправда. Она чувствовала это каким-то шестым, охотничьим чутьем. Он знал ее имя до того, как вошел в этот бар. Знал ее. И от этого открытия ее сердце забилось так быстро, что стало больно. — Ты врешь, — сказала она, подаваясь вперед. Их лица оказались совсем близко. Она снова почувствовала запах сандала, и теперь он не просто раздражал — он вызывал острую, щемящую тоску по чему-то утерянному. — Ты врешь, ящерица. Кто ты? Что тебе от меня нужно? Почему я чувствую… — она запнулась, не в силах подобрать слова для того хаоса, что творился у нее внутри, — …что я тебя знаю? Минхо (а это был, конечно же, он) смотрел в ее пьяные, горящие решимостью глаза и чувствовал, как рушится его тщательно выстроенная за последние месяцы стена отчуждения. Он нашел ее снова. В этой жизни она была студенткой, актрисой, обычной девушкой из приемной семьи, которая по ночам, как и всегда, резала низших демонов в подворотнях. Он наблюдал за ней издалека несколько месяцев, убеждая себя, что просто «присматривает», «контролирует ситуацию». Он устроился преподавателем в ее университет — не ради нее, нет, просто подвернулась вакансия. Он не собирался с ней знакомиться. Не в этот раз. Он дал себе слово, что в этой жизни он будет просто тенью, невидимым стражем, который обеспечит ей спокойную, счастливую жизнь без воспоминаний о прошлых трагедиях и без него. Он даже сменил свой обычный стиль — никаких костюмов-троек, никаких цилиндров, только простая, современная одежда. Он хотел слиться с толпой, быть незаметным. Но она, как всегда, все испортила. Она ввалилась в этот проклятый бар со своими друзьями, пьяная, красивая, живая, и ее присутствие било по его демоническим чувствам, как набат. А когда какой-то жалкий человечишка посмел прикоснуться к ней, он не сдержался. Он нарушил свой же запрет и вмешался. И теперь она стояла перед ним, вцепившись в его рукав, и смотрела на него с вызовом, не узнавая, но чувствуя связь, которую он так старательно пытался разорвать на протяжении трех столетий. — Я никто, — повторил он, но голос его дрогнул. — Просто… тот, кому не все равно, что с тобой будет. Иди домой, Соён. — Не указывай мне! — она вдруг отпустила его рукав и, вместо того чтобы уйти, схватила его за лацканы пиджака и притянула к себе. — Ты… ты… бесишь меня. Твои глаза. Твой голос. Твой дурацкий сандал. И то, как ты смотрел на меня в зеркале. Как на привидение. — Ты пьяна, — он попытался мягко отстранить ее руки, но она держала крепко, с неожиданной для выпившей девушки силой. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Заткнись, — прошептала она. — Просто… заткнись. И поцеловала его. Это был не нежный, романтичный поцелуй. Это был отчаянный, злой, голодный поцелуй, полный алкоголя, недосказанности и той самой древней, иррациональной тоски, которую она испытывала каждый раз, когда видела его — во сне или наяву. Она впилась в его холодные губы, словно пытаясь выпить из него ответы на все свои вопросы, выжечь из своей памяти его образ, который преследовал ее через века. Минхо замер на долю секунды, пораженный. Ее губы были горячими, пьяными, требовательными. И он, тысячелетний демон, который поклялся себе держаться от нее подальше в этой жизни, сломался. Его руки, которые только что пытались ее оттолкнуть, обхватили ее талию и притянули еще ближе. Он ответил на поцелуй. Жадно, глубоко, с той же вековой, запретной страстью, которую он подавлял в себе каждое ее воплощение. Он целовал ее так, словно это был последний раз, словно завтра она снова исчезнет, умрет, переродится и забудет его. