Lost

      Согнувшись в позвоночнике, Юкка Сарасти сидит у себя. Плечи, руки, ноги, да и весь он исходит мелким тремором. Не зная причину, можно было предположить, что вампир страдает от холода, что в корне не имело ничего общего с тем, что испытывает Юкка на самом деле.       Виной тому спровоцированный конфликт зрительных паттернов, иначе говоря, это значит лишь одно: приступ. Совсем скоро.       Уязвим.       Спасаясь от яркого света, Юкка склоняет голову таким образом, что выбившиеся светлые пряди скрывают глаза. Погружённый в себя, он смотрел вниз на сложенные руки: размыкая сжатые ладони, в правой Юкка безучастно обнаруживает вложенный пневмошприц. Антиевклидик.       Мышцы спазматически сокращаются, каменеют, выкручиваются, как если бы он страдал от ломки. Между тем, Сарасти даже не всматривается в параллельные контуры шприца. Юкка смыкает челюсти, вновь и вновь встречая заложенное эволюцией сопротивление. Болезненно-бесполезный импульс. Пока только лёгкое покалывание в пальцах, светобоязнь, спазмы, дрожь, но позднее — судороги. Скоро станет хуже. Гораздо.       Уже.       Симптоматика молниеносно возрастает, набирает в интенсивности. Вибрации и «артефакты» в глазах, уже пульсирующая в висках гремучая смесь из информации, которую мозг Юкки не успевает обработать, но сигналы поступают непрерывно: их больше, они наслаиваются друг на друга, пересекаются, смешиваеются воедино. Невозможно-агрессивно, по-настоящему нестерпимо.       Какое-то время Юкка борется, сопротивляется до нового приступа тремора, что лавиной обрушивается снизу-вверх, сковывая. Он резонирует в костях, запуская цикличный процесс, пока Сарасти не обессиливает, а мысль о лекарстве не проходит убогие метаморфозы от «необходимо» до «самознание, образ, причиняет вред. Отравляет». Вот-вот и ему останется быть заложником собственого тела, что отказывается подчиняться.       Один.       Прозрачная жидкость без единого пузырька отзывается подрагиваниям, вторя микродвижениям рук вампира. Под ладонями Юкка безразлично осматривает смазанные контрастные тени — тёплые на холодном, неправильные и странным образом следующие за каждым манёвром неуверенных конечностей.       Сарасти неспешно, но оттого не более уверенно заносит шприц, вслепую, будто пытаясь перерезать горло, заведомо зная, куда целиться, и… В запястье вгрызается судорога: импульс передался всему телу, пальцы спазматически дёргаются и вместо того, чтобы выронить шприц, Юкка сжимает его до белезны костяшек, пока не…       — Я могу помочь.       Сири. Он его не заметил. И хотя при обычных обстоятельствах вампир узнал бы о нём задолго до того, как Китон подумал бы зайти, синтет здесь: стоит в проёме, опасливо наблюдает, сводя брови к переносице.       Юкка не видит, но знает, напротив него — не человек. Сырой необработанный поток метрик, в которых Юкка тонет, не в силах связать их в целостный образ, терпя поражение раз за разом.       Это… злит. Должно быть, именно так.       — С таким тремором ты просто пропустишь вену, — говорит кто-то сорванным голосом Сири.       Нужный.       Вампир отвечает нечто невнятное. Сири думает: как его лицо единовременно способно искажаться до неузнаваемости и оставаться неизменно-равнодушным? Однако не находит ответа. Он вообще теперь мало что понимает.       Но остаётся.       Сири — движущаяся, дышащая мишень, как сквозь сетку параллельных прямых: и воротник, складки и подолы робы, смотря на которые Юкка неизбежно приближается к пункту назначения, к точке кипения, достигая координатов которой, он или придастся огню и сгорит до тла, или мгновенно взорвётся, заставляя Китона сгинуть в радиусе поражения.       Пока мир вокруг — поле из линий и углов, каждый объект равносилен выстрелу в голову. В упор. Покуда глаза по-прежнему неистово выжигает геометрией комнаты, изничтожает ледяной тремор.       