I hold your hand my dear now we are blossoming

шестнадцать, и в этом возрасте большинство уже притворяется взрослыми, но Джейд отвергает это понятие. Либо из-за простого желания легкости, либо просто из-за банального непонимания и отсутствия «возможности». Она оставалась где-то на грани: не ребенок, но и не часть этого грубого, спешащего мира. Её наивность скорее не глупость, а какая-то особенная прозрачность души, будто она смотрит на мир через тончайший фарфор, и он, в свою очередь, просвечивает сквозь неё. Джейд наивно верит в добро, как верят в сказки, и не потому что не знает зла, а потому что иначе не может. Её внутренний мир это лабиринт из полуосознанных страхов и тихих восторгов, где реальность легко сплетается с фантазиями, а границы между ними размыты, как акварельные мазки. Порой Джейд замирает, глядя в одну точку, и кажется, будто бы она ушла куда-то далеко, в параллельную вселенную, где всё устроено иначе, проще, светлее, понятнее. Эмоциональные и социальные расхождения Джейд не болезнь, а особенность, легкий диссонанс в симфонии обыденности. Она не вписывается в четкие рамки, но разве это плохо? Мир слишком любит стандарты, а она это просто живое напоминание о том, что душа не обязана быть удобной, что в ней могут быть тихие трещины, сквозь которые просвечивает что-то большее. Джейд живет в мире, который словно отторгает её мягко, но неумолимо: не ядом ненависти, а холодом равнодушия. Она не враг, не изгой в классическом смысле, просто.. как будто бы лишняя. Как случайный предмет, забытый на полке, который никто не решается выбросить, но и брать в руки не хочет. Джейд приходит в школу, и одноклассники не издеваются, не шепчутся за спиной, они просто не замечают. Их взгляды скользят мимо, будто она не человек, а прозрачная тень, случайно затесавшаяся в их отлаженный мир. Когда Джейд говорит, они кивают, но не слышат. Когда Джейд молчит - не видят. Она пробовала быть как все. Смеяться в нужных местах, носить правильную одежду, подстраиваться под их ритм. Но это всегда выглядело фальшиво, как неумелый спектакль. Они чувствовали подвох, отдалялись еще больше. Теперь Джейд даже не пытается, смирилась, наверное. Иногда кажется, что так даже проще. Никто не ждёт от неё ничего, никто не разочаруется. Джейд свободна в своем одиночестве. Дом, в котором она живет, это старый, чуть покосившийся коттедж на окраине города, где время словно замедлило свой бег. Стены, когда-то бежевые, теперь выцвели до неопределённого оттенка пыли. Обои местами отклеились, образуя причудливые узоры, как будто сама постройка потихоньку сбрасывает кожу, словно какая то мерзкая серая рептилия. Пол скрипит под ногами, и каждый звук здесь будто эхо из прошлого, которое все хотят лишь побыстрее забыть. В гостиной, где редко кто бывает, стоит массивный деревянный стол, покрытый слоем пыли и случайными предметами типа старых газет, пустых чашек с засохшими чайными разводами, пары книг с пожелтевшими страницами. На стене повисли часы с остановившимися стрелками. Они замерли давно, и никто не спешит их заводить. Время здесь будто бы не властно. У Джейд так же есть и дедушка. Единственный опекун, вернее, его тень. Он сидит в своем кресле у холодного камина, завернутый в поношенный плед, и пусто смотрит сквозь внучку. Его мысли ещё шевелятся, но уже не держатся за ветви, как какие то ссохшие ржаные листья. Иногда он называет Джейд именем её матери, иногда просто молчит. Но когда его руки, дрожащие и покрытые тёмными пятнами, гладят её по голове, в этом жесте столько тепла, что хочется плакать. А ещё есть Беккерель: огромная белая собака, похожая на облако с лапами. Он не просто питомец, он типа молчаливого стража, единственный собеседник. Когда Джейд приходит домой, он встречает её у двери, тычется мокрым носом в ладонь, и в его глазах безоговорочная преданность. А ночью, когда страхи накатывают, как приливы, он ложится