Сказочники

      Шесть двадцать. Я давно не устанавливаю будильники, в этом нет необходимости. С привычной периодичностью они звенят со всех сторон: у миссис Мэри будильник особенно отвратительный, каждый раз кажется, что стучат по батареям. Когда я был маленький, мог путать эти звуки. По батареям стучали часто, но я не понимал, что стоит прекратить насвистывать любимую мелодию. Это была одна из тех десяти песенок, что по умолчанию установлены на каждый мобильник и плеер. Сейчас ищу способ скачать себе другую музыку, точно знаю, что это возможно… но пока что успехов нет. Будильник соседей слева без конца повторяет «доброе утро», от этого утро становится действительно злым. Вот, согласно расписанию, в шесть тридцать должны зазвучать звуки природы: пение птиц, шелест листвы и все такое. Обладатель этого будильника необыкновенный соня, трели птиц звучали долго и могли повторяться спустя время, однако раздражали меньше. Кажется, я даже научился различать пение соловья и синицы. Подходит время – птиц не слышно… Зато звучат до жути знакомые ноты! Нет, не просто знакомые, а те, которые узнаю из… нет, не из тысячи… «из пятидесяти треков, доступных в вашем регионе». Никогда не слышал, чтобы музыка из плейлиста «времяпровождение» звучала у кого-то на будильнике. Теперь понятно, что это возможно – просто так в эту рань из той комнаты лишних звуков доноситься не станет, но можно ли? Предусматривалось ли, что какой-то школьник, которому просто до жути надоели синички и соловьи, сможет нарушить предписанный порядок? Да, это мелочи, но ведь всех учили с детства: «не соблюдаешь предписанный порядок в мелочах – наступает хаос во всём». А вдруг его, как и меня, воротит с этой фразы? А может он даже знает, как установить совершенно новую музыку?       Мои размышления прервала мама – вот и мой будильник, хотя я, конечно, никогда не сплю в момент, когда меня будят. – Утро доброе, встаем! Солнце встало, пора начинать новый день!, – лучезарно улыбаясь, она затмевала солнце, о котором всегда говорила. – Меня иногда пугает твоя жизнерадостность, – нервно усмехнулся я. Родители, согласно собственному расписанию, уходят на утреннюю пробежку. Никогда не понимал, откуда они черпают эту, кажется, бесконечную энергию и оптимизм. Согласно внутреннему порядку они и просыпаются: не заводят своих будильников и их не раздражают чужие, ведь встают раньше соседей, а главное, что всегда каким-то образом в одно и то же время. Ладно, пора переставать думать о будильниках, пока не сошел с ума окончательно.       Первый урок – физкультура, лишь за это ненавижу пятницы. Всегда прихожу по звонку в этот день, ловя на себе косые взгляды. Да оно и понятно, я же покушаюсь на предписанный порядок мелочей, всех подвожу к черте хаоса, ни разу не перешагнув её. Им остается тихо осуждать, каждый раз как в первый, хотя стоило бы привыкнуть. Только сегодня стоит мне нарушить и собственный порядок – приду раньше, надо поговорить с Филом.       Я уже запомнил лица людей, шагающих со мной по пешеходному переходу в одно и то же время. По пятницам это, конечно, другие люди, ведь пятнадцать минут по утрам – огромный промежуток времени. Ну, конечно, если ты не опаздываешь… Хотя эти люди никогда не опаздывают, они сами как часы, а их шаги равномерно отмеряют собственную единицу времени. Хотя, может и не все? Ведь для них я та же часть толпы, кто знает, что там у меня на уме? Да и зачем им думать про какого-то мальчишку… А всё же, Фил точно бы отличался одной только походкой. Почему я никогда его не встречал по пути в школу?       