Из Неаполя в Антверпен

Мраморный пол был вычищен до белизны. В нем отражались массивные каменные колонны и ступени, мягко вдавленные временем, отшлифованные тысячами ног в сандалиях, ступавших по ним на протяжении нескольких веков. В каждом шаге — никем не рассказанная история этого места. Вокруг здания раскинулся густой кипарисник, и ветер с моря шелестел листвой, дул не в лицо, а вдоль позвоночника, подвывая в высоких палатах. Ризотто шел по внутреннему коридору, и звук его шагов отдавался раскатистым эхом. Это здание — старинная резиденция в испанском стиле, где ранее заседала знать и военные генералы, потом прятались фашисты, а теперь — обосновался дон Пассионе. Ни золота, ни китча, ни вычурной демонстрации власти. Только тишина, тяжесть камня и ощущение, что за каждой дверью дежурит тень. Справа, в паре шагов, Ризотто сопровождал стрелок. Он не оборачивался. И не говорил ни слова с момента, как встретил его у ворот. В этом молчании не было ни враждебности, ни доверия. Просто пустой промежуток. Все что изменилось за годы, отпечаталось в его спине: груз совершенного давил на хребет, плечи — напряженные, но расправленные, походка — без той веселой упругости, что была когда-то. И револьвер. Теперь он был заботливо запрятан в кожаную кобуру на поясе. Эмблема и продолжение тела. В юности, думал Ризотто, Гвидо Миста смеялся даже чаще, чем стрелял. Теперь — совсем наоборот. Ему пришлось быстро взрослеть с вступлением на должность телохранителя дона. Он знал, что делает. Кому открывает дверь. Интересно, что эта же должность сделала с тем мальчишкой, Наранчей? Осознал ли он, насколько впрямь силен его бешеный стенд? Ризотто давно его не встречал. Пару лет — точно. От Аббаккио, который сентиментально поддерживал с мальчишкой братский контакт по переписке, Ризотто знал, что Наранча живет за городом, в старом доме семьи Буччеллати. Конечно, он не владел этим деревенским коттеджем. Так и остался по существу беспризорником. Но ведь и истинных наследников семья Буччеллати, увы, не оставила. Длинный коридор вел дальше и дальше влево. Но на повороте Миста остановился. За массивной дубовой дверью — кабинет дона. Ризотто уже был здесь однажды, когда давал новую присягу. С тех пор прошло три с чем-то года, и лишь недавно Пассионе окончательно избавилась от остатков влияния предыдущего босса. Первое время было тяжело и опасно. Ризотто выходил на дело каждый день, путешествовал по всей Италии, выискивая беглецов и крупных наркоторговцев. Новый дон собрал для него новую команду. Дал в напарницы талантливую шпионку, ничем не уступающую в своем деле Сорбету и Джеллато. Так Ризотто думал, откинув «все лишнее». И ему было за это стыдно. Тогда он вспоминал свои последние разговоры с Прошутто и признавался самому себе: Так я думаю, откинув личные чувства. — Не забудь выразить свою дружбу и благодарность, — напомнил Миста, не поворачивая головы. Ризотто кивнул. Он соблюдал порядки и прекрасно помнил, что этот юноша… дон Джованна, спас ему жизнь. Да к тому же щедро оплатил зачистку предателей организации. Долги следует не просто чувствовать, а признавать. Не цепляться за гордость. Матерые бандиты учили Ризотто этому в тюрьме, но с доном Пассионе все, само собой, было еще сложнее. Хотя бы потому, что когда Ризотто уже планировал свое первое убийство, его нынешний босс даже в школу пойти не успел. Дверь кабинета отворилась тяжело, но бесшумно. Внутри пахло бумагой, старыми книгами, дорогим кофе. Солнечный свет падал узкими квадратами на темный деревянный пол. За письменным столом у окна сидел Паннакотта Фуго. Он мельком поднял взгляд, но не двинулся, только рука продолжала вести по бумаге, сжимая авторучку той судорожной хваткой, которая свидетельствует о долгих часах за работой. Он выглядел постаревшим, хотя лицо все еще сохраняло что-то подростковое — особенно в сочетании с неряшливой, расстегнутой рубашкой под ярким зеленым пиджаком. Глубокие бледно-розовые рубцы растягивали в подобии кривой усмешки его губы и щеку. Словно кто-то плеснул ему в лицо кислотой. Ризотто медленно обвел взглядом комнату. В углу стоял живой лимонный куст, совершенно неуместный среди темной антикварной мебели. На стене — гобелен, выцветший, но не потерявший достоинства. А в строгом каминном кресле, не обращая никакого внимания на гостя, сидел дон Джованна. Он стал заметно старше, хотя только недавно переступил порог совершеннолетия. Солнечный свет вплетался в длинные золотые локоны. Его власть и богатство не требовали доказательств, но этот пижонский черный костюм, расшитый шелковыми узорами и блестящей фурнитурой, — он немного раздражал. Гвидо Миста все это время стоял у двери, не сходя с места. — Ризотто Неро, — объявил он, и только теперь пришедший на аудиенцию мог быть удостоен внимания. Имя не объявляется для дона — оно как бы подтверждается в пространстве. Это знак, что пришедший не самозванец, а допущенный. Это ритуал признания. Ризотто сделал полшага вперед. — Дон Джованна, — поприветствовал он, склонив голову. — Добрый вечер, — ответил мягкий бесцветный голос. — Полагаю, ты пришел с новостями. Дон Джованна не делал жестов. Только взгляд, направленный на Ризотто, чуть смягчился — из делового сделался внимательным. — Да. Я хотел сообщить Вам лично. Кивок. — Присаживайся, — сказал дон Джованна после короткой паузы. Ризотто знал: в этой комнате не каждый получает приглашение сесть. Он подошел к креслу напротив и, не торопясь, опустился в него. Сел прямо, не откидываясь. Свет с окна слепил глаза, но он терпел. Не уводил взгляда от вальяжного черного силуэта. — Последняя точка наркотрафика на юге была перекрыта, — начал он. — Банду удалось взять на складе в Палермо. Несколько из них были вооружены, один имел стенд, но нейтрализация прошла без потерь. Ризотто говорил кратко, но содержательно. Это в нем многие ценили. — Среди изъятого — партия амфетамина и два ящика огнестрельного оружия. Торговцы работали под прикрытием местного рыбного кооператива. Мы засекли их движение по трекеру и начали операцию утром. Вечером все уже были устранены. — Шила И сообщила мне об этом по почте, — кивнул дон