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Соён смотрела на него широко раскрытыми, шокированными глазами. Ее губы припухли, щеки горели. Она тяжело дышала, все еще сжимая его пиджак. — Вот черт, — выдохнула она. — Это было… я не знаю, что это было. — Это был поцелуй, — сказал он хрипло, с трудом восстанавливая самообладание. — Довольно… страстный для пьяной студентки. — Заткнись, — снова сказала она, но уже без злости. — Я не пьяна. Ну, может, чуть-чуть. Но я знаю, что делаю. — Ничего ты не знаешь, — он покачал головой, и в его глазах снова мелькнула та самая печаль. — Ты даже не знаешь, кто я. — Так скажи мне, — потребовала она. — Хватит играть в загадки. Кто ты? Как тебя зовут? Он колебался. Секунду. Две. А потом сдался. В конце концов, она все равно узнает. Рано или поздно. — Минхо, — сказал он просто. — Меня зовут Минхо. Имя упало в шум бара, как камень в воду. Соён моргнула. Минхо. Она повторяла это имя мысленно, пробуя на вкус. Оно отзывалось где-то глубоко внутри, в том темном чулане памяти, куда она боялась заглядывать. — Минхо, — повторила она вслух. — Звучит знакомо. Но я тебя не знаю. Точно не знаю. — Знаешь, — тихо ответил он. — Просто не помнишь. Пока. — Что это значит? — она нахмурилась, отпуская его пиджак и отступая на шаг. Голова кружилась, но уже не от алкоголя. — Ты говоришь загадками, Минхо. Это раздражает. — Это мое обычное состояние, — он слабо улыбнулся. — Привыкай. Он подозвал бармена, расплатился за свой виски и за ее соджу, который она так и не допила. Затем повернулся к ней, взял ее руку и вложил в нее свою визитку — простую, белую, с одним только номером телефона, написанным от руки. — Если завтра утром, когда протрезвеешь, ты все еще захочешь узнать, кто я, — позвони, — сказал он. — Если нет — выброси визитку и забудь этот вечер. Это будет лучший вариант для нас обоих. — И, не дожидаясь ответа, он вышел из бара, растворившись в осенней ночи Сеула, оставив Соён стоять посреди зала с визиткой в руке, бешено колотящимся сердцем и вкусом сандала на губах.

***

Университет Хонгик, факультет театра и кино. Аудитория 204, пропахшая пылью, старыми книгами и дешевым кофе из автомата в коридоре. Соён сидела за третьей партой, машинально черкая в блокноте бессмысленные узоры, и ждала начала лекции по «Истории мирового театра». Это был один из тех предметов, которые она посещала без особого энтузиазма — материал был ей знаком по прошлым жизням, а профессор Ким, старый, рассеянный театровед, бубнил так монотонно, что даже самые прилежные студенты клевали носом. Но сегодня в аудитории витало странное оживление. Девушки на первых рядах перешептывались, поправляли прически и бросали взгляды на дверь. Причина стала ясна, когда дверь открылась и в аудиторию вошел не профессор Ким, а высокий, стройный мужчина в темно-синем свитере и черных брюках. У него были гладко зачесанные назад волосы, острые скулы и пронзительные темные глаза. Он двигался с ленивой грацией хищника, уверенный в себе, спокойный, словно весь мир был его личной гостиной. Соён едва не выронила ручку. Это был он. Тот самый мужчина из бара. «Ящерица». Минхо. Он прошел к кафедре, положил на нее кожаную папку и обвел аудиторию спокойным, оценивающим взглядом. Его глаза на долю секунды задержались на ней — она готова была поклясться, что в них промелькнула искра узнавания, — но тут же скользнули дальше, как по пустому месту. — Доброе утро, — произнес он своим низким, бархатистым голосом, который мгновенно заставил всех девушек в аудитории замереть. — Меня зовут Ли Минхо. Профессор Ким взял длительный отпуск по состоянию здоровья. Я буду вести у вас «Историю мирового театра» в этом семестре. Надеюсь на ваше внимание и плодотворную работу. По рядам пронесся вздох разочарования — от того, что он не студент, и вздох восхищения — от того, что он молод, красив и загадочен. Соён же почувствовала, как ее щеки заливает краска. Она вспомнила тот поцелуй в баре. Свой пьяный, отчаянный порыв. Его ответ. И визитку, которую