А вот и ненавистное здание в два этажа. Снаружи выглядит чуть лучше, хотя я бы посоветовал смотреть на него издалека. Интересно, что же там вечно ремонтируют? Из-под облупившегося слоя краски проросло столько всякого, что, будь я директором, отнес бы к оборудованию для уроков ботаники – восхитительное наглядное пособие. Если судить по рассказам учеников, в столовой можно изучать и зоологию, но сам я пока не видел мышей. Интересно, а всё это тоже входит в предписанный порядок мелочей? Что точно согласно порядку, так это то, что я прикреплен именно к этой школе. Есть школы, где ремонт действительно делают, а не просто собирают на него деньги. Кто зря там не учится, конечно. В тех краях всё дороже, а улочки чище и усажены декоративными елями. В целом, наверно для того введен тот порядок прикрепления по месту жительства, чтобы делить и сортировать людей по достатку – тоже порядок, но уже не мелочей. А ведь наверняка для многих, кто живёт там, рядом с той школой, все же и этот порядок – порядок мелочей.       Сегодня погружён в свои мысли я больше обычного, хотя спроси меня о чем думаю, так не отвечу ничего. Да в прочем, пора уже и возвращаться с небес. Порог этого здания хорошо приземляет, только ненадолго, что, как по мне, даже хорошо. На входе всех встречает интроскоп – папа рассказывал, что раньше они были только в аэропортах, рамка металлоискателя и два неприветливых охранника. Мучительно медленно выезжает моя сумка – хватаю её и, чуть не переходя на бег, неприлично расталкивая всех, кто окажется рядом, направляюсь в сторону лестницы на второй этаж. Пропустив где-то половину ступенек, заворачиваю налево, в сторону кабинета 10-1 класса. Дверь почти полностью из стекла всегда казалась чем-то ужасным, но сегодня она со мной за одно. Окидываю взглядом всех находящихся за ней, но Фила не нахожу. «Подождем», - вырвалось из меня вместе со вздохом то ли разочарования, то ли раздражения. В ожидании смотрю то себе под ноги, то в потолок, то в сторону лестницы – это чаще, главное не на надпись на стене: «не соблюдаешь предписанный порядок…». Боюсь, что скоро начну отвечать этим стенам.       А вот и Фил, идет он с такой скоростью, что невольно вспоминаю свою сумку на ленте интроскопа. Видел его много раз, но только сейчас обратил внимание на некоторые уж слишком небрежно покоцаные пряди. Лучи Солнца, проскочившие меж жалюзи, будто нарочно подсвечивали именно их, превращая каштановые волосы с рыжим отливом в огненные, а радужку прищуренных глаз в янтарную. Иногда, вот это я замечал, около лица болтались пару жгутиков из ниток, похожих на те, из которых младшие девчонки часто плетут фенечки. Рубашка привычно помята, костюм на пару размеров больше – ничего нового больше я не заметил и тогда, когда Фил подошёл ближе. Набрав полные легкие воздуха, выдаю на выдохе: – Привет, я Кевин, твой сосед сверху, я слышал… – Да нет друг, да ты ж не слышал, - он обрывает моё нервое тораторство протяжной фразой. – Я хочу с тобой поговорить, - тут я понял, что для такого разговора нужна особая обстановка. – Да ты и так со мной говоришь, – улыбка расплывается по его лицу. – Я хочу как ты, пожалуйста. Мне надо. – Да что как я? – Фил совсем не скрывает издевки, но явно не настроен враждебно. Смотрю на своего соседа пару секунд и начинаю терять надежду. Он тоже смотрит на меня, только улыбается все шире и шире, делая молчание еще более неловким для меня и ещё более забавным для себя. – Через три минуты урок, топай, не нарушай порядок. – Вот и поговорили, - сказал я это уже больше себе, чем Филу. Разворачиваюсь и двигаюсь с скоростью, привычной ему. Куда-куда, а на физкультуру я не спешил… Да как и на любой другой урок, что уж. – Эй, да ладно, друг, как там тебя? Квартиру знаешь получается? Приходи после восьмого урока.       