Make Me Wanna Liv̶e

      — Срань… — выдохнула она так тихо, что слово, казалось, утонуло в шуме музыки.       Внутри всё сжалось. Тепло алкоголя, только что растекавшееся по венам, будто разом выдуло наружу и оставило её холодной и ясной — насколько это возможно в её состоянии. Голова оставалась тяжёлой, мысли путались, но тело будто уже решило: она протрезвела.       Алекс Тёрнер сидел рядом. Не где-то там, на сцене, возвышаясь над тысячами рук, а здесь — локтем о стойку, плечом в тень, взгляд полубоком, как будто случайный собеседник. Только это был не «кто угодно». Это был он. Свет над баром был не сценическим: мягкий, тёплый, с золотым отблеском. В нём он выглядел иначе. Не как рок-звезда с мигающими прожекторами за спиной, а как мужчина за тридцать, которому явно идёт лёгкая усталость; белая рубашка, смятая на локтях; тонкие тени под глазами, будто накопленные годами недосыпа; волосы, зачесанные назад, но уже более растрёпанные, чем прежде. Он не позировал, не держал образ, и именно это резало сильнее всего.       Элли замерла, держа стакан так, будто это единственное, что может удержать её от падения. В голове не складывалась картинка: как возможно то, что её подростковые наушники, её переслушанные пластинки, её «первые песни под гитару в гараже» сидят рядом и спокойно делают глоток виски. Это было неправдоподобно, почти смешно.       — Ведите себя с ними спокойно и сдержанно, — шагал по аудитории Маркус Рид, сунув руки в карманы и то и дело косясь в сторону Уильямс. — Им хватает внимания от фанатов, оно у них в горле сидит. Ваша задача — работа, а не обожание.       Он остановился у окна, поправил очки, пока кто-то делал пометки.       — Они вряд ли откажут вам в фото. Но если ради этого вы идёте в профессию… задумайтесь. Это ли ваша конечная цель? Если да — можете смело забирать документы.       Элли моргнула, отгоняя навязчивое воспоминание, но слова прозвучали в её голове предельно чётко — и не зря. Маркус был прямолинеен, иногда даже груб, но опыт прожаренного в индустрии человека с потолка не возьмёшь. Она никогда не забывала его интонации, всегда слушала и доверяла советам. Ведь в самом деле, учиться на звукорежиссёра она пошла вовсе не ради того, чтобы получить шанс оказаться «поближе к артистам», а потому что любила звук и музыку всей душой. Фанаткой Уильямс могла быть тысячу раз, но если дать этому восторгу волю, как работать с такими людьми? Ответ был очевиден.       Сейчас же всё её существо рвалось выплеснуть наружу нахлынувший восторг и благодарность — рассказать Алексу, какое огромное значение для неё имеет его музыка, и поблагодарить лично за то, как его песни вытаскивали её со дна, как его голос менял пространство, как каждое слово оставалось в памяти. Но Элли сдержалась. Убрала желание на задний план, туда, где оно гудело, но не мешало.       Пальцы, до побледнения сжавшие стакан, медленно разжались. Она выдохнула, чуть выпрямилась. Каша в голове осталась, но это была её привычная каша — та, с которой можно справляться.       Алекс поставил свой бокал на стойку, скользнул пальцами по ободку и снова сделал глоток. Он был в этом моменте удивительно естественным, почти простым, и по необъяснимой причине именно это сбивало с мысли сильнее, чем любые софиты.       — Странно, — сказал он вдруг, почти равнодушно, будто о погоде. — На автограф-сессии я тебя не видел.       Он скользнул взглядом на её запястье, где блестел браслет, что ей и компании выдали при входе в VIP-зону.       Уильямс почувствовала, как внутри снова кольнуло. Легко могла бы начать оправдываться, но вместо этого просто откинулась чуть назад, будто так проще держать голову прямо.       — Потому что меня там не было.       — Как так? — вопрос прозвучал скорее с интересом, чем с подозрением.       Она на секунду сбилась с мысли, но всё же выдохнула:       — Всё просто. При покупке билетов сайт завис. Мы даже не знали, что они VIP. Пока толпу прошли — сессия уже закончилась.       Алекс коротко усмехнулся и, выдохнув носом, сделал новый глоток.       — Ну, выходит, система дала тебе подарок, а ты и не заметила.       Элли скривилась, посмотрев на свой стакан:       — Подарок с задержкой на час.       — Поверь, ты ничего не потеряла, — он слегка пожал плечами, глядя куда-то вглубь зала, где свет мигал в такт музыке. — Те, кто покупал эти браслеты, пришли ради фоток. Мы были здесь всё это время, даже после. Просто… не хотелось светиться.       И действительно — Уильямс вдруг заметила, что на него будто и правда никто не обращает внимания. Люди танцевали, смеялись, поднимали бокалы — и плевать, что рядом с ними сидит Алекс Тёрнер. Может, потому что атмосфера была такой: здесь все свои, и даже звёзды — не повод для истерики. А может, из-за того, что его и вправду не узнать сразу. Она ведь не заметила.       Элли всеми силами, даже несмотря на состояние, пыталась извлечь из этого какой-никакой урок. Вот оно — её «первое столкновение». Когда-нибудь ей всё равно пришлось бы оказаться рядом с артистом не как фанатка, а как коллега. И сейчас, в этом гуле, под хмельным светом, она впервые смогла примерить это состояние. Сердце грохотало, но снаружи она держала лицо ровным.       — Забавно, — сказала она спокойно. — Сидеть рядом с тобой проще, чем слушать людей, которые ради этого платят по восемьсот баксов.       Алекс повернул голову, посмотрел прямо на неё. Его взгляд не выражал ни насмешки, ни напряжения, только лёгкую улыбку, будто он услышал нечто, что давно никто не говорил.       — Ты тут одна? — спросил он негромко, словно вскользь.       Уильямс моргнула. Слова будто пробились сквозь гул музыки прямо в грудь.       — Нет, с друзьями, — она качнула головой в сторону толпы, отодвигая пустой стакан чуть дальше.       — Тогда чего сидишь тут так, будто в одиночку вечер хоронишь? — его взгляд задержался на ней на секунду, прежде чем снова вернуться к бокалу.       Элли на миг зажмурилась, и в голове тут же всплыла рука парня, блеск пакетика, это мерзкое будничное «нужно?». Она резко повела плечом, будто могла стряхнуть воспоминание с кожи.       — Просто… нет настроения веселиться, — сказала она, глядя куда-то сквозь свет за барной стойкой.       Алекс промолчал, продолжая вертеть стакан в руке. Уильямс нервно облизнула губы, выпрямилась чуть сильнее, осознав, что ссутулилась. Ладони вспотели так, что пришлось незаметно провести ими по джинсам. В горле ком. Казалось, даже дыхание слышно слишком громко. Она выдавила:       — А ты? Почему один?       Он пожал плечами. Жест лёгкий, ленивый, будто у этого вопроса и ответа никогда не было.       — По той же причине.       Элли неожиданно дёрнула уголком губ. Она крутила пустой стакан вокруг своей оси — скорее, чтобы занять руки. И почему-то только в этот момент задумалась: а почему он вообще здесь? Почему именно рядом с ней? Сколько сидел? Может, всё время, пока она пыталась утопить мысли в алкоголе? Почему заговорил? И главное — зачем? Мозг бесился от этих вопросов, но язык, как назло, отказывался работать. Надо было что-то спросить. Хоть что-то. Но в голове пусто. Даже самые банальные вопросы — о музыке, туре, Сиэтле — казались нелепыми. Слов не было совсем, только гул внутри и лёгкая дрожь в пальцах, которую она прятала, время от времени сжимая стакан, снаружи делая вид, будто всё в порядке.       Алекс, однако, вдруг перестал смотреть на неё. Его взгляд застыл где-то позади, поверх её плеча, и лицо стало каменным — не настороженным, но напряжённым. Уильямс машинально дёрнула рукой по волосам, поправила цепочку, больно впившуюся в шею.       Чёрт, да что там не так?       — Сколько тебе лет? — прозвучало неожиданно, спокойно, но жёстко по тону. Глаза не вернул, продолжая смотреть.       Элли растерялась от резкой смены темы.       — Двадцать, — сказала она ровно, хотя внутри будто кто-то ударил в живот.       Она обернулась через плечо. За её спиной пара человек уже уставилась на бар, явно узнав его. Ещё несколько — шептались, кивая в их сторону. Никто не подходил: держали дистанцию, будто проверяя, стоит ли нарушать её, но ощущение, что это ненадолго, начинало быстро холодить пространство вокруг.       Алекс сделал последний глоток, поставив пустой стакан обратно, и отвёл взгляд от зала, посмотрев прямо ей в глаза.       — Хочешь уйти?       У неё внутри всё съёжилось разом: сердце ухнуло, ладони стали ещё влажнее. Что — уйти? С ним? Он это ей сказал?! Она не сразу поверила своим ушам.       Чего, блять?!       — Прости, что?       — Уйти, — повторил он уже более чётко.       И тогда она поняла: это из-за фанатов. Те уже шевелились ближе, как волна, которая в любой момент могла захлестнуть, и странное чувство обожгло её изнутри: не испуг, а будто её впервые пригласили за кулисы чужой реальности.       — Да, — кивнула она коротко и резко, не успев толком обдумать.       Алекс встал первым, двигаясь так же медленно, как и говорил, — словно специально не создавая резких акцентов. Ладонь лёгкой дугой коснулась спинки её стула, и Элли ощутила, что воздух вокруг стал плотнее. Она поднялась следом и только тогда заметила, что ноги стали ватными: пришлось схватиться за барную стойку, чтобы не пошатнуться. Пальцы дрогнули, соскользнули по холодному камню. Она неловко выдохнула, нашарила кожанку, набросила её на плечи, оглянулась по сторонам — но друзей так и не увидела. Толпа уже растворилась в синем свете, кто-то танцевал, кто-то смеялся, и казалось, что найти знакомое лицо в этом потоке было просто невозможно.       «Потом им напишу», — мелькнуло в голове, и мысль тут же уколола: она их оставила. Просто ушла, как будто сбежала. И хотя внутри зудело чувство вины, Элли понимала — в том состоянии, в котором она оказалась после «паники» у бара, она вряд ли смогла бы кому-то из них предложить на оставшуюся ночь свою «веселую» версию.       Тёрнер спокойно, будто отражая её жесты, так же накинул куртку. Не улыбался, не спешил, лишь бегло оглядел зал и отодвинул руку — немой жест, который означал только одно: «Идём».       Внутри у Уильямс всё закрутилось так, что попытка включить мозг, которая сработала во время их короткого разговора, рассыпалась мгновенно. Сейчас перед глазами всё снова плыло; сердце билось неровно, дыхание то сбивалось, то становилось слишком глубоким. «На хрена?» — крутила она в голове снова и снова.       Фанаты — понятно, он не хочет палиться. Но я тут зачем? С какой стати?       Они двинулись сквозь зал. Синий свет продолжал резать полумрак, музыка била снизу в грудь, фанаты у бара и правда засуетились — кто-то уже тянул руку с телефоном, кто-то звал Алекса по имени. Элли казалось, что она чувствует его ладонь у себя за спиной, хотя он даже не дотрагивался. Наверное. Просто шагал чуть сзади-сбоку, показывая направление лёгким поворотом корпуса.       Дверь с чёрной табличкой «STAFF ONLY» хлопнула за их спинами, и гул вечеринки остался позади. Дальше их встретил длинный коридор с приглушёнными лампами по бокам. Здесь пахло не алкоголем и дорогим парфюмом, а чем-то простым — краской, холодным бетоном и пылью. Уильямс шла на негнущихся ногах, кожа под курткой липла от пота, и ей всё ещё казалось, будто это не реальность.       Я сплю, да? Или Алекс Тёрнер на полном серьёзе забрал меня с тусовки после концерта?       Она сжала кулаки в карманах кожанки, заставила себя выдавить хоть что-то:       — Куда мы идём?       — На свежий воздух, — ответил он так спокойно, будто это было очевидно.       Элли выдохнула, даже чуть усмехнулась — в горле пересохло, но мысль, что холодный воздух её встряхнёт, показалась не такой уж плохой.       