Джованна. — Тебе повезло, Неро. Закончил работу и побывал дома. Палермо это ведь твой родной город? — Да. Для меня это было честью, — ответил Ризотто. — Но я рад вернуться в Неаполь. — Как тебе работается с новой напарницей? — спросил дон. В его голосе не было ничего, кроме вежливой заинтересованности. Ризотто медленно выдохнул, не от усталости, а из необходимости подобрать точную формулировку. — Она предана делу. Безупречно собрана. Служба для нее — больше, чем долг. Она надежна и умеет делать выбор, даже если он стоит ей спокойствия. Я благодарен Вам за возможность работать с людьми такого уровня. Дон Джованна промолчал, как будто что-то сопоставлял. — Хорошо, — сказал он еще тише. — Твои слова характеризуют ее лучше, чем любой отчет. Ризотто кивнул. Он не стал развивать тему. Он не знал, насколько близки были отношения Шилы И с доном, и не задавал таких вопросов. В Пассионе это не принято, хотя разные слухи, конечно, ходили. Поговаривали, мол знают — а вернее, только думали, будто знают — что шпионка наемников не просто так стала частой гостьей в этой резиденции. Одни приписывали тайный роман с ней дону, другие — его секретарю и юридическому консультанту. В первом случае догадки находили подтверждение в бесконечной преданности Шилы И, которую она выказывала Джорно Джованне. Во втором — считалось, что раз и у нее и у Паннакотты Фуго лицо изуродовано заметными шрамами, то они хорошо друг другу подходят. Ризотто же это тема совершенно не интересовала. О личности своей напарницы он знал только то, что в прошлом они делят общую потерю, что Шила И легко поддается харизме властных молодых людей, что мир она делит строго на своих и чужих, и что ее очень занимают лошади, которых дон Джованна держит на ипподроме в Террачине. Сидящий за столом Паннакотта Фуго вздохнул и, не меняя позы, аккуратно переложил документы с одного края стола на другой. Шорох бумаги в комнате прозвучал как короткая отбивка между двумя темами. — Ты заслужил отдых после этой операции, — произнес дон Джованна. — Позволь узнать, как ты собираешься распорядиться деньгами, которые получишь в оплату? Ризотто отвечал честно: — Я вложу их в недвижимость. — Разумно. У тебя есть какая-то просьба ко мне? — Есть, — спокойно ответил Ризотто. — И я ждал подходящего момента, чтобы обратиться с ней. Он не заискивал. Но было видно, что от исхода беседы зависит что-то тонкое. Если не жизнь и состояние, то равновесие. — Я хотел бы попросить у Вас разрешения временно покинуть Неаполь. Мы с Аббаккио намерены отправиться в поездку. До Антверпена. Дон Джованна слегка склонил голову, не удивленно — оценивающе. — Почему именно Антверпен? — Только там мы можем получить необходимые документы. Это личное дело. — Оно не касается Пассионе? — Нет. Этого было достаточно. Дон Джованна умел различать оттенки искренности. Он знал, как звучит правда, связанная с достоинством — без объяснений, но и без лжи. — У меня нет возражений, — сказал он, подперев рукой голову. Фраза прозвучала легко, но за ней ощущалась тяжесть его власти. В своей позе он походил на молодого кесаря на троне. Скульптура, покрытая солнечной позолотой. — Как поживает Аббаккио? — спросил он, и голос по-прежнему оставался ровным, но в нем впервые за время беседы зазвучало нечто личное. Ризотто заметил, что Фуго прислушивается. Как и Миста, так и застывший возле закрытых дверей. — У него непростой период, — произнес Ризотто, не спеша. — Пару недель назад исполнилось три года с того дня, как все изменилось. Дон Джованна на миг закрыл глаза и снова открыл их, чуть повернув лицо к свету. В этот момент в нем скользнуло нечто уязвимое, очень мимолетное. Только тот, кто знал, что искать, мог бы это заметить. — Он был привязан к Бруно Буччеллати. — Да, — отозвался Ризотто, — хорошо, что последнее время Пассионе дает ему возможность отдохнуть. Он мог бы остановиться на этом. Этикет был соблюден. Просьба — принята. Но он посмотрел прямо в глаза дона и, собравшись с решимостью, добавил: — Вы ведь хорошо знаете Аббаккио. И понимаете, что он никогда не был солдатом Пассионе. Он служил Буччеллати. Дон Джованна слегка свел брови. Взгляд не стал холоднее, но сделался чуть тяжелее. Он ждал продолжения. — Что ты хочешь этим сказать? — Что, говоря откровенно, его сердце и душа — не с вами. Он не предаст. Вам не придется сомневаться в его верности. Но Аббаккио не создан для криминального мира. Это бьет по его здоровью. И по нашему будущему тоже. В комнате стало тише, хотя, казалось бы, и так никто не шумел. Дон Джованна слушал и не кивал, но и не возражал. — Морально ему особенно тяжело, — продолжал Ризотто. — Лучше всего для него было бы отойти от дел. Вернуться к жизни обыкновенного гражданина, которому по-прежнему есть, что терять. Дон Джованна медленно откинулся в кресле. Он выдохнул, сцепив пальцы перед собой. — Я хорошо понимаю твое беспокойство, — произнес он. — Аббаккио для меня не чужой человек. Он был частью команды, а значит — частью моей жизни. Он коротко задумался. — Но покинуть Пассионе насовсем — не выйдет. Тон был мягким. Решение — окончательным. Ризотто не изменился в лице. — Возможно, тогда… — осторожно начал он, — ему могли бы доверить консультативную роль. Дон Джованна покачал головой. — Способности Moody Blues — уникальны. Аналогов ему нет. Это один из важнейших инструментов, которыми располагает организация. Если он понадобится, Аббаккио должен будет явиться лично. — Я понимаю, — ответил Ризотто. Он знал: Пассионе не отдает своих людей. Даже тех, кто уже наполовину исчез. Но если кто-то и будет отвечать за безопасность и благополучие Аббаккио — это будет он. Не система. Не долг. Только он. — Ты хочешь обсудить еще что-нибудь? — Нет, — сказал Ризотто. — Спасибо за Ваше время. Он поднялся, шаг сделал молча, кивнул коротко — не совсем как подчиненный, но как равный, принявший правила. — Удачной поездки. — На лице дона впервые за все время появилась почти невидимая тень улыбки. — Передай Аббаккио лучшие пожелания от меня. Уже у самой двери Ризотто замедлил шаг. Он повернул голову через плечо, чтобы спросить: — Кстати… не понадобится ли Вам пара щенков кане-корсо?