Честно говоря, я еще не понял: рад, раздражен или всё вместе. И всё же, цель достигнута, а значит и важность приближающегося урока взросла. Ускоряясь, перебираю ногами каждую ступеньку, заворачиваю в сторону ближайшего запасного выхода, ведущего на задний двор школы, добрасываю сумку до лавочки и становлюсь в строй, который наверняка уже минут пять как готов начать урок. Порой кажется, что все они в этот момент держат равнение на меня, что раньше напрягало, а сейчас даже веселит. Из школы доносится звонок – внимание класса переключается на учителя, чей свисток издает первый пронзительный звук, то есть команду, по которой держим равнение на направляющего, звучит второй – смирно, а после третьего мы в один голос повторяем: «не соблюдаешь предписанный порядок в мелочах – наступает хаос во всём». Давно знаю, что будет дальше, мысленно повторяю за нашим командиром: «Внимание! Рассчет по порядку начинай!». А еще знаю, что нас сегодня двадцать девять, потому что в строю нет предпоследнего ученика, знаю, что я пятый по счету, что после мы рассчитаемся по три и буду вторым, знаю, что будет разминка – комплекс из восемнадцати упражнений, а потом бег с дистанцией в два километра. На первом этаже есть стенд с расписанием сдачи нормативов, я почти никогда туда не смотрю, чтобы не знать хоть что-то из того, что будет на этих двух уроках. Разнообразие застало меня раньше, во время пробежки. Картинка перед глазами помутнела, стало не хватать воздуха, но ноги все равно продолжали нести меня в том же темпе, а сердце сбивало свой ритм. Раньше никогда такого не было. Пару прерывистых, затем один глубокий вдох…       Запах резины от покрытия дорожек и вкус железа во рту. Пронзительный звон в ушах перекрывает остальные звуки. Резко переворачиваюсь на спину – расплываются облака, но картинка быстро собирается воедино. Поворачиваю голову направо – бегут, все бегут, только никого на второй дорожке. Звон наконец стихал, начинаю различать слова тренера: – Кевин Келли! Ты слышишь меня? Слышишь? – Да, сэр, - чуть приподнимаюсь я, опираясь на локти, чтобы не только слышать, но и видеть его. – Ты понимаешь, где находишься? – громкий командный голос чеканит слова так, что они, кажется, влетают мне внутрь головы и бьют оттуда. На самом деле, думать выходит только об этой боли. – Да, сэр. – Ты знаешь, что числишься в первой группе здоровья, согласно медицинскому обследованию за 10.01.2047? – Да, сэр. – Ты здоров, как и все ученики тут. Ты нарочно подрываешь общий порядок. – Нет, сэр. – Это не вопрос, симулянт! Ты желаешь зла мне, своему коллективу, школе, государству! А если все вдруг так упадут? Кто будет защищать Благодатную землю? К концу урока жду объяснительную на имя… . Звон вернулся. Физическая боль от него и от речей учителя оказалась равносильной. Если напрячься, то можно улавливать фразы, но я не сильно старался. Прислушался один раз и услышал что-то про перевод в другое крыло школы, туда, к девчонкам, что я не могу называть себя настоящим мужчиной… Тут я стал приходить в себя и думать не только о физической боли. Теперь нарочно прислушивался к звону, который превращался в шум, чтобы больше ничего не слышать. Тренер указал рукой в сторону ближайшей скамейки, поделился ручкой и листком, и я поплёлся на щедро выделенное мне место. Не помню на чьё имя должна быть объяснительная, лучше сразу писать директору, на всякий случай. Ход занятия мешал моему покаянию: интрига снята, сдают сегодня подтягивания. Нормально подтягиваться я никогда не умел. Может оно и хорошо, что мне плохо?... Учитель бросает на меня грозный взгляд, и я приступаю к сочинению:

«Объяснительное письмо

Директору смешанной по половому признаку школы номер 7

Мистеру Хейз

от ученика 8-2 класса Кевина Келли.

Я, Кевин Келли, нарушил всеобщий порядок на паре физической культуры, так как потерял сознание, а моё здоровье действительно не соответствует справке за 10.01.47.

18.05.47».