Китон также и осязаемое течение времени, о чьём существовании забываешь. Он — слова на родном языке, осмыслить которое вампир не в силах, и, в купе с тем, Китон якорь, без которого Сарасти, возможно, на полной скорости разобьётся о те самые пересечения прямых.       Бортовой глупец. Ему просто-напросто жить надоело.       Вампир так и замирает, держа шприц на уровне лица, внешне походя скорее на растерянно-мечущегося мотылька бражника, нежели даже на отражение себя. Нет, весь он — это одна сплошная судорога сдерживания: разметавшиеся волосы; распахнутый ворот робы; блуждающий взгляд, застланный пеленой, а в осанке читается что угодно, но никак не факт того, что Юкка находится точно на развилке, по одну сторону которой — инфернальный крестовый ад, по другую — угроза, которую он ещё не распознаёт как таковую.       …Пока. Вампир находится на грани чего-то, о чём Сири не подозревает.       Сарасти — ослабленный хищник и живой побочный продукт своего триггера, источник свежей, болезненной травмы Китона и единственный, кто понимает синтета? Знаком с ним достаточно хорошо, чтобы знать: Сири здесь потому, что ему… Что? не всё равно?       — Можешь отчитать меня, когда восстановишь свой речевой аппарат…       Попытка заткнуть истерически бьющийся рассудок, вот что служит двигателем Китона. Отчаяние — его топливо. Не расчёт, не долг, а слепое, животное метание покончить с собственной агонией. Хоть как-то унять кошмар внутри себя, источник коего вызван видом страдающего Сарасти.       — …Но до этого…       «Не смей. Не касайся. Не двигайся. Не дыши.» — Всё, что Юкка делал, либо не делал, неизменно приводило к одному исходу.       «Сири, не приближайся, а лучше — проваливай!»       Но Сири продвигается по направлению к нему и вампир низменно сдаётся без боя, без возможности даже намекнуть, насколько Китон взаправду не вовремя.       Какая жалость.       — Позволь мне помочь.       Для Сарасти он не больше, чем когнитивный кошмар, не меньше, чем физическая пытка.       Юкка запоминает урывками: как усилием разжимает пальцы, капитулируя, когда Китон протягивает руку ладонью вверх. Как несмело, но отчаянно сам он бездумно вкладывает шприц, совершенно не касаясь руки синтета, опасаясь, что от прикосновения его разорвёт на части изнутри. И, что немало важнее, контакт резко снизил бы вероятность шансов Сири выйти отсюда невредимым.       Сарасти под ним прошибает крупной дрожью, стоит Сири зайти за спину, и мышцы сводит в тугие узлы от желания схватить ускользающий желанный объект. Намертво. Насовсем.       «Вот он — мягкий и тёплый, только руку протяни», — не так уж много потребуется усилий, чтобы схватить и впиться в эту близкую шею, трепещущую артерию, но вампир терпит синтета рядом, ведь без этого «якоря» его снесёт в безумие.       Сири сосредоточнен внешне, но внутри него сталкиваются противоречия: попытка игнорировать вопли в голове, крики того, что теперь живёт внутри и откликается на каждый стон Сарасти.       Не нежность, это — нечто иного происхождения, готовое лопнуть от первого же случайного искреннего сигнала, оборваться от болезненого опыта, воспоминаний, как от нечаянного касания до того, что трогать недопустимо никогда.       Он погружён в мысли, позволяя себе такие вольности, хотя Китону впору, особенно ему, держаться вампира стороной. Но что он делает? Предлагает свою помощь, смотря в глаза, касается его, вышибая паническое желание сбежать, словно бросая вызов вовсе не Сарасти.       Себе.       Он медлит, тупо смотря на шприц, на оптические разъём, вживлённый в шею вампира, отмечая, что Юкка не подключен к Капитану. Это может стать проблемой, если догадки Сири о том, что «Тезей» подавляет его верны.       Челюсти скрипят, сдерживая звериный оскал, натиск первородной ярости. Твою мать! И так не кстати Сарасти мечется, хотя внешне остаётся неподвижным настолько, насколько возможно.       Так близко.       Долго.       Дикость.       