***

У каждой медали есть обратная сторона. С тех пор, как Ризотто вернулся в Пассионе с новой присягой, его считали человеком, незаслуженно помилованным от казни. Большинству дельцов, что работали на организацию, выбрав ее как своеобразную форму ведения бизнеса, было неясно, что смена власти означала и смену режима. Как это бывает в политике — вчерашний враг кодекса становится его сегодняшней десницей. Так и Ризотто перестал быть предателем в тот момент, когда, рискуя собственной жизнью отнюдь не во имя общего блага, заманил бывшего босса под пули Aerosmith. Но все же его, пожалуй, можно было считать помилованным. А если дон кому-то оказывает милость, то вместе с тем вешает на его спину толпу завистников. Ризотто не перестал быть убийцей, но теперь назывался солдатом, а также имел команду подчиненных. Работы для него после зачистки осталось немного, и все то время, что он будет не нужен организации, он может преспокойно жить, собирая доход с недвижимости, купленной на щедро уплаченные ему деньги. А еще у Ризотто было не тайное, но хорошо спрятанное от посторонних глаз богатство. Самое важное. Он давно и страстно любил, да еще и сам — был любим. Чего еще он бы мог пожелать? Единственное, что ему, пожалуй, можно было бы предложить — волшебная таблетка, которая в миг избавила бы Аббаккио от скорби, вины, безнадежности и тревоги. Сделала бы его вновь таким, каким он когда-то, похоже, был. До гибели Буччеллати, до зависимости, до инцидента со взяткой, до разлуки с Ризотто на долгих четыре года. Печать всего пережитого обрела у Аббаккио форму неизлечимой депрессии. Той, что становится частью характера. Той, что напоминает считаться с ней, когда строишь планы на жизнь. Той, что вынуждает человека принять невозможность быть тем, кем он сам всегда хотел себя видеть. Но даже если бы такая таблетка существовала, Ризотто не дал бы ее Аббаккио. А если бы тот попросил сам — Ризотто спросил бы: ты действительно этого хочешь? Ризотто любил его. И любовь эту пронес через все возможные испытания. Можно подумать, что он любил того амбициозного, талантливого, красивого мальчика за синтезатором. Но нет. Он любил Леоне Аббаккио. В любом возрасте, в любом времени, в любом виде и с любыми проблемами. Таким был его осознанный, выстраданный и взвешенный выбор. Дверь квартиры на Via dei Tribunali, 312 отворилась с характерным скрипом, и Ризотто едва успел поставить ногу на порог, как в темном коридоре раздалось глухое, вибрирующее рычание — не грозное, а торопливое и восторженное. Огромные когти зацокали по старому дощатому полу, и из-за угла с разворота вылетел темный, крепко сбитый зверь, больше похожий на призрачного волкодава из готического хоррор романа, чем на домашнего любимца. Щенячьего в ней не осталось почти ничего — разве что уши, которые при всей массивности тела все еще казались слишком большими, и реакция на хозяина. Собака взвизгнула, подпрыгнула, налетела на него грудью, желая повалить на пол. — Эй, привет, — выдохнул Ризотто с улыбкой, опускаясь на корточки. Слюнявая пасть облизывала его лицо с фанатичной, неутолимой радостью. И Ризотто это позволял, ведь возвращение хозяина — самое главное событие в сутках собаки. Каждый день, как первый раз. Щенку было всего пара недель, когда Ризотто принес ее домой, выложив целое состояние. Аббаккио был удивлен, хотя прекрасно знал об этой давней мечте. — Ну… мордой она точно в тебя, — сказал тогда Аббаккио, оценив животинку и первый раз похлопав щенка по высокому лбу. Ризотто слишком долго думал над именем. А Аббаккио тем временем дразнил и подшучивал над новым членом семьи. Он называл ее Зубилой, и так это имя приклеилось к ней, как кличка к уличному мальчишке. У двадцатипятилетнего наемника сбылась детская мечта. А минусы? Их было много. С первых дней Ризотто скармливал Зубиле по два килограмма говядины в день. Она очень быстро росла, и когда в холке Зубила стала Аббаккио по пояс, тот прекратил над ней издеваться. Ее лежанка занимала половину гостиной. В отсутствие хозяина она устраивала в квартире разнос. Фанера входной двери была сожрана, обои болтались клочьями, а голые бетонные стены и подоконник исчерчены следами зубов. Шторы и ковер не выдержали даже недели. В ремонте не было никакого смысла. Сначала Аббаккио пытался бороться хотя бы со слюнями и колючей черной шерстью повсюду. Но быстро сдался. Зубила сводила его с ума. Утренних часовых пробежек и нескольких долгих прогулок ей не хватало. И со стороны Ризотто было очень глупо приносить в квартиру такое активное и гигантское животное. Было бы разумно отдать собаку в более подходящие условия, но… Она жила по их ритму. Охраняла. Слушалась. Чувствовала настроение Аббаккио с пугающей точностью: если тот лежал пластом, она ложилась рядом и молчала. Если злился — шла к Ризотто. Если курил ночью у окна — садилась рядом и смотрела в темноту. Она была третьей, последней, финальной частью семьи, которую никто из них не планировал, но в итоге — Зубила стала причиной задуматься не о передаче ее в чужие руки, а о переезде за город, в домик с просторной территорией. А теперь, ко всем прочим бедам, Зубила ждала щенков. Случилось это по недосмотру Аббаккио на прогулке. И по недосмотру хозяйки кобеля гигантской белой борзой. Что за потомство появится от такого жуткого скрещивания — загадка. Интригующая и пугающая. Ризотто поднялся с пола, стянул куртку и повесил ее в прихожей. Зубила ткнулась носом в его бедро и низко заворчала, как бы говоря: ты дома. Я слежу, чтобы не сбежал снова. Он прошел на кухню, щелкнул выключателем. Никаких признаков присутствия Аббаккио. Обычно это значило — не трогай. Или тронь, но осторожно. Как всегда. Как уже три года. А если задуматься — как всю жизнь. — Место, — негромко велел Ризотто. Зубила вскинула уши и подчинилась: развернулась на месте, пару раз хлопнула когтями по паркету и опустилась на свою лежанку. Сперва села, потом улеглась, вытянув лапы вперед и уткнувшись мордой в подушку. Вздохнула, как самый уставший на свете человек. Ризотто прошел мимо вглубь квартиры. Свет он не включал, ведь знал планировку наизусть. Вдоль стены — шкаф, на крючке — куртка Аббаккио, в углу — журнальный столик с патефоном, а дальше — спальня. Дверь приоткрыта, и за ней — дыхание. Мягкий, теплый, затхлый воздух, будто из-под одеяла. Ризотто вошел. Аббаккио лежал поперек кровати, лицом к выключенному