она, протрезвев на следующее утро, порвала на мелкие кусочки и выбросила в урну, решив, что это было временное помешательство. И вот теперь он стоит перед ней. Ее преподаватель. Тот, с кем она целовалась. «Ну кто знал, что красавчик из бара, с которым я… — она мысленно застонала, — …окажется вот это чучело?!» Лекция прошла как в тумане. Минхо говорил о древнегреческом театре, о масках, о катарсисе, но Соён не слышала ни слова. Она смотрела на его руки, лежащие на кафедре, на то, как он поправляет волосы, как его губы изгибаются в легкой усмешке, когда он приводит какой-то ироничный пример. Она искала в его поведении хоть какой-то намек на то, что произошло между ними в баре. Но его не было. Он был безупречным, отстраненным профессором. Ни взгляда в ее сторону дольше, чем на других студентов. Ни тени смущения. Ничего. После лекции она собрала вещи и попыталась как можно быстрее улизнуть из аудитории, но Джиын, конечно же, ее тормознула. — Ты видела его?! — зашептала она, хватая Соён за руку. — Это бог! Настоящий бог! Он такой… такой… у меня слов нет! Интересно, у него есть девушка? Или, может, он… ну, ты понимаешь? — Мне все равно, — буркнула Соён, стараясь не встречаться взглядом с подругой. — Обычный преподаватель. Пойдем, у нас еще сценическая речь. — «Обычный преподаватель»?! — возмутилась Джиын. — Да ты посмотри на него! От него исходит такая аура… как от героя дорамы! Соён не ответила. Она выскользнула в коридор, чувствуя спиной чей-то взгляд. Она знала, чей именно. Остаток дня прошел в напряжении. Она видела Минхо еще раз — в коридоре, когда он разговаривал с деканом. Он снова не обратил на нее никакого внимания. Это злило. И одновременно вызывало облегчение. Может, он действительно не придал значения тому поцелую? Может, для него это был просто пьяный эпизод с незнакомой студенткой? Может, он вообще не помнит? К вечеру она убедила себя, что все в порядке. Она зашла в университетскую библиотеку, чтобы взять пару книг по сценарному мастерству. Библиотека в этот час была почти пуста — большинство студентов разошлись по домам или в кафе. Соён бродила между стеллажами, наслаждаясь тишиной и запахом старых книг, который всегда ее успокаивал. — «Поэтика» Аристотеля, — раздался знакомый голос у нее за спиной. — Хороший выбор для будущей актрисы. Хотя я бы посоветовал начать с «Искусства представления» Станиславского. Меньше теории, больше практики. Она резко обернулась. Минхо стоял в проходе между стеллажами, прислонившись плечом к книжной полке. В руке он держал какой-то потрепанный томик на английском. На его губах играла та самая раздражающая усмешка, которую она так хорошо запомнила. — Что вы здесь делаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал холодно. — Следите за мной? — Паранойя — не лучшее качество для актрисы, — парировал он, делая шаг к ней. — Я просто зашел за книгой. Библиотека — общественное место. Или вы считаете, что я должен был предварительно согласовать с вами свой маршрут? — Вы… — она задохнулась от его тона. — Вы ведете себя так, словно ничего не было! — А что было? — он склонил голову набок, изображая недоумение. — Ах да, вы напились в баре, набросились на меня с поцелуем, а наутро выбросили мою визитку. Очень… последовательное поведение. Соён почувствовала, как краска заливает лицо. — Вы… вы знали, что будете моим преподавателем! Вы специально! Это какая-то игра? — Жизнь — театр, а люди в нем — актеры, — процитировал он Шекспира с легкой улыбкой. — Но нет, я не знал, что вы окажетесь моей студенткой. Это была… приятная неожиданность. — Приятная?! — она сделала шаг к нему, сжимая книги в руках. — Вы целовали меня так, словно… словно… а теперь делаете вид, что я пустое место! Он перестал улыбаться. Его глаза потемнели. Он тоже сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Соён почувствовала знакомый запах сандала, и сердце снова пропустило удар. — А как, по-вашему, я должен себя вести, Соён? — спросил он тихо, почти интимно. — Устроить сцену ревности посреди аудитории? Написать вам любовное признание на доске? Я ваш преподаватель. У нас могут быть… определенные последствия, если кто-то узнает о том, что произошло в баре. — Мне плевать на последствия, — выпалила она, хотя это было неправдой. — Мне не плевать на то, что вы играете со мной. — Я не играю, — его голос стал серьезным. — Я пытаюсь защитить вас. От себя. От того, что может произойти, если мы… продолжим. — Что может произойти? — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его губ. — Ничего хорошего, — ответил он, но при этом его рука поднялась и легко, почти невесомо коснулась ее щеки. — Поверь мне, Соён. Тебе лучше держаться от меня подальше. — Тогда почему ты здесь? — спросила она, переходя на «ты». — Почему ты пришел в эту библиотеку? Почему ты стоишь так близко? Он не ответил. Вместо этого он наклонился и поцеловал ее. На этот раз поцелуй был медленным, глубоким, полным сдерживаемой нежности и той же вековой тоски, которую она почувствовала в баре. Она ответила, роняя книги на пол. Его руки обхватили ее талию, прижимая к себе. Стеллажи, запах книг, тишина библиотеки — все исчезло. Остались только его губы, его холодное дыхание и стук их сердец. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Это плохая идея, — прошептал он, уткнувшись лбом в ее лоб. — Знаю, — ответила она. — Плевать. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься. — Так покажи мне. Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, словно взвешивая что-то в уме. А потом принял решение. — Не здесь, — сказал он, отпуская ее и поднимая упавшие книги. — Пойдем. Они вышли из библиотеки через черный ход, чтобы не привлекать внимания. Ночь опустилась на Сеул, окутывая город влажной, осенней пеленой. Минхо привел ее в свою квартиру — небольшую, но стильно обставленную студию в районе Итэвон, с панорамным окном, выходящим на огни города. Внутри пахло сандалом и чем-то еще — древним, неуловимым, как пыль веков. Они почти не разговаривали. Слова были не нужны. Он снял с нее джинсовую куртку, она стянула с него свитер. Их движения были медленными, изучающими, словно они боялись спугнуть момент. Когда его холодные пальцы коснулись ее обнаженной кожи, она вздрогнула — но не от холода, а от электрического разряда, прошедшего по телу. Он целовал ее шею, плечи, ключицы, и каждый поцелуй отзывался в ней волной жара, смешанного с щемящим чувством узнавания. Словно она уже была здесь, с ним, в другой жизни. Он был нежен и груб одновременно. Его прикосновения были требовательными, но в них сквозила древняя, почти благоговейная осторожность. Он смотрел на нее так, словно она была величайшей драгоценностью, которую он боялся разбить. А она, опьяненная не алкоголем, а им, отдавалась этой ночи без остатка, чувствуя, как рушатся последние барьеры между ними. Позже, когда они лежали в его постели, сплетенные в клубок уставших, но удовлетворенных тел, и смотрели на огни ночного Сеула за окном, она спросила: — Кто ты на самом деле, Минхо? Он долго молчал, гладя ее по волосам. А потом ответил: — Тот, кто любит тебя уже три сотни лет. Она хотела переспросить, но сон, глубокий и тяжелый, накрыл ее раньше, чем она успела открыть рот. Утром она проснулась одна в его постели. На тумбочке лежала записка, написанная твердым, каллиграфическим почерком: «Прости. Так будет лучше. Забудь меня, если сможешь. М.» Она не заплакала. Она разорвала записку на мелкие кусочки и поклялась, что больше никогда не подпустит его к себе. Но где-то глубоко внутри знала — это ложь. Их история только начиналась.

