whipped vanilla sugar

фаенон говорит, весной тут обычно теплее. может мидей по-другому сейчас воспринимает климат, но прятаться в одеяло и все время дрожать с чугунной головой кажется ему странным и потусторонним опытом. в доме пахнет костром и льном, а в хлеву, куда его не особо впускают из-за тошноты, сеном, молоком и мокрым камнем.   но сегодня какой-то особый случай – особо тяжело и особо странно. мидей путается в ногах и наконец опирается о плечо моющего мордочки телят фаенона. доходя, ловит обеспокоенный блеск в его глазах свободной частичкой мутного взгляда.  – почему ты не в кровати? – я странно себя чувствую. мне не хочется, чтобы что-то плохое произошло.  – миди, – фаенон наскоро вытирает руки тряпкой и боязливо притрагивается к его бедру, словно опасаясь испачкать.  это непривычное ощущение для мидея – с его телом обращаются как с писанной торбой, а самое новое – он и сам обращается со своим телом так. он ни разу не позволял себе умереть в этом состоянии и чувствует себя даже как-то глупо – его мать могла сражаться практически до дня схваток, а великая основательница горго рожала около раздербаненного своими руками и руками подручных посёлка, но его мать это его мать, и горго это горго. мидей подскакивает среди ночи по первому пинку в животе и совершает неспешные прогулки под руку по округу. он мажет живот оливковым маслом после ванн и полезно питается, спит с зажатой между коленями подушкой и практически никогда не носит ничего кроме ночной рубашки. кажется, если бы его увидел кто-то из знакомых в городе, ему бы сказали, что мидей потерял себя – но это не им давали пророчество, что на них род прервется. и мидей не такой дурак как его отец – он не будет потакать пророчествам предателей, чтоб собственными руками исполнить их. его тело в целости и сохранности, и фаенон сопровождает его до дома и спрашивает, может ли он подождать немного, пока фаенон заменит потную простынь.  – я хочу помыться чуть позже, давай тогда заменишь.  – хорошо. фаенон отступает от кровати, просто поправив сбившиеся подушки, разгладив складки на вымокшем постельном, давая мидею медленно присесть на край и затем лечь. краем глаза мидей наблюдает, как фаенон омывает свои руки из ковша, вытирает их чистым полотенцем и греет перед очагом. в голове как-то набухше и в теле жарко до того, что глаза слезятся. его поят водой и мидей мычит что-то невразумительно, но потом наконец-то складывает слова в просьбу.  – полежи со мной.  фаенон улыбается и пальцами как пятью зубцами гребня зачесывает его волосы назад, а после ложится рядом. прижимает его огненно-горячее тело крепко к себе, но осторожно, и трется о мокрый лоб с опавшей липкой челкой своим лбом – тебе больно где-то, миди?  тяжело и неясно. мидей щурится, морщится, обтирается об чужое тело, будто хочет с ним слиться – может быть сброс собственной шкуры его остудит. что-то пылает внутри него, заставляет истекать потом через все железы, делает не собой. мидей находит сухими губами губы фаенона и говорит в них.  – наверное.  боль – это невнятное понятие, когда все, что ты делал с рождения – умирал и ранился, самоисцеляясь. у фаенона обеспокоенное, напряженное лицо, меж бровей появляется складка – мидей торопится разгладить её пальцами.  – нет, подожди. конечно же ничего, с чем бы я не смог управиться. просто немного в груди горит. слишком тепло.  – в груди? – фаенон машинально кладет руку туда, где лучше всего слышится стук сердца, и почему-то именно это неожиданно заставляет мидея /всхлипнуть/ и поджать пальцы на ногах. – где в груди? совсем внутри или …  внезапно можно увидеть вспышку – испуг и тревога загораются изнутри облегчением. фаенон проводит лежачий полумесяц под одной грудью и слегка, слегка сжимает. через крохотную щербинку меж зубами свистит смех. – как же ты любишь меня пугать.  – что смешного? — мидей насупливает брови, маска тихой застывшей паники все ещё крепко сидит на его лице. однако, из-за летящих прикосновений к своей груди, он чувствует что-то странное и воздушное, холодок и колкость. от этого хочется слегка поджать коленки, выгнуть спину, податься грудью во всю ладонь, даже, как бы это пошло не звучало, потереть внутренние части бёдер друг об друга.  фаенон прижимает улыбку к его лицу, щупает грудь самыми кончиками и говорит ему расслабиться, довериться.  – миди, это просто набухание груди. со всеми это бывает, детка, тебе не нужно переживать. наш мальчик растет, поэтому твое тело меняется тоже.  – почему ты говоришь со мной как… – мидей вздрагивает и прижимается ближе, и надеется не увидеть, то что он видит, когда опускает взгляд. всё-таки по большому пальцу фаенона стекает большая молочная капля. – проклятье.  – я бы так не сказал, – фаенон прижимается лбом ко лбу снова и двигает палец ближе с припухшему соску, трёт его и слегка сжимает. – началось раньше, чем должно, но ничего выходящего за рамки. зато мы разобрались, почему тебе лихорадит.  