телевизору. На нем не было одежды — только мягкое покрывало, небрежно скомканное у живота. Волосы растрепаны, глаза закрыты. И, словно бы прижавшись к нему со спины, обхватив за плечи, лежал его стенд. Ладони Moody Blues мягко закрывали уши владельца. Ризотто подошел тихо. Присел рядом на край кровати, наклонился и убрал теплую прядь с щеки Аббаккио. — Напоминаешь, какой ты у меня красивый? — прошептал он. Аббаккио приоткрыл глаза. Его зрачки, словно расплавленные, встретили взгляд Ризотто с удивлением, будто он не ожидал, что тот скоро вернется. — Привет. Moody Blues исчез, слившись с кожей владельца, и Аббаккио поднялся на локте, не отпуская одеяло. Его ладонь легла на запястье Ризотто, сжалась, а затем потянула. И Ризотто наклонился ближе, приобнял его. Их губы встретились в том же дыхании, в том же молчании, как и много раз до этого. Только теперь в поцелуях не было страсти — лишь нежная привязанность. Неподдельная, теплая, как кружка утреннего кофе, забытая на подоконнике. Когда они отстранились, Аббаккио медленно перекатился на спину. Одеяло сползло, он его не поправил. Только посмотрел в потолок, чуть прищурившись. — Чувствуешь себя не очень? — спросил Ризотто. — Немного лучше. — Голос был хрипловатым, будто разогретым сигаретами. — Я шел в душ. — Не дошел? Аббаккио медленно качнул головой, глядя в глаза из-под полуопущенных ресниц. — Я подогрею лазанью, — предложил Ризотто. — Ту, что ты делал вчера. Лазанья с рикоттой по семейному рецепту. Она немного пригорела, но и ладно. Все равно было вкусно. Аббаккио улыбнулся — одними губами. — Нет аппетита. Поешь без меня. Я... позже. Ризотто провел тяжелой рукой по его волосам. От виска — к затылку, прочесал пальцами сквозь мягкие пряди и встал. — Хорошо. Он ушел, не закрывая дверь, чтобы воздух из кухни проникал в спальню. Чтобы теплый свет и запах подогретой еды был в пределах досягаемости. Чтобы Аббаккио знал: его ждут. И никто не будет злиться, если он не придет. Но он может. Когда захочет. Или когда найдет силы. На кухне было тихо, как в часовне. Плитка под ногами отдавала вечерней прохладой. Ризотто снял крышку с формы, поставил ее в духовку, не включая вентилятор — чтобы лазанья не высохла. Чуть позже он вытащит пару кусочков лопаткой и сядет у окна. На улице стоял май. Тепло уже держалось не первую неделю, и окна все время оставляли открытыми. Ризотто ел медленно. Жевал молча. Пища не приносила особого удовольствия, но голод был уже невыносим. Он ел и думал о кладбище. Две недели назад они с Аббаккио были там. На южной окраине, у подножия холма, где между мраморными плитами пробивалась густая трава. Пекло. Об камни можно было обжечь ладони. Аббаккио в своем черном платье — том самом, строгом, с длинным рукавом, с застежкой у горла, — приводил в порядок белозаборчатую оградку, точно копался в саду. В этом платье он казался еще выше, еще угрюмее, устойчивее. Но скорбь и необходимость полоть надоедливую траву все равно то и дело сгибали его пополам. Ризотто тогда стоял над двумя плитами — старой и новой. Старую поставили давно: она была оформлена, как и положено, по всем правилам. Имя, даты, надпись на латыни. О ее достойном облике позаботился богатый преступный клан, из которого происходил Прошутто. Новая плита осталась полупустой, какой-то даже несерьезной. Ни настоящего имени, ни последних слов. Такие надгробия ставят домашним животным. Ризотто заказал вторую плиту сам, потому как, связавшись с семьей Гьяччо, он получил от его отца озлобленный отказ как-либо участвовать в похоронах недостойного сына и братоубийцы. Конечно, Ризотто не мог этого понять, но и переубеждать старика не посмел. На кладбище они не задерживались. Аббаккио вытер руки салфеткой и предложил поехать к морю. Без того, чтобы проговаривать: им обоим до сих пор тяжело, и надо бы проветриться. У берега стоял старый бар, где делали самый крепкий апероль, который когда-либо пробовал Ризотто. Он взял еще кусок лазаньи. Оставалось еще много. Аббаккио, похоже, со вчера ничего не ел. Он приготовил так, как делала его мать. Получилось даже похоже. Родители Аббаккио пытались быть вежливыми. Очень старались. Особенно мать. Синьора Аббаккио сама приглашала Ризотто за стол, задавала поверхностные вопросы, кивала, слушая ответы, но смотрела, как будто так и видела перед собой подростка в кандалах, которого семь лет назад показали в вечерних новостях. Отец и вовсе ничего не говорил. Присутствовал. Держал руки сцепленными. Смотрел не на сына и его избранника, а в окно. Ужин проходил в тишине, как в богослужении. Ризотто знал, что их пугает не его внешность. Не то, кто он и откуда. Их пугает то, что он опять здесь. Что из всех возможных людей — с ним живет их сын. Что он, Ризотто Неро, не просто пришел в гости. Он остался, и что еще хуже — он единственный, кто остался. И Ризотто старался лишний раз не попадаться им на глаза. Уважительно. Не назло. Просто, чтобы им не было неудобно. После каждого визита на душе оставался зудящий след невысказанного напряжения, и даже Аббаккио не особо охотно обсуждал это. Аббаккио пришел на кухню бесшумно. Он был в пижамных штанах, которые наспех натянул не той стороной. На плечи он накинул темный и плотный плед с бахромой, больше похожий на мантию, чем на домашнее покрывало. Волосы еще не расчесаны, под глазами — темные лиловые тени. Впрочем, они были уже давно. Аббаккио замазывал их плотной пудрой. Он не сел за стол. Прошел к буфету, открыл нижний ящик, достал протеиновый батончик, которым пытался восполнить свое питание в дни, когда ничего другого не лезло в горло. Разорвал упаковку, отломил уголок, прожевал. Механически, чисто чтобы не пить таблетки на пустой желудок. — Не хочешь посмотреть что-нибудь? — спросил Ризотто после паузы. — Фильм? Или сериал? Или то идиотское ток-шоу? Он имел в виду дешевый политический телебалаган. Аббаккио ненавидел его, но при этом стабильно смотрел. Бесился, бросал саркастичные реплики, кидал в экран подушкой, но включал снова. Наверное, чтобы иметь что ненавидеть без ущерба для психики. — Не хочу, — хрипло сказал Аббаккио, дожевал остаток батончика и бросил обертку в мусорку, промахнувшись. Не поправил. Он подошел к Ризотто сзади и осторожно положил руки ему на плечи. Ладони были теплые, но вялые. Пальцы почти не сжимали. Затем он склонился и поцеловал Ризотто в макушку. Как бы извинившись этим жестом