Попытка закричать захлебнулась в крови. В его крови. Запах ударяет в ноздри, застелает глаза. Давление: Сарасти удерживает его горло, приподнимая Сири таким образом, чтобы синтет смотрел сверху-вниз. Близко. Китон утопает в воспоминаниях, в себе, подобно вампиру сейчас.       Сири инстинктивно вздрагивает, дёргается, едва не роняя шприц.       Дикость.       Тогда и сейчас.       Сири на автопилоте оглаживает поршень шприца: сердце срывается в совершенно бешеный темп. Не в силах сконцентрироваться, он от чего-то склоняется ниже, как если бы на его собственные плечи наседало что-то исполинских размеров, чему он, по какой-то причине, не противится.       «Тише, Китон, спокойно.»       Юкка сгибается ниже: по напряжённым позвонкам скользит тень Сири, покуда он ловит себя на том, что невесомо гуляет по шее пальцами, как бы невзначай приспускает воротник до плеч, пробегаясь кончиками ногтей по впадинам между позвонков вампира, стремительно немеющими от соприкосновения к его коже. Касание, ещё одно, другое…       И прерывает себя.       Игла задерживается в воздухе, отбрасывая холодный бесстрастный блик.       «Прости меня за это.»       Контакт кожи на коже — его, холодная, трепещущая под пальцами, и своя, внезапно слишком живая. Пальцы Сири скользят по шраму на запястье — шероховатому напоминанию о другой близости, другой боли. Рубец отзывается на прикосновения, как проводник.       И оно приходит, это воспоминание: не лица Чернова, не образы — только звук. Сарасти. Голос. Сдавленный, лишённый привычной отточенности, обычной стальной нити, но полный чего-то иного, непривычного — произносит слова, которые не должны звучать из уст вампира. Извинения. Редкий, чужеродный акт признания.       Тогда это относилось к «тому Сири». Сейчас… Сейчас то же эхом отзывается в них обоих. В немыслимой близости.       Неведение было их общим уделом.       Однажды произнесённые им слова замерли между ними, отражая общую, ужасающую неспособность полностью постичь друг друга или самих себя среди боли.       «… Ибо не ведаю, что творю.»       Когда мир Китона был, возможно, чуть менее враждебен к нему, он не знал, не ведал. Что именно? Что сейчас совершает Сири? Что творит вообще?       Игла входит до упора. Синтет извлекает шприц, когда лекарство иссякает. Отстраняясь, он отступает, давая Сарасти шанс прийти в себя. Что до опасений… для них слишком поздно.       — Готово.       На каждое действие есть противодействие. Есть Китон.       «Сири… Сири? Какого? Почему он здесь? Какие мотивы преследует? Отчего не боится?» — Правда в том, что ныне он понятия не имеет, как поступать дальше, по привычке пытаясь реализовать то, к чему так привык. Синтет анализирует. Как может.       Выходит прескверно.       Юкка моргает: на долю секунды зрачки его становятся вертикальными — пережиток эпохи плейстоцена, пробивающийся наружу.       Сарасти возвращается к нему. Нежная нейронная архитектура, оптимизированная под охоту, спотыкающаяся о прямые углы и людские паттерны, наконец, стабилизируется, словно бы Юкка отсутствовал всё то время, что Китон тратил на прослеживание внешних факторов, которые, потерянно, синтет вынужден собирать по осколкам.       «Не загнанность» — Подсказывает себе Китон — чудовищная перегрузка. Вампир истончился ко внешним раздражителям. Вот, что испытывает Сарасти: цвета режущие, ослепительно яркие или напротив — до исступления блёклые, тошнотворные; звуки — оглушительны; запахи забивают горло своей навязчивостью, вязкостью; движения то резкие, неточные, то слишком медленные. Дезориентация без возможности выбраться самостоятельно.       И теперь Юкка обращается к поломанной, но единственно-действующей системе навигации. К синтету с прорезавшейся эмпатией — не даром, а свежей раной — к шокированному Сири, которому чужда физическая боль, паника и когнитивный кошмар. Он потерян. Быть может, смущён. Насколько это возможно.       Но отчего так странно?       — Лучше бы проверить, сколько ещё их у нас на складе. — Сири вертит в руках шприц будто это — исконно единственная интересующая его вещь, а затем замирает, добавляя:       — И… попросить Каннингема проверить состав. Наверное, я поздно засомневался в содержимом. — Из-под полу-опущенных ресниц видно частоту, с которой мечутся зрачки Китона. Он ищет ключ к сложнейшей разгадке?       Может и так.       Догадается? Поймёт ли истинную причину, по которой Сарасти перешёл на ручные инъекции, или синтет в своих сомнениях зашёл гораздо дальше? Если так, то стоит проверить и эти препараты.       — С… и…       Едва бормочет одними губами Юкка. Речь трепещет сигналом тревоги от близости Сири, исходит помехами, остаточным тремором в артикуляционных мышцах. Звук рождается как акустический шум, как стрёкот всполошенных насекомых, как знакомые щелчки, но вылетает сам собой.        Китон отвлекается от своего занятия, смотрит туда, где отыскивает глаза вампира, знающего наперёд, где он поймает взгляд синтета.       — Что…?       Лицо Сараси сводит, сковывает спазмами. И по мере того, как отступает скорый приступ, формируется, как если бы Юкка смотрел на подробную модель деконструкции, знакомое окружение, геометрия.       — Сп…иб… — …Поймёт ли он, что Юкка благодарит не только за выручку.       — О… Не за что.       Сири в долгу перед Сарасти, заставившего его посмотреть в кривое зеркало. Помощь с инъекцией — жест долга, благодарности за то, что Юкка вырвал из оцепенения остатки человечности синтета.       Самообман? Бездарная попытка утешить себя? После этого ни Юкка, ни сам Сири не станут понимать больше, чем до.       …Стало быть, потерянному и не до конца разобравшемуся Сири, отныне вести и вампира.       Зачем ему это?       На некоторое время «Тезей» сконцентрирован на Сири: его силуэте, нечитаемом лице. Юкка слышал его, видел его, был рядом. Сейчас он ощущает его сердцебиение, вернее вибрации воздуха, чётче, чем своё собственное. Ритм — неуверенность. В нём сбивчивость. Страх. Сарасти чуял его кожей, этим новым, липким оттенком в дрожащем воздухе.       Страх.       Вот оно. Чтобы выжить, необходима не только безусловная логика, расчёты. Иррационализация, интуиция, гнев… Сири должен бояться, иначе он — труп на паузе. Должен быть непредсказуем ровно настолько, насколько уязвим, покуда проклятый стук в груди делает его ярким маркером.       Они оба подчёркнутые мишени.       — Ты знаешь…       Страх. Теперь Сири знает его. Не расчёт угрозы, а животный, первозданный ужас, поднимающийся вдоль позвоночника всякий раз, когда Юкка совершает резкое движение. Ошибочно считать, что синтет боялся Сарасти, нет: незрелый, он опасался чувств в себе, как они меняют восприятие.       Несовершенны.       Не охотник и жертва, не наблюдатель и хищник. Созависимость. Способ выжить, в точности как Сири заново учится тому, чтобы быть человеком после того, как Юкка сломал его защитный механизм. Так и Сарасти учится гибкости для… для чего вампиру лишний раз забивать голову данными, с которыми он, в силу своей гипернаправленности, расправиться не в силах? Не способен обработать, не то что понять. Вряд ли для усовершенствования охоты или обхождения крестового глюка.       Но, быть может, дело в другом?       А Сири? Что он? Эмулятор сознания, до недавнего лишённый базовой прошивки «человек», существующий как активное его отсутствие. Он был идеальной машиной для чтения людей снаружи. Теперь он чувствует их изнутри без искажений. Запутавшийся картограф. Нечитаемо. Опасно.       Ущербный.       Юкка совершает выпад вперёд, однако Сири ускользает от него — без того с пугающей частотой теряющего опору под собой, бестолково болтающегося в невесомости — становясь недосягаемей прежнего. Вместо руки Сарасти находит пустоту.       Ну конечно, а чего он ожидал?       Неужели он столь же нуждается в Сири, сколь тот завидует Юкке с его возможностью тонко ощущать потребности, проживать их интенсивность? У Китона нет такой роскоши, но всё-таки нашлось кое-что. В его потенциале. В его затравленной человечности и считывании людей.       