***

Соён сдержала слово, данное самой себе — она старалась забыть его. Она сосредоточилась на учебе, на ночных охотах, на попытках расшифровать свои дневники. Минхо вел себя в университете безупречно. Он был строгим, но справедливым профессором. Девушки по-прежнему вздыхали по нему, подкладывали записки и маленькие подарки, которые он с ледяной вежливостью принимал, а потом, стоило студенткам скрыться за дверью, выбрасывал в мусорную корзину. Соён была случайной свидетельницей этой сцены несколько раз, и это вызывало в ней смесь злорадства и горечи. Она старалась избегать его. Он, казалось, делал то же самое. Их пути пересекались только на лекциях, где он обращался к ней так же, как к остальным — вежливо, отстраненно, безлично. Но иногда, случайно встретившись с ней взглядом, он задерживал его на долю секунды дольше, чем следовало, и в его глазах она видела ту самую, затаенную боль и тоску. Это сводило ее с ума. В одну из ночей, когда она, облачившись в темную одежду и вооружившись своим верным клинком, спрятанным в трости, патрулировала район Мёндон, ее настигло то самое чувство. Чутье охотницы завопило об опасности. Она почувствовала запах серы, гнили и чего-то сладковатого, похожего на засахаренный имбирь. Демоны. Много. И не обычные низшие твари, а что-то посерьезнее. Она попыталась уйти, сменить маршрут, но было поздно. Они окружили ее в узком переулке между небоскребами. Десятки тварей, похожих на помесь волков и насекомых, с горящими красными глазами и когтями, острыми как бритвы. Соён выхватила клинок и приготовилась к бою. Она дралась отчаянно, используя все свои навыки, накопленные за три жизни. Ее клинок выписывал смертоносные пируэты, отсекая лапы и головы, но тварей было слишком много. Они нападали со всех сторон, их когти рвали ее одежду, оставляя кровавые полосы на коже. Силы были на исходе. Очередная жизнь, казалось, оборвется здесь, в грязном переулке Сеула конца девяностых. И вдруг на ее шее, под одеждой, засиял кулон. Тот самый кулон, который, по словам приемной матери, был с ней с самого рождения. Соён знала — он появлялся у нее в каждой жизни. Он засветился ярким, обжигающим светом, отбросив демонов назад. В этот момент она увидела его. Минхо. Он стоял в тени, у входа в переулок, и наблюдал за происходящим. Его глаза горели чистым, янтарным пламенем, которого она никогда раньше не видела в этой жизни. Лицо было искажено гримасой ледяной, с трудом сдерживаемой ярости. В одно мгновение он оказался рядом с ней, отбрасывая демонов одним лишь взмахом руки. Его сила была невероятной, превосходящей все, что Соён когда-либо видела. — Что ты здесь делаешь? — прохрипела она, пытаясь отдышаться и остановить кровь из рассеченной брови. — Не твое дело, лисичка, — ответил он, не отрывая взгляда от демонов, которые перегруппировывались для новой атаки. — Уходи. Я разберусь. Слово ударило ее, как молния. *Лисичка*. Оно прозвучало в ее голове, как ключ, отпирающий древний замок. Перед глазами пронеслись образы из снов, из дневников. Пыльные улочки Сувона, старый меч в руках, мужчина с янтарными глазами, который смотрел на нее с насмешкой и нежностью. Изысканный *кисэн*, играющий на *каягыме*, и господин Ли, который портил ее выступления своими комментариями. Журналистка в мужском костюме, стреляющая в демонов из револьвера, и господин Ямамото, спасающий ее на складе. И везде — он. Минхо. Ее демон. Ее проклятие. Ее любовь. Она вспомнила. Все вспомнила. Три жизни. Три встречи. Три прощания. — Как ты меня назвал?! — выкрикнула она, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. — Ох, да сейчас самое время для светских бесед! — рявкнул он, отбрасывая очередную тварь теневой волной. — Может, еще кофе выпьем, раз такой прекрасный вечер выдался?! Сказал, уходи! — Ага, сейчас, бегу и спотыкаюсь! — она вскочила на ноги, сжимая клинок. — Ты кто такой, чтобы мне указывать?! Такое же отродье, как они! — она рубанула демона, который попытался зайти со спины. — Отродье?! — Минхо усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло красное пламя. — Ты всегда была грубиянкой, лисичка. За триста лет ни капли манер не