за свое невеселое настроение. — Я был у дона Джованны, — произнес Ризотто. — Он дал добро. Можем ехать. Аббаккио выпрямился. — Правда? — Он звучал искренне удивленным. — Я думал… Я сам хотел поговорить с ним. — Ты бы еще долго собирался, — сказал Ризотто, повернув голову к нему. — Тебя это слишком напрягает. Аббаккио промолчал. Он знал, что это правда. И она его злила. — Ты сказал ему, зачем мы едем? — Нет. — Ризотто положил вилку в пустую тарелку. — Думаешь, он не догадывается? Аббаккио задумался. Легкое дрожание прошло по его руке, которой он держал Ризотто за плечо. Решив не продолжать, он отстранился, прошел к раковине и налил себе воду из-под крана. Зашелестел алюминиевый блистер, и Аббаккио закинул в рот горсть таблеток. — Мы едем три дня, — напомнил Ризотто, когда напряжение немного спало. — Может, четыре. Спешить не будем. Первый отрезок — до Тразимено. Там переночуем. Потом — до Милана. Оттуда — Люцерн, а дальше — Базель, Страсбург, Люксембург и Антверпен. Всего, если считать без объезда, — около двух тысяч километров. Аббаккио покосился на него из-под ладони. И с каждым словом взгляд становился тяжелее, как будто каждый пункт маршрута — кирпич в рюкзак за спиной. — Звучит как ад. Особенно с собакой. — У нее паспорт, прививки и чип. Все в порядке, — сказал Ризотто, предупреждая волнения. — Остановки делаем каждые два-три часа. Я за рулем. — А ты сможешь так долго ехать? — спросил Аббаккио. — После Сицилии ты говорил, что не чувствуешь внешнюю часть стопы. Это действительно было так. Многочисленные ранения не могли пройти для Ризотто даром. Последнее — разрыв щиколотки во время одной из облав. Прошло много времени прежде, чем рану смогли залечить. Она до сих пор болела и портила жизнь куда больше полдюжины шрамов от пуль, пробивших грудную клетку. — Смогу. Но максимум — четыре часа подряд. Потом нужно будет меняться. Или делать паузу. Аббаккио прикусил губу, вздохнул и руки упер в столешницу. — Скажи честно, ты хочешь, чтобы я тоже вел? — Я знаю, что ты не любишь садиться за руль. — Но придется? Пауза. — На втором отрезке, — мягко ответил Ризотто. — Въезд в Швейцарию. Там пропускной пункт. Твои документы будут надежнее моих. Аббаккио кивнул. Бессильно, но утвердительно. — Нужно собрать бумаги, — вслух думал он, — На нас и на собаку. Деньги, аптечку, мясо, чтобы не искать корм в дороге. Постельное? Если будет тепло — в минивэне можно переночевать. Вдруг не доедем до мотеля. Навигатор я обновил. Границы открыты, но могут спрашивать. Напишешь мне текст на английском? — Конечно, — усмехнулся Ризотто. Аббаккио ничего не понимал по-английски. Мог читать транскрипцию с листа, и каждый раз это звучало очень забавно. Аббаккио выдохнул и тоже усмехнулся краем губ. Все это начинало напоминать один из их старых мафиозных вояжей, только теперь без трупов, без страха, без графика. Только бумажки и дорога. И человек рядом — не просто напарник. — А что будет, если на таможне спросят, зачем мы едем? — Говорим, что туризм. Везем собаку на выставку. Или отдых на севере. Границу с Францией проезжать будем на рассвете. Никто не станет копаться. Аббаккио замолчал. Зубила подошла, чтобы потеребить бахрому на пледе. Пришлось побороться, чтобы она не стянула его, как шторы и скатерть. — Ты волнуешься? — спросил Ризотто. — Нет. Я раздражен. — Можешь спать в пути. — Супер. Ехать через половину Европы и спать. — Если захочешь. Чего ты там не видел? Ризотто встал из-за стола, чтобы взять Аббаккио за руку. Тот уткнулся лбом в его плечо и прижался так, будто ему было холодно. — Все дела завтра, — сказал Ризотто. — А сегодня — отдых. У нас все под контролем. Даже Зубила вот уже легла на свое место. Собака действительно вернулась на лежанку и сложилась гигантским клубком. Сытая и довольная, она покосилась на хозяина выпуклыми белками обвисших глаз. Кончик длинного, некупированного хвоста дернулся, как бы подтверждая: она в деле. Аббаккио закрыл глаза. — Ладно. Мне нужно в душ. — Может, позже? Ризотто прижал Аббаккио к себе чуть крепче. Пальцами впился в кожу под лопатками, другой рукой повел вдоль позвоночника. В этот раз прикосновения были не утешающими, не терпеливыми, не случайными. Ризотто прижимал к себе любимого мужчину, которого слишком часто терял. За которого надо бороться каждую ночь. Аббаккио вздрогнул. Он слабо приподнялся на носках и встретился с ним взглядом. Его губы, обычно такие сжатые, дрогнули. Он поцеловал Ризотто, ища в нем жар, которого самому давно не хватало. Ризотто не спешил. Он отвечал на поцелуй с преклонением, как целуют больного или спящего. Затем он позволил себе коснуться губами уха, шеи, ключицы — ощупью дыхания скользнул вдоль кожи Аббаккио, как будто искал границу между их телами, чтобы стереть ее. И все же он остановился. Прижал ладонь к затылку Аббаккио и замер, дыша в его висок. Обосноваться в любви можно двумя способами. Одни порхают вдвоем на олимпе счастья, кутаясь в алые облака. У таких пар полно энергии. Другие — остаются в шалаше и грязи, стерпляются, приглядываются друг к другу, вдвоем противостоят многим. Такие пары обладают силой. И первым условием для приобретения такой силы часто становится ничтожество обоих партнеров. Хотите быть союзниками — будьте всеми отвергнутыми, хотите быть друг другу нужны — будьте одинокими, хотите стать двумя половинками одного целого — сперва станьте оба разломанными пополам. Так любят друг друга слепые и уродливые, так любят глухие и немые, так любят тревожные и депрессивные. В этом неразрывная связь великого и ничтожного, и хорошо известно, что всем управляет ничтожное. Корни — они всегда внизу. Стал бы Ризотто, не будь он отшельником, любить Аббаккио в его унынии? Вероятно, нет. Стал бы Аббаккио, будь он полон сил и веры, связывать свою судьбу с Ризотто, ставшим для всех врагом? Нет. Но им повезло найти друг друга такими, какие они есть. Ничего иного они с тех пор не просили. Нельзя было однозначно назвать эту пару счастливой. Но сильной и крепкой — это уж точно. — Ты колешься, — пробормотал Аббаккио, медленно отстраняясь, и задержал ладонь на щеке Ризотто. — Люблю тебя, — прошептал тот. Это прозвучало просто, без тремоло, но с той особой нотой, которая появляется только в усталой искренности. Аббаккио оставил еще один короткий поцелуй у него на губах, выпрямился, откинул плед с плеч, растянул мышцы спины и направился в ванную.