рядом, и его тяжёлое, размеренное дыхание убаюкивает Джейд лучше любых лекарств. За окном так "изящно" расположился заброшенный сад. Когда-то здесь цвели розы, но теперь лишь колючие кусты и высокая трава, в которой прячутся сверчки. Джейд часто сидит на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрит, как ветер шевелит верхушки деревьев. Иногда кажется, что если прислушаться, то можно услышать, как этот дом медленно и скоропостижно умирает. Похоже на то что Джейд в каком-то странном вакууме, где даже агрессия была бы желанной, потому что это хотя бы подтвердило что она «есть». они познакомились мягко говоря странно, но как то даже спонтанно, и, скорее ожидаемо. Он злой. Грубый. Иногда даже жестокий в своих взглядах. Но все это с более тонкого видения казалось ничем иным как простой уязвимостью. Каркат прямо как сгусток нервной энергии, запертый в хрупкой, угловатой оболочке, живая иллюстрация подросткового бунта, выжженная циничной кислотой и недосыпом на очередной пятнадцатилетней физиономии. Он существует в старом трейлере с такой же старой матерью как нежеланный гость в собственном жилище, пространство вокруг него сжимается и коробится, будто металлические стены не выдерживают его присутствия. Трейлер потрепанный, с прогнившим полом и вечно запотевшими окнами, пахнет дешевым табаком, перегаром и тщетными попытками его матери замаскировать это все освежителем с ароматом морской свежести. Он ненавидит этот запах. Ненавидит то, как скрипят половицы под ногами, выдавая каждый его шаг, ненавидит крошечную кухню, где даже скрежет вилки кажется чересчур громким действием. Его комната бывшая кладовка, перегороженная фанерой, с матрасом на полу и гитарой в углу. Инструменту лет десять, струны на нем давно проржавели и жужжат, как разъярённые осы, но Каркат все равно тыкает в них пальцами, выдавливая из них какофонию, которую он гордо называет чем то типа "экспериментального нойза". На самом деле ему противен этот звук, но нравится сам жест. Насильственный, агрессивный, будто он может вырвать боль из себя через эти диссонирующие ноты. Его мать будто бы тень в другом конце трейлера, женщина с потухшими глазами и вечно дрожащими руками. Она почти не говорит с ним, только иногда оставляет на столе деньги или полушепотом спрашивает самые банальные вещи, но даже не слушает ответ. Они существуют параллельно, как два поезда на разных путях. Близко, но без шанса столкнуться. Отец вообще человек-абстракция для карката. Мужчина, который когда-то был фотографией в альбоме, а теперь просто пустое место, и Каркат даже не злится на него, потому что нельзя злиться на буквальное ничто. В интернете он оживает. Ведь там он не тряпка, не "этот странный пацан", а грозный аноним, разящий оппонентов сарказмом и яростью. Он лезет в споры о политике, философии, музыке, о чем угодно, не потому что ему важно, а потому что в гневе он чувствует себя живым. Его посты как удары кулаком по стене, попытка доказать, что он есть, что его голос не просто шепот в пустоте. А потом, когда экран гаснет, он остается один на один с тишиной, и тогда приходит лезвие. Он не режет глубоко. Не из страха, а из какого-то странного практицизма. Ему не нужны больничные, вопросы, взгляды. Ему нужно ощущение. Резкое, ясное, момента, когда все внутри замирает, и есть только эта линия на коже запястья, этот четкий, почти математический акт контроля над покровом собственных тканей. А потом в дело идут ромкомы. Глупые, слащавые, с идеальными концовками, которые он ненавидит, но смотрит снова и снова, как будто надеясь, что в сотый раз финал будет другим. Он смеется над ними, злится, но все равно досматривает до конца. Возможно, потому что это единственное, что не вызывает в нем чувства стыда. Эти оба существуют в классе, как два острова в океане вымученной социализации, от которой появляется ощущение разве что тошноты и желание просто быстрее покинуть