прибавилось! Он обрушил на демонов шквал силы. Твари разлетались в стороны, разрываемые невидимой энергией, но их становилось все больше. Минхо дрался с грацией и яростью древнего хищника, но даже его силы были не бесконечны. — Нет, так дело не пойдет, их слишком много, — прорычал он, оглядываясь на Соён. Она все еще стояла, прижавшись спиной к стене, и отбивалась от наседающих тварей. — Вот же упертая! Он отбросил ближайших демонов мощным импульсом и в одно движение оказался рядом с ней. Подхватив ее на руки, он прошептал: — Держись крепче, лисичка, сейчас полетаем. И прежде чем она успела возразить, он взмыл в воздух, неся ее над крышами ночного Сеула. Ветер свистел в ушах, внизу проносились огни рекламных вывесок и фар автомобилей. Соён вцепилась в его одежду, пытаясь осознать происходящее. Воспоминания о прошлых жизнях все еще кружились в голове, перемешиваясь с реальностью. Он опустил ее на крыше одного из небоскребов в районе Кванхвамун. Вокруг открывалась панорама ночного города — море огней, убегающее к темным горам на горизонте. Соён, пошатываясь, встала на ноги, не сводя с него взгляда. — Да какого черта?! — крикнула она. — Что все это значит, Минхо? Почему я помню тебя из других жизней? Что ты сделал со мной тогда, в Чосоне? — Я спас тебе жизнь, — ответил он, тяжело дыша и приглаживая растрепанные волосы. — Передал часть своей силы, чтобы залечить смертельную рану. Я нарушил главный закон демонов — никогда не вмешиваться в судьбу смертного. За это меня лишили титула верховного демона, вышвырнули из нашего мира и обрекли на вечное скитание. А ты… ты, видимо, получила частицу моей сущности. Она привязала твою душу к циклу перерождений и пробуждает в тебе силу охотницы каждую жизнь. Я не знал, что так будет. Клянусь. — Ты украл мою нормальную жизнь! — выкрикнула она, и слезы потекли по ее щекам. — Я могла бы быть обычной женщиной, растить детей, стареть и умереть, не зная всего этого кошмара! А вместо этого я каждую жизнь сражаюсь с демонами, вижу смерть, теряю близких! — Я знаю, — его голос дрогнул. — И я каждый раз пытаюсь исправить это. Я пытаюсь держаться от тебя подальше, чтобы ты жила спокойно. Но ты… ты вечно находишь приключения. Ты вечно лезешь в самое пекло. Я не могу просто стоять и смотреть, как ты умираешь. Не могу, лисичка. Он подошел к ней ближе, и она не отшатнулась. Его глаза, все еще хранящие отблеск янтарного пламени, были полны боли и нежности. — Я люблю тебя, Соён, — сказал он тихо. — Люблю уже триста лет. И я устал притворяться, что это не так. Она смотрела на него, и ее злость постепенно уступала место чему-то другому — глубокому, щемящему чувству, которое она так долго подавляла. Она вспомнила его слезы в старой кузнице, его отчаянный поцелуй на мосту, его нежность в библиотеке и его записку: «Прости. Так будет лучше». Он всегда пытался защитить ее, даже ценой собственного счастья. — Ты дурак, Минхо, — прошептала она, утирая слезы. — Самый большой дурак, которого я знаю. — Знаю, — он слабо улыбнулся. — Но я твой дурак. Она хотела ответить, но не успела. Воздух на крыше вдруг сгустился, стал холодным и звенящим. Раздался знакомый, переливчатый звук флейты — тот самый, что преследовал ее в кошмарах. — Ох, как романтично, я сейчас расплачусь, — раздался насмешливый голос. На краю крыши, словно соткавшись из теней, появилась фигура мужчины в темном плаще. В руках он вертел небольшую бамбуковую флейту. Его лицо было бледным, с острыми чертами, а глаза горели красным огнем. Минхо резко обернулся, заслоняя Соён собой. — Чхве Ён, — процедил он. — Ты живуч, как таракан. Я же убил тебя два века назад. — И я воскрес, — ухмыльнулся демон. — Владыка подземного мира милостив к своим верным слугам, в отличие от некоторых предателей. — Он перевел взгляд на Соён. — А это, значит, та самая охотница, из-за которой ты лишился всего? Милое создание. Жаль, что ей суждено умереть сегодня. — Не смей к ней прикасаться! — рыкнул Минхо. — О, не волнуйся, бывший владыка. Мне не нужна ни она, ни ты, — демон наигранно вздохнул. — Мне нужно дитя, которое она носит в своем чреве. Твое дитя. Соён похолодела. Ее рука невольно коснулась