Коридор закончился массивной металлической дверью, рядом с которой стоял охранник в чёрной форме. Он не задал ни единого вопроса, не посмотрел даже толком — только скользнул взглядом, узнал, кто перед ним, и сразу отступил в сторону. Алекс шагал рядом, руки в карманах, спокойный, как будто ничего особенного не происходило. Для него это было привычно. Для неё — адреналиновый бред.       Мучительно долгий спуск на лифте, ещё пара шагов, и дверь тяжело раскрылась.       Холодный ночной воздух ударил в лицо резким глотком. Уильямс задержала дыхание и чуть прикрыла глаза. Казалось, он сразу впитался в лёгкие, и на секунду стало легче. Сиэтл умел быть таким — переменчивым, прохладным даже в мае, с запахом мокрого асфальта и легким вкусом соли в воздухе, что ветер приносил с набережной. Элли наконец выдохнула и вдохнула снова — глубоко, до самой груди, и паника, что давила изнутри последние полчаса, чуть отступила, хотя пульс ещё грохотал в висках, будто кто-то барабанил прямо под кожей. Дико хотелось курить.       Они остановились у выхода. Алекс, опершись плечом о стену, что-то быстро набирал в телефоне. Под тусклым уличным фонарём его лицо выглядело по-другому: не театральное, как на сцене, а реальное и живое. Чёткая линия челюсти, прямой нос с едва заметной горбинкой, взгляд сосредоточенный, будто он и не замечал ничего вокруг. Уильямс уловила его рост теперь яснее: да, Гугл не врал — около ста восьмидесяти. Не сказать, что для неё это много — она всего на пару сантиметров ниже, но всё равно чувствовалось, что пространство рядом с ним будто чуть сжималось.       Холод быстро пробрался под кожу, пот, ещё не высохший после душного помещения, неприятно остыл на спине. Элли поёжилась, сильнее запахнула кожанку и, прислонившись к столбу рядом, отвела взгляд, потому что смотреть прямо сейчас не могла — всё это всё ещё казалось слишком нелепым.       Рука сама нашарила карман. Сначала один, потом другой. Пусто.       — Срань, — выругалась она вполголоса. Видимо, выронила пачку ещё в толпе.       И прежде чем эта мысль успела стать раздражением, Алекс сунул руку в свою куртку и достал пачку Dunhill — тёмная, строгая, с золотистой полосой. Дорогие. Она такие только на картинках видела. Он чуть наклонил пачку в её сторону, предлагая без слов.       Уильямс замялась, секунду колебалась, а потом всё же вытянула одну. Бумага чуть шероховата, плотнее, чем у дешёвых сигарет. Он вынул себе, прикурил, потом поднёс огонёк ей. Она склонилась ближе, короткие волосы тут же сорвал ветер и швырнул на лицо. Пришлось убрать их за уши, наклониться ещё, прикоснуться кончиками губ к фильтру. Огонь дрогнул, и дым пошёл в лёгкие. Горечь была мягче, чем у привычных марок, и одновременно глубже: тёплая, крепкая, с привкусом ореха и древесины. Никотин резко ударил в кровь, смешался с алкоголем и оставшимися эмоциями, и на секунду всё тело пронзила лёгкая дрожь, похожая на удовольствие.       Элли выдохнула медленно, наблюдая за тем, как дым растворяется в ночи. Да… вот этого ей явно не хватало.       Алекс шагнул ближе, расстояние сократилось. Он смотрел не на неё, а в сторону улицы, где пустые такси проносились мимо и не останавливались. Сделал затяжку, выдохнул в сторону, затем, спокойно повернув голову:       — Как тебя зовут?       Вопрос был простым, будничным, но у Уильямс внутри всё снова сжалось. Она на секунду почувствовала, как в горле скопился ком, как пальцы дрогнули, сжимая сигарету. Имя, которое она произносила сотни раз, сейчас будто застряло в горле. Но всё же она сказала его спокойно, даже чуть безразлично, ровным тоном — так, как и должна была:       — Элли.       Ветер снова дёрнул волосы, и она в который раз заправила их за уши. На мгновение ей показалось, что с этим движением она вернулась в себя, хоть немного, но картинка всё равно не складывалась: ночной Сиэтл, дорогие сигареты в руке и Алекс Тёрнер, стоящий рядом, будто они знакомы уже много лет.       — Хорошо, Элли, — голос был таким же ровным, как и всё в нём, — но давай договоримся сразу — никто не должен знать.       Уильямс на секунду замерла, втянув дым слишком резко, закашлялась тихо, будто в подтверждение его слов:       — Расслабься, — хрипло ответила она. — Я не болтливая.       Он склонил голову чуть вбок, сделал короткую затяжку, выдохнул в сторону и усмехнулся уголком губ, но в глазах улыбки не было.       — Почему-то охотно в это верю.       Оба замолчали. Только ночной город шумел где-то на фоне: капли падали с крыш, шуршали шины машин, ветер таскал обрывки чужих разговоров. Элли уставилась на асфальт, на собственные кеды, тёмные от влаги. Мысли метались, как спугнутые птицы: «Что говорить дальше? О чём? Как себя вести?» И каждая следующая лишь путала сильнее. Алкоголь по-прежнему мешал собрать голову в кучу: слегка мутило, пальцы дрожали, но тело чувствовало каждую секунду слишком ярко, будто всё происходило под увеличительным стеклом. Она попыталась загнать себя в привычные рамки — спокойно, трезво, по делу, без лишних слов — но тут же поняла, что всё это будет пустым. Она не на паре и не за пультом. Она стоит ночью на улице рядом с человеком, которого слышала раньше только в наушниках. И какого-то чёрта вообще пытается это рационализировать?       «Пошло оно всё к херам», — мелькнуло неожиданно отчётливо. И с этой мыслью пришёл странный покой. Что она теряет? Ну вот серьёзно, что? Работать с ним она точно не собиралась — для этого слишком разные миры, — ей до его команды как до луны пешком. Фанатичной она себя зареклась не быть ещё подростком, а просто пообщаться… Почему нет? Это Алекс Тёрнер. Тот самый. Вполне возможно, что она больше никогда его и не увидит.       Конечно, Элли не была дурой. Она знала, как работает индустрия: артист заметил девчонку, сказал менеджеру, тот всё организовал — и через час она уже голая в номере. И в глубине сознания сидела мысль о том, что именно в эту схему она сейчас попала. Только странно, что без менеджера. Всё происходило иначе. Слишком лично.       