***

После четырех лет в тюрьме Ризотто стал таким сговорчивым в любви, что иной раз Аббаккио и не замечал, как соглашается на долгую и бурную близость в те дни, когда чувствовал в себе силы лишь на пару невинных поцелуев. Уговоры Ризотто проходили для него безболезненно. Аббаккио любил хороший секс, и чувствовал себя в сто раз хуже, когда у него что-то в этом плане не получалось, чем когда Ризотто назойливо приставал к нему. Было время — Ризотто из последних сил сдерживал себя, дожидаясь, пока Аббаккио снимет траур по Буччеллати. Он никогда не оспаривал его право на скорбь. Ризотто не обижало, что в их постели еще недавно был другой человек. Он не возражал против фотографий, которые Аббаккио бережно хранил, и против поездок на кладбище. Ризотто отдавал Буччеллати должное и признавал силу тех чувств, что Аббаккио испытывал к этому человеку. Он был. Он остался приятным воспоминанием. И Ризотто не прикасался к стеклянному куполу, за которым оно хранилось, чтобы не заляпать и не осквернить. Но и Аббаккио не был совсем уж слепым. В один из дней он заставил Ризотто посмотреть прямо себе в глаза. Любимые музыкальные пальцы тогда цепко и прохладно поглаживали разгоряченные скулы, и Ризотто остался безоружен, без всякой брони. — Я не спал с тобой не из-за Бруно, — серьезно сказал Аббаккио. Ризотто ничего не ответил. Лишь смотрел. Не в глаза — чуть ниже, внутрь себя, в воздух, в пространство между словами, которыми они обменивались. — Мне нужно, чтобы ты понимал. — Голос Аббаккио звучал негромко, но уверенно. — Я не отталкивал тебя из-за траура. Я даже… не думал о Бруно, когда мы с тобой снова стали спать под одним одеялом. Он отступил на полшага, будто дистанция могла дать словам больше воздуха. — Просто я постоянно просыпался даже от того, что ты прижимаешься к моей спине. И это молчаливое присутствие причиняло мне больше боли, чем любые прикосновения. — Аббаккио замолчал, сжал кулаки и медленно выдохнул. — Все дело было в том, что ты вернулся. А я — еще нет. Когда ты появился, живой, целый, настоящий, я не смог с этим справиться. Я не поверил. Ни себе, ни тебе. Не потому, что ты в чем-то виноват. А потому, что я был пустой. Он потянулся к руке Ризотто и уложил ее себе на грудь, поверх шнуровки плаща. Сердце билось. Еще слишком быстро. — Тогда не спи со мной, — наконец сказал Ризотто. — Спи рядом. Пока не поверишь. Я не буду мешать. — Не думай, что ты мешал, — сказал Аббаккио, глядя исподлобья. — Я не мог, но хотел. Мне нужно было немного времени. Чтобы вспомнить. Но сейчас — я готов. Готов. Та первая ночь была не похожа на десятки других, что были до и после. Ризотто тогда был на грани. Он держал себя в руках настолько долго, что пальцы дрожали, как от истощения. Он даже не сразу понял, что может снова — вот так — прикасаться. Не к чужому телу, не к ненавистнику, не к предателю, не к наркоторговцу, чье горло он сейчас будет перерезать. А к любимому человеку. К Аббаккио. Тому самому, которого он, почти не надеясь, мечтал снова обнять. Ризотто после тюрьмы стал жаднее. Не жестче — именно жаднее. Он мог быть растерянным и оттого грубым. Он не сразу научился снова разделять любовь и инстинкт выживания. Но Аббаккио не возражал. Его тело постепенно снова приспособилось к телу Ризотто — как будто ничего с юности не произошло, как будто не было четырех с лишним лет без прикосновений, без возможности даже думать об этом без боли. Аббаккио позволял Ризотто быть неукротимым. А Ризотто не мог поверить, что этот человек снова с ним — отдается, открывается, зовет. Он не знал, как уместить в сердце свое счастье. И когда Аббаккио засыпал у него под боком, он долго смотрел в потолок с легкой дрожью в пальцах. Совсем как подросток. Иногда Ризотто казалось, что Аббаккио остался с ним снова только по ошибке. Что он обманул судьбу и должен будет расплатиться. Но тогда он осторожно гладил бледную спину, поправлял блестящие пряди волос, разметавшиеся по подушке, прислушивался к размеренному дыханию и думал: пусть будет так. Пока ты говоришь мне «да», длится наша большая история. Ризотто вспомнил, как все было одной долгой, знойной ночью, когда они впервые затеяли что‑то вроде «игры». Сначала Аббаккио хотел сам — попробовать. Ризотто защелкнул наручники на его запястьях над головой, и в следующую же секунду лицо Аббаккио потемнело. Он почти не двигался. Прикусывал губы, напряжение потекло по спине, как капля пота. Казалось, его сковали не по желанию, а по приговору. Взгляд застыл, сердце стучало не от возбуждения, а от какого-то подспудного страха. Ризотто скользил широкими ладонями по его животу вниз, обогнул косточку бедра и накрыл член пальцами поверх белья. Чувствовал: возбуждение медленно приходит, не вспыхивает, а словно оттаивает под прикосновениями, под языком, изучающим грудь. Аббаккио шевельнулся — неуверенно, но позволительно. Его бедра чуть разошлись, а ладонью Ризотто почувствовал, как плоть под тканью стала теплее, влажнее, напряженнее. Цепь наручников резко натянулась, звякая об перекладину в изголовье кровати. Аббаккио дернул руками, желая притянуть Ризотто ближе. Слишком привычным жестом — за затылок, за волосы. Он всегда так делал, когда хотел, чтобы поцеловали всерьез. Ризотто не подвел. Дорожкой поцелуев он поднялся по ключице и шее, как легким шагом по ступеням — к лицу. Губы встретились, а цепь так и оставалась натянутой. — Снимай, — сказал Аббаккио тихо. — Не хочу. Ризотто не стал спрашивать. Просто открыл замок и поцеловал запястья, на которых тонкими бороздками отпечатались стальные браслеты. — Дай их мне, — сказал вдруг Аббаккио. И в следующую секунду уже сам Ризотто смотрел, как защелкиваются оковы на его запястьях. Руки — спереди, удобно. Не туго. Контролируемо. Но ощутимо. Они смотрели друг на друга. — Нормально? — спросил Аббаккио. — Да. — Я просто хочу посмотреть, как это будет на тебе. Это был и не вызов, и не месть, и не борьба за власть. Возможно, способ вернуть себе комфорт и