живота. Неужели?.. Она вспомнила ту ночь в его квартире. Они не предохранялись. Но он же демон! Разве такое возможно? — Ты бредишь, — усмехнулся Минхо, но его голос дрогнул. — Она смертная. Я не могу ее оплодотворить. — Ты действительно настолько глуп? — демон картинно закатил глаза. — Ты передал ей часть своей силы, когда спас в Чосоне. Ваши сущности связаны. Ты мог зачать ребенка, сам того не зная. И ты зачал. — Он достал из складок плаща древний пергамент. — В пророчестве сказано: «Дитя, рожденное от союза демона и охотницы, принесет либо спасение мирам, либо их погибель». Владыка не может рисковать. Ребенок должен быть уничтожен до рождения. — Невозможно… — прошептал Минхо, отступая на шаг. Он посмотрел на Соён. В ее глазах был тот же шок, что и в его. — Возможно, — так же ошеломленно прошептала она. В голове всплыли строки из самого старого дневника, из жизни в Чосоне. Бабушка Ро рассказывала ей легенду о проклятии и благословении, о связи демона и охотницы, о ребенке, который изменит мир. Тогда она считала это сказкой. Демон с флейтой ухмыльнулся, видя их замешательство. — Что ж, хватит болтать. Пора заканчивать эту трагикомедию. — Он поднес флейту к губам, и воздух наполнился резкой, диссонирующей мелодией. Из теней начали выходить новые демоны — более сильные, чем те, что были в переулке. Минхо очнулся от ступора. Он схватил Соён за руку и потащил к краю крыши. — Держись за меня! — крикнул он. — Я знаю одно место, где они нас не достанут. — Какое?! — Карасуморре. Измерение вне времени и пространства. Но учти — вход туда для смертного… имеет последствия. — Плевать! — выкрикнула она, оглядываясь на приближающихся демонов. — Делай, что должен! Минхо закрыл глаза, произнося слова на древнем, забытом языке. Вокруг них начал формироваться вихрь из света и теней. Демоны бросились в атаку, но их отбросило невидимой силой. В следующее мгновение мир вокруг Соён исчез, растворившись в ослепительной вспышке.

***

Она открыла глаза в месте, где не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Вокруг простиралась бескрайняя пустота, наполненная мерцающими, переливающимися частицами света, похожими на звездную пыль. Не было ни звука, ни запаха, ни ощущения температуры — только глубокое, всепроникающее спокойствие, смешанное с легкой тревогой. Минхо стоял рядом, держа ее за руку. Его лицо было бледным и уставшим, но в глазах светилось облегчение. — Где мы? — прошептала она, боясь нарушить тишину. — Карасуморре, — ответил он. — Место, где время течет иначе. Час здесь может быть секундой в мире живых, а может быть веком. Это убежище для тех, кто хочет спрятаться от судьбы. Но у него есть цена. — Какая? — Оно питается энергией души, — он посмотрел на нее с болью. — Чем дольше мы здесь находимся, тем больше наших воспоминаний, нашей сущности растворяется в этой пустоте. Если мы останемся надолго, мы забудем, кто мы есть. Станем лишь тенями. Соён сглотнула. — Но у нас нет выбора, да? Если мы вернемся, демоны убьют нас и… ребенка. — У нас есть выбор, — тихо сказал он. — Мы можем позволить времени здесь обогнать время в мире живых. Твоя беременность, которая длилась бы девять месяцев там, здесь пройдет за девять секунд. Ребенок родится здесь, в вечности, и я смогу отправить его в мир живых. Там он будет нести только твою кровь, демоны не смогут его отследить. Он будет в безопасности. — А мы? — ее голос дрогнул. — Что будет с нами? Минхо опустил голову. — Мы останемся здесь. И будем медленно растворяться. Возможно, когда-нибудь, когда Руми — так, я чувствую, ее будут звать — вырастет и столкнется с тьмой, мы понадобимся ей. И тогда, может быть, нас выпустят. Но это всего лишь легенда. Соён закрыла глаза. Перед ее внутренним взором пронеслись образы — ее приемные родители, смеющаяся Джиын, сцена в университетском театре, где она мечтала играть. Все это придется оставить. Но мысль о том, что ее ребенок, ее дочь, будет жить, расти, смеяться и выбирать свою судьбу, придала ей сил. — Я согласна, — сказала она твердо. — Давай сделаем это. Минхо притянул ее к себе, и она уткнулась лицом в его плечо. В следующее мгновение время вокруг них