Она перевела взгляд на него. Сигарета в его руке тлела коротким огоньком, лицо резкое в свете фонаря — спокойное, отрешённое, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение, будто он пытался держать дистанцию. Элли снова поймала себя на том, что не верит: это происходит с ней? Сейчас? Реально? Холодный воздух щипал кожу, короткие волосы путались от ветра, а внутри всё ещё трясло, но она выдохнула и услышала собственный голос, почти как чужой:       — Зачем ты вообще меня позвал? Почему именно меня?       И только в этот момент поняла, что вопрос звучит так, будто она уже согласилась — на всё, что будет дальше.       Алекс не сразу ответил. Сделал короткую затяжку, затушил окурок о стену так буднично, будто это был не вечер после концерта, а обычный перекур в середине репетиции, и только потом посмотрел на неё — прямо, без намёка на улыбку.       — Я там сидел дольше, чем ты думаешь, — сказал спокойно. — У бара. Видел вас несколько раз.       Элли приподняла бровь:       — Нас?       — Тебя, — кивнул он чуть в сторону, — и ту, с которой ты танцевала. Поцеловались неплохо.       Уильямс выдохнула сквозь смешок, не удивившись, но внутри всё равно что-то кольнуло — как будто застукали за чем-то запретным.       — Она не моя девушка. Подруга.       Алекс кивнул почти сразу:       — Понял.       Ни тени лишних эмоций, никакой неловкости, только констатация. И именно это заставило Элли напрячься ещё сильнее — она привыкла к тому, что люди вокруг либо начинают расспрашивать, либо отводят глаза. А тут… будто так и должно быть.       — Ну и? — спросила она, пряча свободную руку в карман кожанки. — С чего разговор-то?       Он пожал плечами.       — Ты села за бар так, будто весь вечер пыталась держаться на плаву, а потом решила — хватит. Сразу понял: если не заговорю я, заговорит кто-то другой. И вряд ли ты хотела бы «другого».       Уильямс чуть склонила голову:       — Ты до хрена наблюдательный.       — Работа такая, — отрезал он и снова достал сигарету, будто этим разговор и заканчивался.       Элли смотрела, как огонёк зажигалки высвечивает его профиль, и ловила себя на том, что в голове не складывается картинка. На сцене он был совсем другим: яркий, шумный, харизматичный, заполняющий собой всё пространство. Сейчас же — спокойный, сдержанный, даже холодный, словно человек, у которого на каждое движение запасена энергия, и он точно знает, когда её потратить.       Два разных Алекса. Один — для зала. Другой — вот этот, реальный. И почему-то именно этот кажется опаснее.       Она снова выдохнула дым, почувствовав, как пальцы немного дрожат, хотя прятала их глубже в карман.       — Ну ладно, заговорил. А дальше что?       Он медленно перевёл взгляд прямо на неё и, не отводя глаз, ответил:       — Дальше уже ты решаешь.       А после — замолчал, как будто всё действительно зависело только от неё.       Что происходит?       — Ну… ты не пойми меня неправильно, — Уильямс выдохнула дым в сторону и сама усмехнулась. — Но я ведь не идиотка, чтобы отказываться. Даже просто постоять и покурить с тобой — уже неплохой вариант.       Алекс скосил взгляд, на секунду в уголке губ мелькнуло что-то похожее на улыбку, но исчезло быстрее, чем сигаретный дым.       — Рад, что оценено. Хотя я бы не удивился, если бы ты меня послала.       Он шутит? Она?! Его?!       — С чего бы? — Элли вскинула брови. — Разве что если бы ты предложил снова в толпу фанаток вернуться.       — Вот именно, — он кивнул в сторону театра, где ещё слышалась приглушённая музыка. — Там уже заметили. Сначала пара телефонов, потом толпа, а у меня нет настроения изображать милого кролика для сторис.       Уильямс хмыкнула:       — Ты же вроде рок-звезда. Не для того ли и нанимают?       — Для этого есть лейбл, — отрезал он спокойно. — А я здесь, чтобы дышать. И если честно… ты выглядела как человек, которому это нужно не меньше.       Элли замолчала, скривившись, потому что слова попали слишком точно. Она бы поспорила, если бы могла, но спорить с тем, что и так торчит наружу, глупо.       — Спасибо за диагноз, — буркнула она, делая последнюю затяжку, и только потом осознала, что ляпнула, но, похоже, Тёрнера это не смутило.       Алекс пожал плечами.       — Ладно, можешь не благодарить. Просто заметил. И ещё… — он на секунду прищурился, будто проверяя реакцию. — Мне нравятся спокойные люди. Рядом с ними тише.       — Спокойные? — Уильямс усмехнулась и ткнула в себя пальцем. — Это сейчас обо мне, да? Скажи честно, у тебя проблемы со зрением?       Он выдохнул дым, чуть прищурившись:       — Давай честно, — сказал он ровно. — С любой другой бы заговорил — и она бы уже повисла на шее, визжала или пыталась что-то выпросить. Ты отреагировала не так. И я, по правде говоря, ожидал чего угодно, но только не этого. Теперь вот ломаю голову.       Элли ухмыльнулась уголком губ, но внутри у неё всё сжалось. Спокойно? Это спокойствие стоило ей стольких усилий, что мышцы сводило. Каждую секунду хотелось выпалить хоть что-то, но нет, она держала рот на замке, будто зубами удерживала крышку гроба над собственной головой.       Она затянулась последний раз, бросила окурок под ногу и, придавив его к асфальту, подняла взгляд.       — Ну, выходит, я умею удивлять, — сказала уже тише, будто ирония нужна была, чтобы не выдать нервную дрожь внутри.       Алекс слегка кивнул, будто это было достаточным ответом. Между ними снова повисла пауза, но уже не пустая, а с каким-то внутренним током, который ни один не спешил разрядить.       Она сама нарушила тишину:       — Слушай… я вообще понятия не имею, что ты от меня хочешь.       Тёрнер кивнул коротко, будто именно этой фразы и ждал:       — И правильно. Я тоже не всегда знаю.       