контроль. Способ остаться в игре, не теряя себя. Ризотто смотрел на Аббаккио спокойно, даже с легкой улыбкой. Было видно: ему любопытно. Он не напрягается, прекрасно чувствуя, что эти наручники — лишь хрупкое подобие тех, что он носил во время ареста, в тюрьме. Ризотто умел бороться с проклятой памятью и не позволять ей отравлять себе жизнь. Аббаккио разглядывал ладони, пальцы, металл. Проводил по цепочке, как по старому знакомому рубцу. Потом — по руке выше, к плечу. И остановился. — Будешь сдерживаться, пока я тебя не освобожу? — шепотом. — Мне это даже нравится, — ответил Ризотто. — Ты знаешь, я умею терпеть. — Ты меня пугаешь, когда терпишь. — Тогда не заставляй меня ждать слишком долго. Аббаккио в тот раз был особенно сосредоточен, даже задумчив. Он водил ладонью по животу Ризотто чуть царапая его ногтями, немного оттягивал резинку черных боксеров и отпускал, как бы поддразнивая и лишний раз напоминая: не освобожу. У Ризотто же глаза были затуманены, губы приоткрыты, и он ничего не просил, только смотрел. Аббаккио откинулся назад, опустился затылком на подушку, гибко раскинул руки. Тело вытянулось по всей длине, спина выгнулась, натянулись рельефные мышцы пресса. И несмотря на усталость, на свинцовую тяжесть рук, в этом все равно было много грации. Одна ладонь скользнула вниз — от груди, по животу, задержалась на резинке белья. Аббаккио зацепил пальцем край, чуть приспустил, целиком обнажая острую дугу косточки своего бедра. Затем тонкие длинные пальцы скользнули под белье. Дышал он глубоко, почти шумно: воздух вырывался изо рта, как пар, и это дыхание заполняло комнату, соперничало с напряженной тишиной. Ризотто наблюдал с руками, скованными перед собой. В глазах его пылал черный огонь желания: не вспышкой, а жаром, копящимся изнутри, под кожей. Он смаковал каждый жест Аббаккио: то, как пальцы натягивают тесную ткань, как под ней немного показывается напряженный розоватый член, как белые колени разводятся чуть шире, предлагая, маня. Аббаккио вел указательным пальцем по внутренней стороне бедра — медленно, обжигающе, потом — по члену сквозь ткань и выдохнул стиснув зубы. Его шея длинно выгнулась, выступили сухожилия. Он делал это все специально, показывая себя, свою гибкость, податливость и выдержку. — Чего ты ждешь? — спросил он, не глядя. Голос хрипловат от возбуждения. — Я не запрещал ко мне прикасаться. И после этого Ризотто сорвался. Лязгнула цепь наручников, кольнув Аббаккио звуком. Губы Ризотто впились в его живот чуть ниже ребер. Это упругое, чувствительное, бьющееся место ему нравилось покрывать поцелуями. Нравилось и сжимать при этом узкую талию. Пахло домом, истомой и кровью — но не пролитой, а бурлящей. Ризотто прижался с силой, как если бы пытался не ласкать, а вгрызаться, вбираться под кожу. Его, любителя читать чужие мысли, заинтересовала реакция Аббаккио, когда тот оказался в ловушке, между грудью Ризотто спереди и цепью наручников на обхвативших его руках — сзади. Ризотто потянул на себя, и цепь врезалась в поясницу Аббаккио, вынуждая его прогнуться еще. Их бедра соприкоснулись, прижались, обожгли. Возбуждению уже не хватало места под бельем, и для Аббаккио с его расстройством такая скорая и стойкая эрекция была явлением весьма необычным. Может, подействовала старая фантазия? Тайная идея бывшего полицейского о том, чтобы быть взятым каким-нибудь гнусным, но соблазнительным заключенным. Смена ролей, деконструкция с добровольным подчинением. Аббаккио это наверняка пугало, но вот сейчас он — бывший полицейский, а Ризотто — бывший заключенный. Этим двоим друг с другом все можно. И все получится, что бы в голову не взбрело. Приподнявшись на локтях, Аббаккио смотрел на Ризотто, пока тот зубами стаскивал его белье. Кончик носа щекотно скользил по лобку, светлая щетина терлась о внутреннюю сторону бедра, челюсть напрягалась, когда Ризотто втягивал в рот его член. Умопомрачительный вид. Отвести глаз невозможно было еще тогда, в юности, а сейчас Аббаккио просто сводило с ума то, что, закинув себе на плечи его ноги, этот скованный исполин, прошитый шрамами от пуль, делает ему минет… Аббаккио кусал губу, запрокидывал голову, шептал бессмысленно — короткие обрывочные слова. Его не хватило надолго. Ризотто был слишком хорош в этой своей страстной ярости, в том, как упрямо вел языком по всей длине, как чуть сглатывал и щекотал зубами на кончике, как скованным рукам царапал кожу на пояснице. — Я… черт, — выдохнул Аббаккио, срываясь. — Я не могу… Он кончил, вздрогнул всем телом, бедра дернулись. Злило, что слишком быстро. Почти больно — от напряжения, от того, как мало это длилось. Аббаккио инстинктивно потянулся к плечу Ризотто, будто желая извиниться. Но Ризотто не отпрянул. Он держал член во рту до последнего спазма, и только потом отстранился, глотая влажными губами воздух и тепло. Тело Аббаккио все еще гудело, внутри — пустота, но не расслабление. — Я не могу использовать пальцы, — сказал Ризотто низко. Аббаккио протянул руку к тумбочке — нащупать ключ он наручников. Но цепь вдруг снова натянулась. Ризотто подтащил его обратно к себе. Аббаккио не успел ничего сказать. Он почувствовал, как теплое дыхание касается его паха, затем влажный, настойчивый язык скользит по внутренней стороне бедра. Он вздрогнул. Свел колени, но Ризотто не позволил ему закрыться, и уже в следующий миг его язык проник между ягодиц. Аббаккио вскрикнул и застонал срывающимся голосом, запрокинув голову. — Cazzo, — выдохнул он, — ты что творишь… Он попытался немного отползти, но сильные руки Ризотто прижимали его. Язык скользил внутрь, уверенно, жадно, с нажимом и ритмом. Ризотто шумно дышал в раскрытую плоть, в чувствительное, самое интимное и беззащитное место, и при этом не был мягким. Он вламывался внутрь, уверенно, с силой, с влажным хлюпающим звуком, от которого по коже Аббаккио бежали мурашки. — Не… я… — Аббаккио терял речь. Его член снова напрягся. Внутри все пульсировало, мокло, дрожало. — Ризотто..! Сукин ты…

