Свеи

Тьма сгущается, не позволяя сквозь свою плотную суть рассмотреть самое важное. Я чувствую на затылке холодящий тело взгляд, но не в силах развернуться, чтобы вернуть его собственными глазами, или, по крайней мере, разглядеть лицо обладателя. У меня напрочь пропадает инстинкт самосохранения и я глупо смотрю в одну точку, желая разглядеть в ней необходимое, не замечая, что стою спиной к опасности. Мне не нужны отвары и вино. Я нуждаюсь в её глазах и больше ни о чём не прошу Богов. Я лишь молю их о том, чтобы эти Сады Семирамиды вновь сжались до двух окружностей и неподвижно глядели в мою сторону. Жалко сдвигаю брови, бегаю зрачками по туману, ищу в каждом его завитке её кудри. Морщу нос, принюхиваюсь к сырому, болотному запаху, надеясь, что сквозь него пробьётся родная пижма. Замерший, совершенно одинокий и потерянный, я не вздрагиваю, ощущая на плече чужую руку. Я давно научился различать её руки от любых других. -Потерял невесту? До боли низкий голос режет прямо в ухо, и смысл сказанных слов не сразу доходит до помутненного туманом и раздумьями сознания. Как мерзко, какой уязвимый, до какой степени открытый перед каждым встречным... Я стесняюсь этих чувств, стесняюсь этих мыслей, этих жадных поисков садов и пижмы. Я хочу стоять на этом месте ровно столько, сколько позволят колени. Хочу дышать этим воздухом, внюхиваться в него ровно столько, сколько позволят легкие. И я хочу прикасаться к её руке ровно столько, сколько позволит Бог. Однако человек сзади не уходит, не убирает цепкую ладонь и не останавливает свою драную филиппику. -Ты можешь долго стоять так, Ульрих. Можешь сидеть, можешь дрожать Но не вздумай лежать на сырой земле-это позволено лишь ей.