      Из школы доносится звонок, я дожидаюсь момента, когда строй начинает двигаться в сторону входа, накидываю сумку через плечо и становлюсь последним. Теперь вместе с моим надзирателем идем отдавать эту несчастную бумажку Мистеру Хейз. Его кабинет расположен в левом крыле школы на первом этаже, недалеко от главного входа, а еще это единственный кабинет во всем здании, где двери полностью из пластмассы. Я чего-то боялся, но даже себе не отвечу чего именно. Делаю три неуверенных удара кулаком, чтобы попасть в самый конфиденциальный кабинет, а в ответ тишина. «Ты и постучать нормально не можешь?», – раздраженный тренер стучит сам, да так, что я испугался за дверь. Директора не было на рабочем месте. Не нарушает ли он привычный порядок? Об этом многие и думать не смеют. Я обрадовался дважды, ведь наглую объяснительную не прочел и учитель, он наверно и не думал, что я напишу что-то кроме «особо искренних» извинений и передал письмо охранникам, а о дальнейшей судьбе этого листочка я предпочел не думать. Надо успеть переодеться и дойти до кабинета, у нас история. С моим появлением разговоры в раздевалке прекратились, понятно почему, но я чуть было не сказал спасибо, ведь не хочу слышать ничего из того, что у них на уме.       Пара истории началась все с той же фразы про предписанный порядок мелочей. Спасибо восьмому классу за парные уроки, ведь теперь дурацкую фразу слышу вдвое реже, чем раньше. На экран выведена тема нашего урока: «Годы упадка культурных и моральных ценностей – 1960-1980». Нам рассказали о взросшем уровне преступности, алкоголизма и наркомании, о беззаконии и хаосе, о всевозможных беспорядках, о том, что были переняты ценности ряда государств, и, конечно, мы всё это должны помнить, чтобы никогда к подобному не вернуться. К концу второго урока в моей тетради многократно встречались слова вроде аморализма и анархии, а еще мы записали что-то про сказки – это единственное, что заинтересовало. Учебник дает такие определения: «Сказка – жанр художественной литературы, пришедший из древности, в основе сюжета лежат фантастические события. Сказочный реализм – запрещенный в настоящее время жанр художественной литературы (в народе ошибочно – сказка), распространявший пагубные фантастические идеи, деморализующие общество; расцветом жанра принято считать 1960-1980 гг.». В детстве я слышал про эти сказки постоянно, но не понимал, о чем говорят взрослые. Про волшебные, конечно, знал, а это и вызывало вопросы, но все лишь отмахивались рукой. Позже стало понятно, что есть и что-то другое, совсем непохожее, какие-то сказки для взрослых. Со временем стали ясны и суть, и контекст, но вся тема оставалась интересной и загадочной по сей день.       Звонок на перемену, которая разделяет пары истории и жизнеустройства. Я никогда не понимал чему конкретно пытаются учить нас, но большинство всё-таки научили: на переменах отовсюду слышны разговоры о видеоиграх – парочке стрелялок, которые учат мальчиков быть «настоящими мужчинами», а еще глупые шутки, пропитанные ненавистью то к одним, то к другим людям. Бывало шутили и надо мной. Для них я молчалив и глуп, странен и слаб. Наверняка после физкультуры подобное обрело новую популярность, но последнее время стараюсь не слушать разговоры одноклассников вовсе и учусь заглушать их мыслями. Вот и следующий звонок – начало урока. Раздел, что мы начали изучать, называется «семья – ячейка общества». Наверняка сегодня нас снова будут учить быть мужчинами, в этот раз рассматривая семейные отношения. И действительно, после ненавистной фразы про порядок, учитель выводит тему урока на экран: «Роль мужчины в жизни семьи». И вот мы снова защитники, но уже родных и близких; мы опора и добытчики, а человек, что не завел семью к тридцати годам, отличается отклоняющимся поведением. Большую часть времени учитель рассказывал примеры из собственной жизни. Да, конечно, ведь человек, третья жена которого сначала указала причину развода «побои», а спустя сутки забрала заявление о расторжении брака, так как «погорячилась», действительно может нам рассказать, кто такой «настоящий мужчина» и о его роли в семье. Самое интересное, что это рассказал на одном из прошлых уроков он сам. К удивлению, некоторые записи в тетради всё-таки появились и на этой паре: «Настоящий мужчина – добропорядочный семьянин. Добропорядочный семьянин должен: 1) Защищать семью 2) Быть финансовой опорой семьи 3) Нести ответственность за собственные поступки 4) Нести ответственность за семью 5) Уметь вести себя в обществе».       