Your heart is as black as night

I don't know why you came along

At such a perfect time

But if I let you hang around

I'm bound to lose my mind

Они не напарники. И это первое, что нужно прояснить в этой истории. Да, в данный конкретный момент он сидит посреди дешёвого двухместного номера в ботинках и верхней одежде на скромной двуспальной кровати, и, потягивая горчащее пиво из запотевшей бутылки, слегка расфокусированным взглядом сверлит держащуюся на честном слове и божьем духе дверь в ванную, прислушиваясь к шуму стекающей в сток воды. Но нет, всё это не имеет под собой никакого подтекста, потому что происходит лишь от того, что пару недель назад они по чистой случайности крупно насолили кому-то очень важному и влиятельному и пока так и не разобрались с этим. Второе. Они не друзья. И он точно уверен в этом хотя бы потому, что знает, что при первой же представившейся возможности он выдаст его за символическое вознаграждение просто от того, что иногда его невозможно бесят его разбросанные по полу носки и незакрытый тюбик на оплеванной раковине очередного задрипанного мотеля. Но ещё он знает, что в тот момент, когда пару недель назад качнувшийся на рельсах вагон метро вдруг обнажил перед ним расплывшееся на дешевой шерсти застиранного свитера бурое пятно, он на мгновение оцепенел от ужаса при одной мысли о том, что эта кровь могла принадлежать ему. Он даже ему не нравится. И это третье, о чем он думает на протяжении всего времени с момента их первой встречи, промозглыми бессонными ночами на повторе воспроизводя под зажмуренными веками его хмурый профиль в приглушенном свете отельного номера и сжимая руками пахнущие дешевым порошком и белизной простыни. Он думает об этом так же часто, как, отмахнувшись от чужой реплики или фыркнув ему в ответ, посылает его на хер, растягивая губы в предательски довольной улыбке. Часто. Слишком часто. Для того, кто, отворачиваясь к противоположной стене номера на своей стороне узкой кровати, надеется проснуться в одиночестве. Или не проснуться вообще. Он ничего для него не значит. И это последнее о чём он успевает подумать прежде, чем носа касается запах чужого дезодоранта и дешевого геля для душа, а в лоб прилетает достаточной силы шлепок. — Ты слишком много думаешь. Доносится откуда-то со стороны ванной комнаты, пока он, прижимая ладони к раскалывающейся от удара и количества выпитого голове, с силой втягивает воздух сквозь сжатые зубы, громко чертыхаясь. Он ненавидит его так сильно. И это чистая правда. Но от чего-то, отрывая руки от лица и поднимая на него свой самый убийственный взгляд, на который он только способен, он завороженно скользит глазами по загорелой, блестящей капельками воды коже, задерживаясь на широких плечах и рельефной груди чуть дольше, чем обычно. Чуть дольше, чем ему следовало бы. — Откуда ты знаешь, что я о чем-то думаю? Отставляя на тумбочку полупустую бутылку и отползая к изголовью, фыркает он, с силой заставляя себя отвести взгляд от чужого тела, но от чего-то перед глазами ярким пятном, все равно стоит его образ. Образ, в котором он, неотрывно смотря на него с усмешкой в темных блестящих в тусклом свете прикроватных светильников глазах, стоит посреди их номера, в одном полотенце, и, скрестив руки под грудью, буквально издевается над ним одним только своим почти божественным видом. — Потому что я слышу твои мысли. Он никогда бы не позволил ему трахнуть себя. Но когда матрас, отзываясь визгливым скрипом на чужие движения, прогибается под весом его тела, он хочет лишь одного. Оказаться коленями на этом испачканном кровью и прожженом сигаретами ковровом покрытии, ровно между его бедер, с его мозолистой сильной рукой в крашенных отросших прядях. Ему хочется провести языком по выступающим бугоркам его тазовых костей, забираясь ладонями под дешёвую застиранную ткань пожелтевшего полотенца, попробовать на вкус тонкую натянутую кожу под пупком, прикусить несильно эту идеальную “V”, уходящую вниз к темнеющему островку коротких жёстких волосков, и взять его целиком с первого раза, смотря ему прямо в глаза и пуская слюни на нежно поглаживающую его затекающую челюсть ладонь. Пусть он, опираясь на локоть и насмешливо смотря на него из под веера темных ресниц, путается пальцами в его лохматых блондинистых прядях с серебром седины, до хруста в позвоночнике оттягивая его за них, впиваясь отросшими ногтями в скальп. Пусть, подмахивая бедрами не в такт, заставляет его давиться, удерживая его голову на месте и трахая его рот так, как хочется только ему, не задумываясь о том, что челюсть затекла и горло саднит и его, возможно, скоро вырвет от недостатка воздуха и дешёвой сладости химозного геля для душа. Пусть он делает с ним всё, что захочет. Потому что он примет всё. Потому что ему это нужно. Потому что, нависая над ним в полумраке их крайнего пристанища, он, запирая его в клетке из собственных рук, расставленных побокам его дрожащего от предвкушения и холода декабрьской ночи тела, наклоняя голову в бок, зачем-то без слов просит у него разрешения на то, о чем он почти умоляет сам, с силой вцепляясь в чужие предплечья дрожащими руками. Его горячие широкие ладони оглаживая грудь, подушечками пальцев пересчитывают трепещущие от стука заходящегося сердца ребра, и, соскальзывая на подтянутый, в миг напрягшийся под чужими прикосновениями живот, следуют ниже, обхватывая его полувозбужденный член, и он выдыхает так рвано, что воздух застревает в горле, заставляя хрипеть. Его губы влажным теплом рта обхватывают возбуждённый сосок, слегка прикусывая, и волна болезненного удовольствия уже бежит мурашками вверх по позвоночнику, выбивая громкий несдержанный стон из чужой груди. Он смотрится рядом так правильно, что эта мысль пугает даже больше, чем его гипотетическая смерть в том вагоне метро. Он знает, что ему никогда не нравились мужчины. Но его пальцы, растягивающие его так по садистки медленно, ощущаются внутри так знакомо и правильно, что он, обнимая его широкие, идеально ровные плечи, почти плачет, насаживаясь на них в такт чужим движениям. Они не напарники. И он знает об этом, когда, упираясь взмокшим лбом в скрипящий матрас, он почти кричит от удовольствия, когда одним быстрым и резким толчком он входит в него целиком, с силой впиваясь ногтями в огрубевшую кожу бедер, чтобы удержать его на месте. Они не друзья. И он помнит об этом, когда его громкие несдержанные стоны заполняют их общий номер с каждым новым толчком, мешаясь с шумом его тяжёлого дыхания над ухом. Он даже ему не нравится. И он почти кричит об этом, первым кончая на измятые, пропахшие порошком и сексом, простыни, каждым оголенным нервном ощущая, как хаотично он двигается внутри него, гонясь за своим финалом. Он никогда бы не позволил себе любить его. И это то, о чем он молчит этой ночью, невесомо прижимаясь губами к веренице выступающих позвонков между его лопаток и засыпая с ним в обнимку на голом прокуренном матрасе в свете занимающейся за окнами зари очередного дня, в котором они даже не знакомые.