мидей мычит сквозь зубы, пока фаенон повторяет свое «тише-тише», и на секунду всего этого становится чересчур – пульс в его маленьком животе, капли на кончике соска, голос фаенона, растворяющий реальность и само существование. мидею кажется, что он теряет сознание, и он цепляется за чужое запястье всей пятерней. фаенон прижимает поцелуй к его щеке и спускается ниже.  – не бойся ничего, я с тобой, мы справимся. ничего страшного не случилось. тебе точно станет лучше.  очень медленно информация перерабатывается и доходит. мидей не успевает сказать «нет», как мягкие губы уже прижимаются к его соску, а рука фаенона гладит его по спине и талии.  – хватит стесняться, ладно? – фаенон оставляет широкую полоску слюны со своего языка, когда лижет грудь, а после снова присасывается к ней, нажимает губами как на соску. – это я виной тому, что в тебе ребёнок, так что дай мне помочь с этим.  мидея прошибает чем-то почти что потусторонним, небесным от этих слов, и он аккуратно, медленно кладет ладонь на затылок фаенона, играясь с его вьющимися волосами, пока фаенон удовлетворенно мурчит в его чувствительную набухшую грудь и стимулирует её пальцами и губами, пока в рот не брызнет тоненькая стыдная струя. мидею честно хочется плакать от всего этого, но все что он может – дать помочь себе. и наверное ему нельзя плакать – вроде молоко из-за этого горчит.  фаенон аккуратно и бережно пьет из его груди, гладя по спине, облизывая сосок, не задевая его зубами, и когда поток из первой груди иссекает, он переключается на вторую, в промежутке оглаживая мидея по щеке и целуя его в кончик носа – по нюху бьет мягкий запах свежего молока и горячей кожи.  – тебе становится легче, миди?  – мм, – мидей непривычно прячет взгляд куда-то вниз, в одеяло, скрывающееся их тела ниже пояса. – да. но это извращенно, когда этим занимается взрослый мужчина… ты правда глотаешь это?  – что ещё я должен с ним сделать? – фаенон поправляет его прядь за ухо и слегка играется с его грудью, сжимает её и легонько мнет. – у тебя даже молоко отдает мёдом и гранатами. я буду покупать тебе ещё больше этих медовых оладьев, когда мы отправимся в охему.  фаенон пропихивает колено между его бёдер и мидей отзывчиво подается вперёд, обтираясь. но его всё-еще кое-что смущает.  – и снова ты говоришь со мной, как с чем-то бестолковым.  взгляд, который он перехватывае, полон чего-то, в чем бы он предпочел тонуть новые девять лет. фаенон водит круги по его животу и целует его все ещё полную молока грудь. – не в каждой жизни у людей есть такая возможность, чтоб наследные принцы кремноса ходили в их доме босиком и с ребёнком под сердцем. я буду обращаться с тобой лучше всего возможного. и ты будешь все слаще и слаще от этого отношения, кожа со вкусом тростникового сахара и сиропное молоко. разве я что-то делаю не так?  потемневший сосок опять накрывают ртом и мидей облегченно постанывает, все ещё инстинктивно толкая бедра навстречу твердой коленке. может он все еще отвратителен, но это делает ему лучше, настолько лучше, как будто без всего этого он бы умер и не воскрес.  – я люблю тебя, миди, – фаенон подбирает языком каждую каплю, глотает будто это первый раз в его жизни, когда он в принципе что-то пьет, полубезумный от жажды.  мидей дается в его руки мягкий как свежая глина, сонный как летняя муха, плещет в подставленный рот потоками первого молока и благодарно стонет, все ещё массируя фаенону скальп, накручивая его волосы на палец.  его грудь пустеет быстрее, чем ожидалось, но это все еще не конец – видимо, теперь такое будет происходить регулярно, но самое главное, это то, что горячка, кажется, отступает, и ребенку ничего не грозит. фаенон все еще облизывается на его груди и загипнотизированно мнет его ягодицы, а потом выдает своим сытым ртом то, что следовало по-хорошему держать при себе. – мне уже не терпится, когда ты родишь, чтобы я смог снова сделать тебя таким.  мидей хмурится, на секунду скучая по тем дням, когда мог без опаски замахнуться над ним мечом.  – не говори такие вещи.  – ну нет. я выжму из тебя все до последней капельки, как сейчас. ты очень милый в этом состоянии.  – по-моему, ты просто извращенец.  фаенон кивает «может быть» и приближается к чужому лицу, и мидей всё-таки из интереса приоткрывает губы, чтобы облизнуть его язык и почувствовать собственный вкус – густой и действительно сладковатый, слишком тяжелый и маслянистый, чтобы пить его с таким же рвением, как фаенон, но вполне терпимый.  – неплохо. но все же я предпочту есть гранаты и оладьи. а это оставлю тебе.  – меня вполне устраивает подобная сделка. будешь есть так много гранатов и оладьев, что у нашего мальчика волосы будут такого же прекрасного киноваревого оттенка, как кончики твоих, и точно такие же медовые глаза. мидей прыскает, втыкаясь носом в шею и отдыхая после выматывающих ощущений. фаенон сторожит его сон.