Наконец звенит последний для меня звонок на сегодня. Домой я шел быстрее обычного, наверно из-за предстоящей встречи, хотя в этом не было и смысла: у 10-1 класса еще пара уроков. Замечав, что ускоряюсь, то и дело сбавлял темп. Дома время тянулось невыносимо долго. Большие настенные часы на кухне, которые использовались больше как элемент декора и чуть опаздывали, отстукивали секунды громче обычного, так, что пропадал любой аппетит. Впрочем, наверно его и не было. Я пошел прилечь в свою комнату. Всё думаю, а так ли меня волнуют эти будильники? Такой пустяк, что самому смешно. Да нет же, просто хочется знать, что кто-то тоже мыслит похожим образом. И общаться с такими людьми хочется, да. Хочется знать, что ты не один, наверно всё-таки так? Иногда рассматривать то потолок, то стены действительно утомляет, поэтому я решил скоротать оставшееся время за рисованием. Ежедневники явно предназначены не для этого, но уж если он имеется и лежал без дела, то почему бы и нет? Задевая верхнюю надпись «понедельник», веду свои линии, пересекая те, что делят страницу: на каждый час с 8:00 до 21:00 выделено по две строчки. Женский силуэт, сохранившийся с облегающим верхом, украсил один из понедельников в эту пятницу. Длинные рукава выделялись тем, что, начиная от локтя, оказались заметно растянуты, а на широких штанах появлялись всё новые складки. Локоны, над которыми я не старался, а скорее просто бросал на плечи, получались самыми красивыми из тех, что рисовал когда-то. Они выходили разной длины, вьющимися и необыкновенно воздушными. Люблю рисовать людей, бывает они выходят живее живых. Семь предыдущих страниц уже изрисованы разными персонажами из моей головы, всем стараюсь придумать свою судьбу, чтобы вдохнуть в них еще больше жизни. Когда-нибудь и этот набросок обретёт свою историю.       Экран телефона, которому я всё не давал потухнуть, наконец показал 15:00, а значит, что восьмой урок кончился десять минут назад. Подождать соседа всё равно придётся, но не так долго. Спускаюсь на этаж ниже, на всякий случай стучусь в дверь 23 квартиры – тишина. Всплывшие в голове слова тренера заставили постучаться ещё, с большей силой, но, как и в тот раз, за дверью действительно никого. Почему-то решил ждать на лестничной клетке. Вышло поздороваться с миссис Мэри. Поднимаясь, она ещё раза два опустила на меня взгляд. Я знаю, она меня, да и родителей моих, недолюбливает. Нет, наверно всё-таки в первую очередь родителей. Я, наверно, появился позже этой неприязни. Спустя минут семь вверх по лестнице шел уже Фил. – О, друг, ты уже тут, – тяжело понять по интонации, он то ли максимально расслаблен, то ли просто безразличен ко всему происходящему, хотя одно другого не исключает. – Так чего тебе надо? – Ты серьёзно? – Ну да, – Фил нарочно повесил молчание в диалог, – ой да ладно тебе, идём уж, – снова растянув улыбку, он похлопал меня по плечу и даже чуть ускорил шаг. Мы пошли в сторону его квартиры.       Нас встречали желтые стены прихожей, увешанные фотографиями разных людей в шахматном порядке. Все они приветливо-широко улыбались, будто здороваясь с зашедшими. Прохожу чуть дальше и вижу фотку с пикника, внимание привлек мальчишка лет восьми-девяти с долькой арбуза в руках: лицо покрыто веснушками, ярко-рыжие волосы чуть достают до бровей, а узнаваемая улыбка все такая же наглая. – Волосы могут темнеть, а веснушки пропадают? – Что? Эй, да идем уже, – тут меня оставили без ответа.       