вымученное место. Формально часть одного архипелага, но связанные лишь подводными течениями взаимного отторжения со стороны остальных. Каркат заметил Джейд сначала потому, что она не замечала его. Не пялилась, не шепталась с подружками, не строала глупых предположений вслед его взгляду. Джейд просто была. Тихая, полупрозрачная, будто тень, случайно задержавшаяся на школьном коридоре. И в этой ее непритязательной незаметности было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Каркат ловил себя на том, что ищет ее взгляд, когда в классе становилось слишком громко, будто ее молчание было якорем в этом шторме идиотизма. Джейд же сначала боялась Карката. Не его самого, а той ярости, что клокотала в нем, как буря в стеклянной банке. Но потом увидела, как он кормит бездомного кота за школой. Нежно, почти стыдливо, озираясь, будто совершает преступление. И в этом жесте, таком несоответствующем его образу, было что-то ранимо-настоящее, что заставило ее присмотреться чуть ближе. С тех пор эти оба странные союзники. Он приходит, когда хочет, уходит, когда вздумается. Их первые разговоры были нелепы. Он бросал резкие, почти грубые реплики, она отвечала односложно, но между этими колючими фразами возникали паузы, в которых было больше смысла, чем во всех их словах. Каркат постепенно начал ценить в ней то, что она не пыталась его исправить. Когда он злился на весь мир, она просто молчала рядом, лишь изредка вкидывая легкое, но саркастичное недовольство, и в этом не было осуждения, только понимание, что иногда громкие заявления не нужны. Джейд же ловила себя на мысли, что его злость не просто подростковый бунт, а язык, на котором Каркат говорит о чем то мягкотелом, и постепенно училась читать между строк. Когда он громко выяснял отношения с учителем, она видела страх быть незамеченным. Когда он издевался над одноклассниками, она замечала одиночество, которое он так яростно отрицал. Иногда он приносит с собой банки дешёвой газировки, хлопает одну за другой, а потом начинает бубнить что-то про школу, про родителей, про то, какое все вокруг тупое дерьмо. Джейд кивает, хотя не всегда понимает, о чём он. Но ей будто бы и не надо понимать, ей надо просто быть рядом, и этого достаточно. Через некоторое время эти оба начали больше времени проводить вместе. Точнее, прогуливаться после школы к берегу моря, при этом даже не пытаясь придавать этому какое то заумное или сакральное значение, воспринимая это просто как спонтанное (но уже ставшее привычкой) действие в сторону своего ограждения от унылого просиживания дома, или же избегания даже небольшого скопления людей. Они идут к берегу неспешно, не торопясь, будто само время здесь течет иначе. Густеет, как сироп, замедляется под тяжестью низких облаков, свинцовых и неподвижных, словно придавленных к горизонту влажным морским дыханием. Погода стоит та самая, которую они любят. Прохладная, с ветром, но не резким, не рвущим кожу, а скорее обволакивающим, как тонкая марля, пропитанная солью и запахом водорослей. Воздух звенит от сырости, но не давит, а лишь обволакивает их, делая каждый вдох чуть более острым, чуть более осознанным. Джейд идет чуть впереди, ее длинные, темно-каштановые волосы колышутся на ветру, сливаясь с серым пейзажем, будто она это часть этого унылого великолепия, его естественное продолжение. Ее шаги легки, почти неслышны на мокром песке, но при этом она не выглядит хрупкой, скорее, неуловимой, как тень, которая может в любой момент раствориться в тумане. Каркат следует за ней, но не вплотную, а как бы по касательной, его руки засунуты в карманы потрепанных джинс, плечи напряжены, будто он все еще готов к тому, что мир кинется на него в любой момент. Его черные, небрежно выкрашенные волосы колышутся, открывая пепельно-рыжие корни, как проржавевшую арматуру в развалинах, напоминание о том, что даже самое тщательно скрываемое когда-нибудь вылезет