Сири, на самом деле, настолько же близок к вампирам, насколько Сарасти далёк от них.       Непреднамеренно утратил эмпатию;       Эволюционно лишён человечности;       Нуждается в проявлениях, эмоциях, чувствах;       Испытывает необходимость в интерпретации людей;       Понимает, но не чувствует;       Ощущает, но не разбирает…       Его — их — биологическая необходимость.        — Несмотря ни на что…       Когда они вновь пересекаются взглядами, Китон сам ловит и заключает пальцы Сарасти в свои, что сравнительно недолго кем-то из них абсолютно точно воспринимается чужим, плоским, никаким.       Стало быть, ни Юкка, ни Сири никогда не адаптируются к ним. Ни к чему из того сенсорного разнообразия, предоставленного телом.       Вот, кем они теперь приходятся друг другу: грязная адаптация, с шансом на обратную связь; механизм, где каждый компенсирует фатальные недостатки другого; ограниченная вершина эволюции, нашедшая стратегию выживания.       НеИдеальный хищник, спотыкающийся о каждый прямой угол, людские паттерны, и синтет, ищущий грани, которые он мог бы прочесть, проводя жизнь в существовании не как человек, как отсутствие человека.       Сири отстранённо проводит, поглаживает большим пальцем между большим и указательными пальцами вампира, сгребая их в свои.       Взаимно.       Сарасти, как может, распознаёт шелест от соприкосновения кожи — то единственно натуралистичное среди невесомости в конечностях, словно те вовсе отсутствовали — и тот оставляет припадок ослепительно яркого света, дизориентации.       Он был здесь. Самый ценный элемент экспедиции.       Живой.       — Я рад, что ты жив, Юкка. — Сам себе выписывает приговор Китон.       Вдоль ладони и кисти искривлённым пунктиром пролегает шрам. Китон разрешает ненавязчиво коснуться его, найдя в себе силы не отдёрнуть руку: Юкка невесомо припадает сжатыми, но по-прежнему подрагивающими губами. Двигается вниз, к пальцам, перетекающим зыбким песком, точно пересекая границу между «до» и после», а когда всё-таки переступает черту, останавливается, достигнув внутренней стороны ладони, где приникает щекой. Или это Сири сдаёт позицию, почему-то уступая.       Он чувствует каждую микротрещину на холодной коже Юкки, но понятия не имеет, что кроме. Биологический шок, вот на что это похоже. Взаимное сканирование ран. Их контакт — обмен болью и способ проверить «настоящие» ли они оба.       Не нежность, но и не жестокость — прямое доказательство взаимного отчаяния, внутренней раздробленности. Растерянности, хрупкости, уязвимости. Постоянная рекалибровка двух сломанных систем друг под друга, вовсе не плавный танец.       Для синтета это — смирение. Не данные о температуре или текстуре. Боль. Дискомфорт. Он силится желанию вновь сбежать прочь. Жгучая волна, прокатившаяся от кончиков пальцев до затылка, сбивает с толку окончательно. Зеркальные нейроны говорят в унисон дрожи Сарасти. Его движение — провести пальцем — не ласка. Отторжение. Попытка сбросить чужеродность новых впечатлений.       Когда Юкка прихватывает зубами мягкую кожу у основания указательного пальца Сири, ведомый, точно зачарованный, Китон не ожидает ничего, сомневаясь, если только, что вампир сам понимает, что творит.       В мире Сарасти синтету делать нечего. В реальности Китона же, может, как сейчас — если он вообще позволит — нашлось бы потаённое место для одного вампира?       …Но места нет. Ни в мире прямых линий и сенсорного ада Юкки, ни в мире алгоритмов и их отсутствия Сири. И тем не менее, они здесь. Связующие звенья одной цепи. Запертые в одной клетке корабля, в центральной точке на карте.       И, как это не убого, связь есть. Хрупкая, болезненная, нежеланная, но навязанная обстоятельствами и их собственными сломанными архитектурами. Эта связь — не убежище, а поле боя за существование.