Мы зашли в комнату Фила. На бежевых обоях узор из оранжевых и желтых волнистых линий, пересекающих друг друга. В глаза бросилось растение с полки над кроватью: многочисленные лианы обнимали, кажется, совсем забытые учебники и тетради. – Так интересно? Плющ, это Кевин; Кевин, это плющ, – мне протягивают одну из лиан, как бы для «рукопожатия». – Опережая твои мысли, скажу, что вот эти ребята, – Фил взял в руки два горшка с кактусами с подоконника, – Лилия и Роза. Роза, если что, поменьше. Ты их не путай. – Несмешно. – Да кто смеётся? Имена у них такие, душа у них может такая? – заметив, что я не особо настроен на разговор о душевной организации кактусов, он поставил горшики на место. – Ну что, друг, будильники тебя интересуют? – не дождавшись моего кивка, он продолжил, – ну смотри: у меня на мобильном есть кнопка «конвертировать аудио», но у тебя такой нет. – Ага… И как ее туда… Добавить? – А вот тебе всё расскажи, так спать крепко перестанешь. А надо оно тебе? Зачем? – Да не будильники мне нужны. Не хочу быть как они. Не хочу быть с ними... Не могу. Они такой будильник точно не поставят. – Вот оно как значит, – ловлю на себе пристальный и, должно быть, оценивающий взгляд, – забавный ты чувак. Ну учти, соучастником пойдёшь если что, а кому это надо? Лишнего ничего и никому, всё серьёзно. – Да, конечно, – отвечаю так, хотя хотелось сказать, что не ему говорить о серьёзности. А еще хотелось спросить, что значит чувак… Но лучше не сейчас. – В интернете много чего есть, только не в нашем, понимаешь? На всех наших телефонах одно программное обеспечение, а есть и другие, ну, там, во всемирном интернете. Чувак, да там полно приколов, будильники это ж бред… – У тебя есть доступ ко всемирному интернету? Как? – тут я осознал, что о серьезности Фил говорил не просто так. Выход во «всемирную помойку дезинформации» грозит десятью годами колонии. – Даже не думай, ничего не расскажу. Вот захочешь сам попробовать, накосячишь с анонимным подключением, ну и дальше знаешь. Так еще и меня спалишь, ага. Ну, можешь оставить свою мобилу мне, я перепрошью. Заберешь завтра, когда тебе будет удобно. – Так, ты шутишь? Ты готов в случае чего сесть на десять лет? Вот что реально бред. Это так телефоны крадут теперь? – Воу-воу, чувак, я же говорю, умею по красоте сделать, как надо. Ну оно и правильно, раз не доверяешь. И всё же, не после этого рассказа мне ещё и красть что-то, понимаешь? – Ну, наверно, но зачем… – Ой да прекращай, давай лучше сейчас ещё компромата на себя достану, подними ноги только, – Фил присел на пол, закинул наверх свисающий край пледа и принялся что-то делать с каркасом кровати. Слышу два щелчка, своеобразная дверца опускается вниз. Из открывшейся полки появляется необычный чемоданчик и какая-то стопка… Бумаги? – Смотри, эта штука – патефон, может проигрывать музыку, – он открыл то, что я принял за чемодан, – а вот на этих штуках, то есть на пластинках, музыка как раз и записана. Ну, если точнее, то это конверты, а пластинки внутри. Этой музыки ты наверняка не слышал, это тебе не будильники… Или что там еще дозволено у нас, – он сложил руки на груди и самодовольно уставился в потолок, позволяя мне рассмотреть конверты и само устройство. – Шумная эта зараза, включать опасно. Ну и старое всё очень, да, музейный экспонат скорее… – Вся эта музыка выпущена в 1960-1980 годах? – годы интересовали куда больше, чем картинки с обложек и названия групп, если нельзя послушать хоть что-то. – А, ну да, а что? – Это же годы упадка… – Ода, культурных и моральных ценностей, знаем! Давно вы это проходили? – Сегодня. – Так, давай, ты с школьной сумкой? Показывай тетрадь, – в последних моих записях он, кажется, начал выискивать что-то конкретное, а я не стал ни спрашивать что-то, ни противиться, – супер, есть, забирай. А вот теперь слушай: с шестидесятых годов в мире пошли перемены, люди творили, чувак, понимаешь? Снимали кино, писали музыку… Ну, новые кино и музыку. Все эти пластинки – дух свободы тех годов! Посмотри на нижний конверт: чуваки, которые идут по пешеходному переходу – The Beatles, да в свое время они совершили настоящий переворот в музыке! Их любили… Ты же не знаешь, кто такие хиппи? – Нет, ну, может слышал, но… – Да конечно, откуда? Хиппи – это объединение людей со своей философией: это о любви к свободе и о свободе любви, о любви к природе и путешествиям. Кстати, именно