наружу. Они не разговаривают. Им не нужно. Здесь, на этом берегу, слова кажутся лишними, ненужными, как попытка объяснить то, что и так очевидно. Ветер вырывает из их губ клубы пара, но даже они кажутся чем-то большим, чем просто дыхание, будто это их внутреннее тепло, редкое и хрупкое, наконец-то получает шанс вырваться наружу. Каркат не становится мягче. Нет, он все такой же, нервный, как оголенный провод, готовый ударить током при неосторожном прикосновении. Он все так же морщится, когда ветер бросает ему в лицо холодный песок, все так же ворчит под нос что-то неразборчивое, когда его кеды промокают от набегающих волн. Но он все еще здесь, и это значит то что-то. А Джейд... она просто смотрит на море, на эту бесконечную серую массу, которая катит свои волны с монотонностью метронома. Ее глаза, такие же серые, как небо, как вода, как камни под ногами, отражают эту пустоту, но не пугаются ее. Она находит в этом утешение. В том, что есть что-то большее, чем она, чем он, чем этот город, что-то, что будет существовать и после них, безучастное и вечное. Иногда, очень редко, их плечи почти соприкасаются. Не специально, нет, конечно. Просто ветер толкает их друг к другу, или они одновременно поворачиваются, чтобы избежать особенно наглой волны. И в этот момент что-то происходит, не вспышка, не озарение, а скорее тихое осознание того, что они не одни. Что есть кто-то, кто тоже чувствует этот холод, этот ветер, эту странную, необъяснимую тяжесть в груди. Ладно, наверное все же именно что легкое призрение. Но они не уверенны к чему именно. Они знают каждую корягу, каждый камень, каждый изгиб береговой линии, как будто это не просто пейзаж, а карта их собственного молчаливого сговора. В полукилометре от ржавого пирса, где чайки дерутся за дохлую рыбу, лежит та самая коряга, выбеленная солнцем и солью, скрюченная, как старый палец, торчащий из песка. Она давно умерла, но не сгнила, превратившись в скульптуру, выточенную временем и ветром. Именно здесь они чаще всего останавливаются, будто по негласному уговору. Джейд садится первой, аккуратно, как будто боится раздавить хрупкость момента. Её пальцы скользят по шершавой поверхности дерева, ощущая каждый бугорок, каждую трещину. Ей нравится эта текстура, нравится, что что-то может быть таким израненным и всё ещё твердым. Каркат плюхается рядом небрежно, но не вплотную, оставляя между ними расстояние в полметра, ровно столько, чтобы не чувствовать тепло другого, но и не терять его присутствие. Сначала они просто смотрят. На волны, которые накатывают и отступают, на чаек, кричащих что-то невнятное, на горизонт, где серое небо сливается с серой водой в одну бесконечную плоскость. Молчание между ними не неловкое. Оно плотное, как туман, но не давящее. Оно их обволакивает, а не разъединяет. А потом, неожиданно, Каркат что-то бросает. Не важное, не глубокое, а какое-то дурацкое. Может, про чайку, которая похожа на их одноклассника, или про волну, которая "ну пиздец как лениво разбилась". И Джейд, вместо того чтобы просто хмыкнуть, неожиданно хихикает. Не сдержанно, не в ладошку, а по-настоящему, как то звонко и нелепо. И тогда Каркат, сам того не ожидая, фыркает в ответ. И вот уже они смеются, не над чем-то конкретным, а просто потому, что смех одного заражает другого. Каркат, обычно такой ёршистый, склоняется чуть ближе, его колено почти касается её колена. Джейд, обычно такая осторожная, не отодвигается. Наоборот. Она даже поворачивается к нему, и её глаза, обычно такие пустые, сейчас блестят. Не от слёз, а от этого странного, неожиданного веселья. Они возвращаются неспешно, будто нехотя, растягивая эти последние минуты перед тем, как снова раствориться в своих клетушках-одиночках. Сначала их шаги синхронны. Шаг Карката чуть короче, нервнее, подбивающий гравий подошвой, у Джейд легче, будто не касающийся земли, лишь оставляющий едва заметные вмятины на влажном