—
Александр, Саша, Сашенька!
Нет, не Сашенька — это нежно,
Это слишком небрежно
Для такого как Ты,
Сидящего в отделении третьем СЕИВК и корпусом жандармерии руководящего!
Смотрю, как садишься за стол дубовый своего кабинета:
Шевелюра точно гладкий, ровный лоскут обрамляет лико цензуры, закона,
Образуя красивую, идеальную форму;
Спина же прямехонькая и точно скала нерушимая,
Даже не ловит свет солнца,
Лучи свои тя́нущего сквозь вычищенные окна,
А из уст, бледноватых и тонких наружу на воздух, тем временем,
Равнодушно приговор вырывается,
Железными шипами проезжаясь по нервам,
И набатом колокола отбивая ритм в ушах,
А глазки твои тёмненькие вовсе не бронзовым горят,
Нет, пренебрежением,
Потому что заведомо знают каждый чужой грех и ошибку, и промах,
Заведомо знают про то,
Когда человек захочет уйти от прямого ответа,
И где он скроется после;
Чтобы подобно змее проследить и поймать в капкан,
Где его ждет лишь горе, обман,
Да страх ужасающе липкий как мёд.
Александр, Саша, Сашенька!
Нет, не Сашенька — это нежно,
Это слишком небрежно
Для такого как ты,
В каторжные тю́рьмы ребят удалых отправляющего только за то,
Что их язык острый персоне государевой не по нраву пришелся.