в шестидесятые появилось это движение! У меня вот прабабка хипповала, всё от нее. Да разное было тогда… Мама говорила, что еще в её юности об этом малость, но говорили в школе, а сейчас боятся вспоминать, ведь это мимо их порядка. Да они бы не удержали свой порядок, не переписав историю! Переписывали, кстати, и книги, только не все получилось, тяжело это, а запретить легче. Ну вот, запрещенные книжки обозвали сказкой. Сказки есть и поновее, но, как и написано в твоей тетради, расцвет «жанра» пришелся на 60-80 года. Но знаешь, на любой запрет есть лазейка… И я их знаю. Хочешь почитать сказки? – довольный собой, Фил наконец выдал главное, то, к чему, как оказалось, вёл всё это время. – Наверно да? – трудно догадаться, что идёт за этим предложением и насколько это безопасно, но, во всяком случае, мне интересно. – В центральной библиотеке работает неравнодушный к культуре дядька, идейный чувак. Он смог спрятать все книги, подлежавшие изъятию. Представляешь, что-то такое инспекции наплёл, что ему там даже премию выдали «за своевременное утилизирование материала, отравляющего общество». Сейчас в подвале здания своя библиотека, только надо знать, как туда попасть, – выдерживая показную паузу, он продолжил, – ты забавный малый, мне кажется такой движ по тебе. Это почти так же круто, как выход во всемирный интернет. Почти, понимаешь? – Почему ты так легко об этом рассказываешь? – информации, что я узнал, хватало на полноценную прописку в колонии, это не могло не пугать. – Тебе напомнить, с чем ты сюда пришёл? Чувак, ты меня так же легко сдашь, как и я тебя. Несколько минут назад ты уже стал моим сообщником, хочешь того или нет. Теперь перед тобой только выбор: принять плюшки или нет. – Стой. Чувак? Что это значит? – Посмотри, – Фил подошёл к окну и ткнул пальцем в стекло, за которым шла толпа серьёзных людей в их серьёзных костюмах, – они не чуваки, точно не чуваки. А вот ты, похоже, чувак. Ну и я чувак. Библиотекарь тот, мистер Моренс, тоже чувак. Вообще, это у нас так в семье говорят. Только так говорить нельзя, неуважительно это для них, пониманиешь? – Ага… – я понимал на интуитивном уровне о чем он, но всё-таки объяснение показалось странным – Так что, мобильник оставляешь? Будут тебе там битлы и, конечно, новая музыка будет, всё будет, всё наилучшим образом. Я много раз выходил во всемирный интернет, не бойся. А, ну, могу на будильник даже поставить, правда вот это уже глупая затея, сам понимаешь. – Ну, давай… Давай, без будильников. Так, а сказки? – Сказки? За этим приходи ко мне завтра или в воскресенье, проведу тебя. Но это только после 19:00. – Спасибо тебе. Я, наверно, уже пойду к себе, – опасаясь непонятно чего, но достаточно сильно, я всё же оставил свой телефон в этой милой и яркой квартире. Встреча превзошла ожидания, так, что я уже хотел домой, чтобы хоть как-то уложить всю информацию в голову. – Пожалуйста чувак, пожалуйста.       Счастливые люди с фотографий на стенах теперь, кажется, провожали меня. Я не успел разглядеть всех в первый раз и, наверняка, в этот раз тоже. У этой семьи огромная история… Я обратил внимание на фото девушки, пышные светлые волосы которой были заплетены в жгутики, похожие на те, что постоянно то появляются, то пропадают у Фила. На ней много украшений, но не таких, какие привык видеть: ни золота, ни серебра, но есть разноцветные камни и, наверно, деревянные бусины. – О, а это как раз моя прабабушка, Надежда. Это её патефон, её пластинки. Как-то так выглядели хиппи шестидесятых – злостные развратители общества… Ну ладно, рассмотришь все фотки в следующий раз. До встречи. – До встречи.       Этой ночью я не спал совсем. Одинаково радовался и ужасался всему, что узнал. Малознакомый человек может сделать мою жизнь раз в десять красочнее за пару дней, а может и на всём поставить крест. Своим любопытством подставляю ещё и семью: мне нет восемнадцати, родители будут виноваты вместе со мной. И всё ради чего? Ради парочки треков и книжек?       Шесть двадцать. Я давно не устанавливаю будильники, в этом нет необходимости. С привычной периодичностью они звенят со всех сторон.