ускорилось. Соён почувствовала, как ее живот начинает расти, как внутри нее зарождается и крепнет новая жизнь. Это было самое странное и самое прекрасное ощущение в ее существовании. Минхо не отпускал ее, шепча слова любви и поддержки на ухо. Девять секунд, которые длились вечность. И вот, в яркой вспышке света, в ее руках оказалась крошечная девочка. Руми. У нее были янтарно белые волосики, медленно преобретающие сиреневый окрас, словно сама вселенная защищала ее, и сморщенное личико, но когда она открыла глаза, Соён увидела в них отблеск янтарного пламени — наследие отца. — Руми, — прошептала она, целуя дочь в лоб. — Будь счастлива. Живи за нас. Минхо осторожно взял ребенка, поцеловал его в макушку и прошептал что-то на древнем языке. Вокруг девочки закружился вихрь света, и через мгновение она исчезла, отправленная в мир живых, в безопасное место, где ее найдут и вырастят добрые люди. Как только Руми исчезла, свет Карасуморре померк. Пустота сомкнулась вокруг них, холодная и безмолвная. Соён почувствовала, как ее тело становится легким, почти невесомым. Воспоминания начали тускнеть. Она посмотрела на Минхо. Его черты расплывались, как отражение в воде, в которую бросили камень. — Я люблю тебя, — прошептала она. — И я тебя, лисичка, — ответил он, и его голос звучал как далекое эхо. — Всегда любил. Во всех жизнях. Они прижались друг к другу, готовясь раствориться в вечности. Но в этот момент пустота вокруг них снова замерцала. Раздался голос — не мужской и не женский, теплый и всеобъемлющий, словно голос самой вселенной:       «У каждого своя вечность. Вы пожертвовали собой ради любви и жизни. Вы заслужили награду. Придет день, и вы понадобитесь своей дочери. А до тех пор — живите. Любите. Будьте счастливы.» В следующее мгновение мир вокруг них снова изменился. Они оказались не в Карасуморре, а в совершенно другом месте. Вокруг шумел водопад, брызги воды освежали лица. Они лежали на влажных камнях у небольшого горного озера с кристально чистой водой. Высокие скалы, поросшие мхом и соснами, окружали их со всех сторон. Воздух был чистым и прохладным, пах хвоей и влажной землей. Где-то вдалеке, за вершинами гор, поднималось солнце, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона. Соён медленно села, оглядываясь. Минхо, лежащий рядом, тоже приподнялся, с недоумением осматривая пейзаж. — Горы Чосона, — прошептал он, узнавая очертания вершин. — Те самые, где мы… где я впервые признался тебе, что устал тебя терять. В жизни кисэн. — Я помню, — улыбнулась она. — Ты тогда испортил свой любимый ханбок из-за меня. — И ты была в этом виновата, — он усмехнулся, но в его глазах стояли слезы. — Мы свободны, лисичка. Нас отпустили. Она повернулась к нему, и ее лицо осветила улыбка — настоящая, счастливая, какой он не видел у нее ни в одной из жизней. Она бросилась к нему, обвивая руками его шею, и он поймал ее, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. Они сидели так долго, не говоря ни слова, просто наслаждаясь близостью, теплом друг друга и осознанием того, что, возможно, впервые за три сотни лет у них есть будущее. Водопад шумел, заглушая все остальные звуки мира. Солнце поднималось все выше, заливая долину теплым светом. — И что мы будем делать теперь? — спросила она, уткнувшись носом в его плечо. — Не знаю, — честно ответил он, гладя ее по волосам. — Можем построить дом у этого водопада. Или отправиться путешествовать по мирам. Или просто сидеть здесь и смотреть на воду. У нас теперь есть время. Много времени. — Мне нравится последний вариант, — прошептала она. — Только с одним условием. — Каким? — Ты больше никогда не будешь меня бросать. Никаких записок «прости, так будет лучше». Никаких попыток исчезнуть. Ты мой, Минхо. Навсегда. Он усмехнулся, и в его глазах зажглись те самые теплые, янтарные искры, которые она так любила. — Договорились, лисичка. Я твой. Навсегда. — Он наклонился и поцеловал ее — нежно, медленно, со всей любовью, накопленной за три столетия. И в этом поцелуе было обещание новой жизни, где не будет погонь, смертей и прощаний. Только они, горы, водопад и бесконечное, украденное у вечности счастье.