песке. Потом, когда берег сменяется гравийной дорогой, а та потрескавшимся асфальтом окраинных улиц, между ними снова возникает эта невидимая дистанция, будто городская среда автоматически возвращает их к привычным ролям. Каркат ссутулившийся, руки в карманах, взгляд исподлобья; Джейд сгорбленная, будто стараясь стать еще меньше, еще незаметнее. Продавцы в местном магазине давно запомнили их как "тех двух", Каркат, ёрзающий у кассы с банкой энергетика, Джейд, тихо кладущая на ленту пачку корма для собак, и иногда переглядываются, строя догадки. Старушки на лавочках шепчутся, что, мол, дети нынче рано взрослеют, а рыбаки у пирса списывают их странную близость на "эти ваши тв-страсти". На перекрестке, где их пути расходятся, ей направо, в переулок с покосившимися домиками, ему прямо, к трейлерному парку, они останавливаются. Не для прощаний, не для "до завтра", просто пауза, едва заметная. —ну, я.. — и Каркат делает жест рукой, будто отмахиваясь от чего то. —до завтра. —ага, — кивает Джейд, не поднимая глаз. А потом они расходятся. Как будто ничего и не было. (ведь и не было, а?) И так до следующей прогулки до той самой их "заветной" коряги на берегу. Или, эти оба могут иногда залететь в гости друг к другу. Они засиживаются друг у друга редко, не потому что не хотят, а потому что сама возможность этого слишком обнажает ту хрупкую нить, что их связывает, делая ее осязаемой, а значит уязвимой. В трейлере Карката Джейд сидит на краю его матраса, стараясь не вдохнуть слишком глубоко. Воздух здесь густой от запаха старой пыли, табака и чего-то пряного. Он сам не знает, зачем позвал ее, и потому занимает себя чем угодно. Ковыряет гитару, листает телефон, лишь бы не признать, что ее присутствие меняет пространство вокруг, делая его чуть менее враждебным. Джейд же не пытается заполнить тишину пустыми словами, просто существует здесь, как будто даже чувствуя себя в каком то комфорте, и, наверное, нетипичном тепле. В ее доме все иначе. Здесь слишком много тишины, и Каркат, не зная, как ее нарушить, становится неестественно грубым. Тыкает в рояль стоящий в холле первого этажа, насмехается над книгами, но когда она не реагирует, его позерство гаснет, и он просто затихает, будто боясь разбудить ту печаль, что витает в этих стенах. Они могут часами сидеть на кухне, где старый холодильник гудит, как умирающий зверь, и пить чай, который Джейд заваривает слишком слабым, а он все равно пьет, не жалуясь. Беккерель, ее собака, принимает его сразу, и это, возможно, единственное существо, перед которым Каркат позволяет себе быть мягким. Гладит его, не пряча улыбку, и тогда Джейд видит его настоящего, не злого, не колючего, а просто уставшего мальчишку, который так и не понял, как жить в этой шкуре. Когда темнеет, они оба делают вид, что не замечают времени. Каркат задерживается до последнего, пока не начинает нервничать от собственной неестественности в этом чужом пространстве. Джейд провожает его до двери, и в этот момент между ними возникает что-то вроде непроизнесенного договора. Они оба знают, что это снова повторится, но не скажут вслух, потому что слова сделают это важным, а важное - страшным. И Джейд, и Каркат, конечно, по приходу домой, перед сном, иногда парятся по этому поводу. Он не называет это тоской, он вообще старается не называть. Просто закусывает губу, включает музыку на полную громкость и засыпает под вопли вокалиста, который орет как раз про то, о чем Каркат думать не хочет. А Джейд анализирует иначе, методично. Эти наблюдения не складываются в понятную картину, и это ее пугает. Потому что если он не ненавидит ее, то что тогда? Дружба? Но друзья не смотрят друг на друга так, будто ждут, что вот-вот случится что-то необратимое. Но, одновременно со всеми сомнениями и даже какими то опасениями, у обоих в глубине души проскакивала даже какая то легкость по этому поводу, какие то бабочки в животе, или типо того.