***

Тепло еще стояло в ванной — пар не развеялся, капли стекали по зеркалам. Аббаккио вышел из душа, вытер волосы наспех и, стряхнув лишнюю воду с рук, обернул полотенце вокруг бедер. Капли с его ключиц сбегали по груди и животу, волосы прилипли к спине, длинные и тяжелые. Он подошел к зеркалу и первым делом опрыскал увлажняющим спреем кожу лица: под глазами, вдоль скул, на лбу. Ритуал. Спокойный, нужный каждый вечер. — Хорошо быть чистым, — выдохнул он почти с наслаждением. — Дольше собирался. Ризотто стоял у раковины и брился. Старомодная опасная бритва скользила четко и методично. На его взгляд она была лучшим инструментом. — Ты и так всегда чистый, — сказал он. — Нет. Ризотто смыл пену, вытер лицо полотенцем, закрыл глаза, чтобы Аббаккио брызнул на него своим лосьоном. Лицо слегка порозовело от спирта. Он прислонился грудью к спине Аббаккио, положил подбородок ему на плечо, вдохнул запах: кожа, пар, шампунь с чем-то травянистым. — Пахнешь вкусно, — сказал он, уткнувшись носом в шею. — Обожаю. Обожаю твой запах. Твои волосы. Аббаккио чуть повернулся, и поцеловал его в прохладную скулу. Потом — в губы. Пальцы его скользнули по щеке, а зубы стукнулись об металлический шарик на языке. — Когда ты, черт возьми, снимешь эту штуку? — спросил он, хрипло. Ризотто ухмыльнулся. Его руки легли на бедра Аббаккио, сжали сквозь ткань полотенца. — Тебе же нравится. — Нашел для чего использовать стенд. Тебе сколько лет, Риз? — Тебе тоже пойдет. Могу проколоть тебе ухо. — Ризотто поцеловал тонкую впадинку рядом с мочкой. — Или бровь. Или… — Он медленно опустился губами к груди Аббаккио, цепляя кожу под ключицей, и касаясь выше соска. — Я заметил, что это прибавляет чувствительности. — Ха, ну уж нет. — Аббаккио чуть отодвинулся, усмехаясь. В этот момент в приоткрытую дверь ванной протиснулась Зубила с мокрой мордой. Она начала облизывать колено Аббаккио, как всегда делала после душа, чтобы собрать новый запах. Потом — как обычно — потянула зубами за край полотенца. — Так! Нельзя! Зубила, я сказал — нельзя! Собака не слушалась. Потянула еще сильнее, покосившись на Аббаккио умоляющими глазами. Тот нахмурился и зарычал: — Ты глухая? Я тебе сказал — нель-зя! Ризотто, не отстраняясь, лениво произнес: — Зубила. Нет. Собака нехотя отпустила полотенце, села на пол и уставилась на Ризотто, высунув язык. Аббаккио в ответ мрачно зыркнул на нее, поправляя ткань. В ванной было жарко. Пар оседал на стенах, затуманил зеркало, прилипал к коже, впитывался в волосы. Ризотто снова поцеловал Аббаккио в губы, обхватил его за талию и попытался усадить на столешницу возле раковины. Таких движений он не делал когда попало. Только если сильно истомился, хотел прильнуть как можно ближе, целовать снизу вверх и чем дольше, тем лучше. Но Аббаккио упер ладони ему в грудь, слегка отталкиваясь. — Не надо, — тихо сказал он. — Я сегодня не хочу. Он аккуратно провел пальцами по волосам Ризотто, пригладил челку, наклонился ближе, уткнувшись лбом в его плечо. — Правда… — Аббаккио выдохнул. — Не хочу. Ризотто не отступил, только сильнее обнял, положив ладони на спину — под распаренные лопатки. Чувствовалось, как он дышит. Спокойно и глубоко. Лицо у него было непроницаемое, но теплое. — У нас еще несколько дней пути, — напомнил он. — Может не быть возможности. Аббаккио стоял так, прижавшись к нему, и чувствовал себя… Хреново. Не раздраженно, не устало. А виновато. Он понимал, что возможности не будет и не было уже довольно давно. Знал, что Ризотто терпит, ничего не просит, ни к чему не склоняет. Просто целует, пока может. А сам Аббаккио — не может. Он молчал. Губы чуть дрожали, а взгляд упал куда-то вниз, на кафель. Он помнил. Не просто картины, а мгновения острого наваждения. В те ранние годы он запрыгивал на Ризотто сам, жадно, нетерпеливо, зная: там, под его руками, будет и больно, и хорошо, и нельзя останавливаться. Будь они до сих пор в том времени, Аббаккио обвил бы Ризотто ногами, прилип спиной к запотевшему зеркалу, и все происходило бы жестко, неразборчиво, бессовестно. Приятно до озноба в позвоночнике, до отупения. Сдержанность отлетала к чертям. И Ризотто делал это именно так. А после Аббаккио валялся бы на кровати вымотанный, не в силах говорить, но счастливый до судорог в щеках от тупой, истощенной улыбки. Он ощущал себя тогда таким желанным, а Ризотто видел таким совершенным… А сейчас он стоял с тяжелыми руками, в слабом теле, которое не подчинялось, с головой, забитой ватой и гнилью. Он чувствовал тепло ладоней Ризотто — тех же, сильных, верных — но не мог ответить. Он видел в глазах Ризотто желание — не грубое, не эгоистичное, а голодное, честное, и от этого становилось хуже. Хуже всего. Потому что Аббаккио и сейчас хотел быть тем, кем был семь с лишним лет назад. Тем, кто отвечал на поцелуи не по привычке, а чтобы слиться, раствориться, да хоть изломаться, но быть нужным. А сейчас… Он ничего не мог дать Ризотто. И чувствовал себя никчемным. — Как ты? — Паршиво, — признался Аббаккио. — Не знаю. Хуже, чем обычно. Он выпутался из объятий, пошел к двери, снял с крючка свой черный атласный халат, надел его и запахнулся. Полотенце повесил обратно, не выжимая. Казалось, сил на это в руках не достанет. — Может, — начал Ризотто. — Попробуем без экспериментов. Только как тебе хорошо. Мне — и медленно можно. Я соскучился. Аббаккио замер у двери. Повернул голову. — Я тоже соскучился, — он слабо улыбнулся. — Но у меня не получится. Не сегодня. — Ты даже не ел толком весь день, — вспомнил Ризотто, меняя тему. Аббаккио мотнул головой. — Я больше хочу спать. Пойдем? Он открыл дверь ванной. Прохладный воздух ворвался в ванную. Зубила тут же вскочила, зацокала следом за Аббаккио. Его атласный халат — ее желанная добыча. Но висел он слишком высоко. Ризотто остался еще ненадолго. Он вздохнул и взъерошил пальцами волосы. В зеркале над раковиной отражалось его лицо: гладкое, с намеком на раздражение от бритвы. И — задумчивое.