Элли усмехнулась, но всё равно сдвинула брови:       — Ну отлично. Два идиота на мокром тротуаре, ночью после концерта…       — Бывает хуже, — заметил он, выпуская дым в сторону.       Она задумалась. Внутри ещё теплилось то самое волнение — не паника, но остаточный шум, как гул после концерта.       Да пошло оно всё. Что я теряю?       — Ну ладно, — сказала наконец, — провести время в приятной компании никогда не помешает.       Алекс чуть наклонил голову, будто соглашаясь:       — Тогда решим, чем заняться.       Уильямс вскинула плечи:       — Идей — ноль. Могу только пообещать, что снова в эту духотень я не вернусь.       — Отлично, — он стряхнул пепел и посмотрел вперёд, будто это уже было решением. — Значит, найдём что-то получше.       Элли сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух вперемешку с дымом немного проясняет голову. Да, она сказала всё честно, но внутри всё равно оставалось напряжение: не столько страх, сколько непонимание. Но если уж судьба сама подкинула такой шанс — глупо не посмотреть, куда он приведёт.       — До набережной?       Уильямс только кивнула, небрежно оттолкнувшись от столба.       Они вышли к улице. Воздух у воды был совсем другим — свежим, влажным, с привкусом соли и ржавчины. Ночной Сиэтл светился витринами баров и отражением фонарей в мокром асфальте, как будто город только что умыли и оставили сохнуть под луной. Где-то далеко играли уличные музыканты, звуки баса и саксофона тянулись из переулка, вплетаясь в шум волн.       Алекс шёл чуть сбоку, руки в карманах, шаги уверенные и медленные. Элли поравнялась с ним, закутавшись в куртку, и впервые за вечер почувствовала, как сердце перестало бешено колотиться. Мозг всё ещё плыл, но не от алкоголя — от абсурда происходящего.       — Ты сама отсюда? — спросил он спокойно, будто это был не свет софитов и рёв толпы пару часов назад, а обычный разговор двоих случайных знакомых.       — Живу здесь два года, — кивнула Уильямс, оглядывая огни порта. — А так я из Техаса. Остин.       — Остин… — Алекс протянул это слово, как будто пробовал на вкус. — Был там однажды. Город красивый. Живой.       — Угу. Только жара адская, — усмехнулась Элли. — Но музыку это не убивает, наоборот, наверное. Там каждый второй с гитарой.       — И каждый третий — с мечтой, — хмыкнул он.       Она улыбнулась, боковым зрением отмечая, как у него чуть сощурились глаза. Для него это, кажется, и был смех.       — А ты из Британии, да? — решила спросить она, хотя знала ответ. Ну и идиотка ты, Уильямс. — Никогда не была в Европе. Даже в Канаде не была.       — Не спеши, — он взглянул на неё и снова перевёл глаза на дорогу. — Британия хороша, когда ты там живёшь. Когда уезжаешь — ценишь ещё больше. Но для туриста? Дождь, серость и слишком много чая.       — И акцент, — подхватила Уильямс. — У вас там каждый второй звучит так, будто играет роль в фильме.       Он усмехнулся уже явнее:       — Зато вы здесь думаете, что я автоматически умный, стоит только открыть рот. Удобный стереотип.       Элли пожала плечами, уткнувшись подбородком в ворот куртки:       — Ну, в отличие от многих, ты реально звучишь как человек, который знает, о чём говорит. Это немного раздражает.       Алекс коротко хмыкнул, не обиделся. И это тоже её зацепило: он не спорил, не играл в звезду, будто ему и правда было комфортно рядом с ней — просто идти и слушать.       Уильямс поймала себя на том, что разглядывает его сбоку: как линии лица кажутся резче в холодном свете фонарей, как волосы падают на лоб, и как он двигается — сдержанно, но так, что даже обычная походка будто держит пространство вокруг собранным. И всё равно, несмотря на этот холод, рядом с ним не было дискомфорта. Он казался человеком, у которого внутри горит мотор, а снаружи — лёд.       Странно. Обычно такие рядом давят. А с ним… будто наоборот, чуть спокойнее.       Она выдохнула, и пар растворился в воздухе вместе с огнями залива.       — Так почему ты здесь? — спросила она и только потом сообразила, что вопрос прозвучал слишком прямо.       Алекс скосил взгляд на воду, чуть улыбнулся:       — Иногда проще быть в городе, чем в номере. В номере слишком тихо.       Элли кивнула. Поняла. И сама удивилась тому, как просто это оказалось понять. Её не удивляло то, что он делает именно такой выбор. Оставаться одному — порой самое тяжёлое. Особенно в замкнутом пространстве, где тишина только давит на уши и гоняет мысли по кругу. Она сама помнила первый год в Сиэтле — как вечерами выматывала себя прогулками по набережной, лишь бы не сидеть в съёмной комнате с навязчивой тоской, пока Сара таскается по делам. Тогда она вставляла наушники, врубала что-то громкое и шла до самых огней Пайк-Плейс, пока не начинало ломить ноги. Сейчас Сиэтл дышал почти так же, как в те её ночные побеги: влажный воздух пах солью и бензином, фонари дробились в чёрной воде залива, а вдоль деревянных настилов тянулся ряд лавок и брошенных пластиковых стаканов. Вдали, за рядами огней, светились силуэты портовых кранов — как гигантские насекомые, замершие над тёмной гладью. Волны шуршали у каменного берега, и где-то неподалёку гудел трамвай. Люди попадались редко, в основном парочки, спешащие к припаркованным машинам, да редкие одиночки с собаками.       И Уильямс вдруг поймала себя на том, что идёт рядом с ним, и всё это кажется чертовски правильным: он — чужак, она — почти своя, но город для них двоих в эту минуту одинаково живой, одинаково громкий внутри.       — И какой раз ты вот так вот уводишь девушку с концерта? — вдруг поинтересовалась Элли, тут же проглотив конец предложения.       Зря спросила.       Алекс бросил короткий взгляд, даже не смутился:       — Первый.       Она хмыкнула, резко дёрнув плечом, будто хотела отогнать абсурдность его ответа:       — Да ладно. Ты шутишь.       — Не шучу, — спокойно отозвался он. — Я не фанат одноразовых связей. Слишком много шума, слишком мало смысла.       Уильямс скривилась, склонила голову набок. Внутри всё смешалось: недоверие, злость на саму себя за то, что поверить-то хочется, и лёгкий смешок — потому что мозг цеплялся за очевидное.       Это же Алекс Тёрнер. Кого он тут наебать пытается такими разговорами?       Он заметил её реакцию, чуть повёл плечом, словно сбрасывая с себя излишнюю серьёзность:       — Ну, бывает. Только не так. Не с концертов. Там один лишний кадр — и завтра таблоиды работают вместо тебя. Проще… среди тех, кто сам привык не болтать.       Элли сглотнула, заметив, как он поправляет волосы, продолжая смотреть вперед. Взгляд зацепился за огоньки, блеснувшие в его тёмно-карих глазах, и она выдала первое, что пришло в голову, главное — отойти от темы:       — А что тогда поменялось? Пять лет тишины — и вдруг снова сцена.       Алекс чуть замедлил шаг, будто взвешивая слова:       — Мне ответить честно или соврать?       Уильямс усмехнулась, но внутри кольнуло: она знала, что прозвучит.       — Ну давай честно.       — Надо было расшевелить проекты, лейблы, студии. Мир быстро забывает, если не напоминать, даже если ты сам устал от этого.       Элли хмыкнула, и в этот раз в её голосе проскочила та самая жёсткая насмешка, которую обычно терпят только близкие:       — Ну, индустрия у нас вся такая. Либо идёшь по головам, либо грызёшь асфальт.       Алекс перевёл на неё взгляд — дольше, чем раньше. Взгляд был не восторженный, не «разглядывающий», а скорее оценивающе-осторожный.       Элли почувствовала, как её ладони похолодели, хотя ветер был не сказать что ледяной.       Ну вот, сказала лишнего… Или, наоборот, попала в точку?       Она выдохнула, глубже укуталась в кожанку и решила хотя бы внешне держать видимость спокойствия.       — Хорошо, а ты чем занимаешься? — спросил он, будто между делом, снова переводя взгляд вперед.       Уильямс скосила глаза, и уголок губ дрогнул:       — Угадай.       Он не стал сразу отмахиваться. Идти в тишине, слышать, как асфальт чуть влажно скрипит под подошвами, а где-то позади шуршит город — всё это только подчёркивало то, что он и вправду думает. Секунды тянулись, и Уильямс вдруг подумала: «Он, мать его, серьёзно размышляет?»       — Модель? — наконец произнёс Алекс, поворачиваясь к ней на полкорпуса.       Элли не удержалась: короткий смешок вырвался сам, и она, еле сдерживаясь, выдала:       — Ты серьёзно?       — Да, — он чуть усмехнулся, — первое, что пришло в голову. Рост, лицо, ноги.       Уильямс внутри готова была сквозь асфальт провалиться. Что, блять? Это он ей сейчас комплимент сделал? Пальцы машинально сжались.       — А с моими ногами и лицом что не так? — выпалила она, сама удивляясь тому, как резко это прозвучало.       — Наоборот, — он на секунду перевёл взгляд и тоже чуть рассмеялся. — Всё слишком так. Ноги длинные, лицо острое. Вот и предположил.       Элли обернулась на него, уже не скрывая удивления. Срань, он шутит или реально сказал это как есть? Внутри что-то кольнуло, уже явно не от холода.       — Нет, не угадал, — она откинула прядь с щеки и посмотрела на дорогу, стараясь вернуть себе тон «мне всё равно».       — Ладно, — сказал Алекс чуть насмешливо, глубже засовывая руки в карманы куртки, шаг ровный, уверенный. — Актриса?       Уильямс фыркнула так громко, что сама рассмеялась:       — Ага, конечно. Осталось только «Оскар» на полке и контракт с «Netflix» подписать.       Он посмотрел на неё внимательнее, будто пытался считать ответ на свой вопрос по её лицу.       — Ну мало ли. В тебе есть что-то… сценическое.       — Это называется «я умею делать вид, что мне всё по кайфу, даже когда внутри всё горит», — она хмыкнула, подняв глаза на высокие фасады, отражавшие жёлтый свет фонарей. — Сцена у меня, если и есть, то совсем другая.       Алекс чуть приподнял бровь:       — Музыкант?       Элли скосила на него взгляд, уголки губ дрогнули сами собой:       — Уже теплее.       — Ну давай, — он замедлил шаг, развернулся к ней на секунду. — Гитаристка?       Она коротко хохотнула, дернув плечом:       — Я умею на гитаре, да. Но это не главное.       Ему будто действительно стало любопытно, и голос стал мягче, но не менее заинтересованным:       — Тогда кто?       — Сдаёшься? — она с вызовом посмотрела на него, пряча руки в карманы, потому что ладони снова вспотели.       Алекс коротко усмехнулся, словно это слово его само зацепило. Он чуть наклонил голову, и Уильямс могла поклясться, что в его глазах мелькнул тот самый огонёк, что обычно наблюдается на сцене, от которого зал ревёт, а здесь он выглядел почти… интимным.       — Ладно. Сдаюсь.       Элли неожиданно поймала себя на улыбке — настоящей, не вымученной. И в этот момент почувствовала, как волнение немного отступает, не исчезая совсем, но превращаясь в ту нервную дрожь, которая только подогревает азарт.       Боже. Она сейчас действительно идёт по ночному Сиэтлу и заставляет Алекса Тёрнера угадывать, кем она работает. Серьёзно? Это вообще реальность?       Фонари отражались в лужах, город дышал прохладой, влажным камнем и далеким гулом машин. И среди этого — он, рядом, чуть расслабленный, чуть более настоящий, чем можно было представить после сцены. Уильямс сглотнула, взглянула на него, и почему-то мысль о том, чтобы продолжить игру, быстро испарилась из головы.       — Я звукорежиссёр, — сказала она, сама не поняв, почему вдруг решила озвучить это.       Алекс резко остановился, настолько, что Элли пришлось сделать лишний шаг вперёд, а потом обернуться, недоумённо приподняв бровь.       — Серьёзно? — он смотрел прямо на неё, будто проверял: не шутит ли.       — Ага, — кивнула она, чуть пожала плечами, стараясь выглядеть максимально равнодушной, хотя внутри всё сжалось, как от внезапного удара. — Учусь ещё, конечно, но…       — Чёрт, — Алекс провёл ладонью по подбородку, задумчиво хмыкнул. — Это… неожиданно.       — Почему? — она сложила руки на груди, удивившись тому, как спокойно прозвучал её собственный голос.       — Потому что половина людей, которых я встречал в таких местах, — он кивнул в сторону театра, что остался позади, — рассказывают, что они певцы, актёры, фотографы, и всё это — с тем выражением лица, которое говорит «подкинь контракт, а я буду благодарен».       Уильямс усмехнулась:       — Ну, у меня пока что ни контракта, ни благодарности. Только вечная возня с чужими дорожками и преподаватели, которые уверены, что знают лучше.       Алекс приподнял бровь:       — Значит, ты действительно в этом разбираешься.       — Да, — она скривилась, — иногда даже слишком.       Он на секунду задумался, смотря куда-то в сторону залива, потом снова перевёл взгляд на неё:       — Знаешь, редко встречаю людей, которые понимают звук изнутри. С музыкантами всё проще — они играют. Но те, кто делает так, чтобы это слышали… их мало.       Элли неожиданно почувствовала, как по спине прошёл холодок. Не от ветра, а от его слов, потому что в них не было ни грамма лести. Просто сухой факт, сказанный так буднично, что от этого даже пробрало сильнее.       — Я тебе верю, — добавил он после короткой паузы. — Не знаю почему, но верю.       — Может, потому что я не подхожу под твой список «певцов и актёров»? — усмехнулась она.       Алекс улыбнулся краем губ:       — Может. А возможно, потому что ты не вела себя так, будто хочешь ко мне подойти.       Элли чуть опустила голову, глядя на асфальт.       Ну да. Ещё бы я подбежала визжать, как идиотка. Тебя же в гробу бы перевернуло от смеха.       — Так, звукорежиссёр, — сказал он уже мягче, вновь двигаясь вперёд, — у вас тут поблизости есть место, где можно выпить что-то реально вкусное?       Элли вскинула на него глаза, и внутри на секунду мелькнул тот самый дурацкий огонёк, что появляется, когда чувствуешь: сейчас можешь удивить человека.       — Есть, — сказала она уверенно. — Знаю одно.       Бар на набережной выглядел так, будто держался здесь дольше, чем сами огни города. Деревянная вывеска потускнела от дождей, окна запотели изнутри, а сквозь дверь прорывался глухой гул — рок-соло из семидесятых, будто застрявшее в вечном проигрывателе.       — Сразу предупреждаю, — бросила Уильямс, поправляя кожанку и оборачиваясь к Алексу. — Тут тебя вряд ли узнают. Это… ну, не совсем твой уровень, так скажем.       Алекс чуть прищурился, но без издёвки:       — Знала бы ты, в какие бары я хожу в Лондоне.       Элли коротко рассмеялась, и смех сбил напряжение, что клубком сидело в горле.       Внутри пахло мокрым деревом, пивом и чем-то пряным — кориандр, может, гвоздика. Стены увешаны старыми афишами, среди которых можно было разглядеть и «Nirvana», и «Thousand Foot Krutch», и забытые группы с названием в три слова, которые знали только в этом районе. Барная стойка длинная, с выщербленными краями, на полках — бутылки в хаотичном порядке, словно бармен раскладывал их, как шахматист фигуры.       — Элли! — за стойкой поднял руку массивный мужчина лет шестидесяти, с седой бородой, которую, без сомнения, можно было заплести. Сэт. Бармен, знакомый ей с первых недель в Сиэтле. — Снова привела кого-то из своих?       — Что-то вроде того, — усмехнулась она, поднимая ладонь. — Только аккуратней, этот может быть привередливым.       Сэт посмотрел на Алекса с лёгким прищуром, но без интереса. Для него любой в этом баре был просто ещё одним жаждущим стакана.       Музыка на фоне сменилась на что-то грязное, гитарное — из колонок качало «Queens of the Stone Age». В углу пара ребят спорили о тактах, за другим столиком двое в куртках с нашивками разливали виски из только что открытой бутылки. Всё это было настоящим, привычным и не требующим показухи.       Уильямс провела Алекса к стойке, села первой. Её узнали ещё двое из персонала, кивнули — и это был тот кивок, где больше уважения, чем в любой громкой реплике.       В голове у неё всё ещё шумело: «Чёрт возьми, я сижу в баре с Алексом Тёрнером. Настоящим. Живым. И все вокруг просто продолжают пить пиво, как будто ничего особенного». В груди же, наоборот, стало чуть теплее. Не эйфория с паникой, а что-то похожее на странное спокойствие: как будто всё это допустимо.       Она наклонилась к меню, пролистала его привычным движением, взглядом показала: выбирай.       Алекс сел рядом, положил локоть на стойку, оглядел зал и тихо сказал:       — Атмосферное место. Пожалуй, правильный выбор.       Рэй — бармен с руками, как корни старого дерева, — кивнул Элли без лишних слов, понял взгляд, достал с полки бутылку со знакомой этикеткой, опустил в стаканы крупные прозрачные кубики льда.       — Два бурбона, как всегда, — сказала Элли. — Здесь карамель и ваниль вкусные.             — Доверюсь твоему вкусу, — тихо бросил Алекс, усаживаясь удобнее, чтобы они смотрели не друг на друга, а вперёд — на потемневшее окно, в котором отражались лампы и кусочек воды с огнями.       Пока Рэй «строил» напитки — аккуратно и не спеша, — Алекс повернул голову чуть-чуть: жест, который скорее слышишь, чем видишь.       — Как ты пришла к звуку? Не каждый день встречаешь девушку у пульта — особенно такую молодую.       — Меня с детства тянуло не на сцену, а за неё, — почти мечтательно пробормотала Уильямс. — Все хотят свет, аплодисменты, а мне всегда было интереснее, за счёт чего у зрителей по коже бегут мурашки. Как это сделано. Почему в одном треке бас «дышит», а в другом давит грудную клетку, — она провела пальцем по барной стойке, словно отмечая фейдер. — Отец научил меня брать аккорды на старой гитаре. Но как только появилась первая возможность сесть за пульт — всё. Там и поняла: я хочу собирать чужие чувства в систему, чтобы из шума получался смысл.       — Собирать чувства в систему, — повторил он, как проверяя на вкус формулировку.       — Это работает, — она пожала плечами. — Когда у вокалистки пересохло горло, а ты чуть приподнял низ и дал комнате легкий шум и эффект пространства — и вдруг всех пробрало, хотя никто не понял почему. Люблю эти маленькие кнопки управления вселенной.       Алекс слушал по-настоящему — без «ммм» и «ага», без кивков на автомате. Просто присутствовал, ловил паузы, как ловят тайминг перед вступлением.       — Кто у тебя в «Пантеоне» по звуку? — вдруг спросил. — Те, на кого смотришь, когда зависаешь.       — Те, кто не боится оставлять воздух, — ответила она. — И те, кто умеет сохранить грязь там, где другие всё вычищают. Чистота не равно жизнь.       Рэй пододвинул им стаканы: янтарь загорелся мягко; апельсиновая цедра слегка тронула поверхность — и тут же исчезла. Элли подняла бокал первой, вдохнула. Тепло, густо. Первый глоток — карамель гладит, ваниль догоняет, и только потом ржаная сухость ставит точку.       — А ты? — спросила она, повернув голову. — Как вообще оказался в музыке? Твой путь — это же не «проснулся известным».       Он усмехнулся почти незаметно:       — Вряд ли кому-то подходит «проснулся известным». Скорее, проснулся — и снова таскаешь усилки, — он сделал глоток. — У нас всё просто началось. Двор, друзья, чужие гаражи. Гитара появилась позже, чем желание играть. Сначала были слова — про то, что видишь по дороге до дома: автобусы, витрины, как в пабе пар висит. Потом уже стало ясно, что под это нужно что-то рычащее и упрямое.       — Значит, сначала текст, а музыка догнала, — кивнула Элли. — Слышно.       — Мы много таскались по маленьким площадкам, — продолжил он без бахвальства. — Даже когда впервые стало шумно вокруг, это казалось странным: те же песни, те же ребята, только зал вдруг знает слова. Наверное, в этом была свобода — говорить о простом так, чтобы становилось громко.       — И перестали, — напомнила она мягко. — На пять лет.       — Да, — Алекс не отводил взгляд, — иногда нужно вырасти в тишине и разобраться, чем хочешь быть дальше: человеком, который всё время «выходит», или тем, кто строит сцены, на которых выходят другие. Мы выбрали и то, и другое, просто в разное время.       Она отметила про себя: на сцене в нём жила хищная энергия — блеск под софитами, упрямый ритм походки; здесь — собранная холодность и спокойствие человека, который привык держать паузу, если так звучит лучше. В нём не было ни капли самодовольства — только аккуратная уверенность исполнителя, прошедшего слишком много, чтобы объяснять это вслух.       — И всё-таки снова сцена, — сказала Элли, вращая бурбон так, чтобы ледяной куб стукнулся о стекло. — Видимо, скучно без крика зала.       — Скорее, скучно без разговора, — ответил он. — Сцена — это разговор. Если его нет, остаёшься наедине с эхо.       Она кивнула — до смешного понятно. Сколько ночей она сама прожила в наушниках, потому что разговор с миром через звук давался легче, чем любой другой.       — А по напиткам, — Алекс постучал пальцем по бокалу, — я, пожалуй, буду доверять тебе. Раз ты так говоришь про кнопки управления вселенной, с бурбоном тоже справишься.       — Вот это ответственность, — хмыкнула она. — Дальше будет второй такой же. А то вдруг ты подумаешь, что в Сиэтле все советуют плохой алкоголь.       Он коротко улыбнулся:       — Уже не думаю.       Они на минуту замолчали — не из неловкости, а чтобы дать вкусу доиграть. Где-то из глубины бара тянулся старый рок, упругая ударная держала пульс, и Уильямс вдруг начала расслабляться: плечи опустились, дыхание стало ровнее, шум головы отступил на шаг.       — Почему ты спросил «как пришла»? — вернулась она к началу. — Часто смотришь на людей у пульта?       — Чаще, чем принято, — просто сказал он. — Любопытно, кто делает так, что всё не разваливается. Плюс… — он слегка повёл плечом, — не так часто встречаю там тех, кто говорит «оставить грязь». Это обычно твёрдый выбор.       — И неудобный, — усмехнулась Элли. — Зато живой.       — С этим не поспоришь.       Он посмотрел в окно — не на своё отражение, а дальше, на воду. Взгляд был собранный, трезвый, совсем не «после концерта», и Элли внезапно ощутила: не важно, сколько людей сегодня кричало его имя; прямо сейчас это просто разговор двух людей, которые одинаково упрямо верят в звук. И от этого почему-то стало спокойнее, чем за весь вечер.       — Слушай, — Алекс отставил бокал, — а есть поблизости место, где наливают «дальше хорошо»? Чтоб было вкусно.       — Ты в нём сидишь, — фыркнула она. — Но если нужен ещё один раунд — у Рэя есть маленький фокус. Он иногда подаёт бурбон, прогретый до «телесного» — чтобы карамель вышла первой, без удара холодом.       — Убедила, — кивнул он. — Закажем и поговорим про «грязь». Про то, где её оставлять, а где — вычёркивать.       — Договорились, — Элли подняла палец Рэю. — Ещё два. Тёплых.       Бармен понял без вопросов — так понимают только тех, кто ходит годами. И пока он возился у стойки, Алекс, чуть наклонившись ближе, спросил уже не дежурно, а по-настоящему:       — И всё-таки… зачем тебе это? Не карьера, не названия, а звук.       Элли посмотрела на янтарь в стакане.       — Потому что это единственный язык, на котором у меня получается говорить честно. Всё остальное — либо громче, либо тише, чем надо. А здесь можно поймать ровно ту громкость, которая выдержит правду.       Спустя час или около того они наконец вышли в ночь, и влажный воздух вновь хлестнул по щекам, смывая остатки барного тепла. Уильямс, ловя равновесие на ступеньке, всё ещё хохотала над идиотской байкой про британцев и чай, которую Алекс выдал на прощание за стойкой, — смех у неё сбивался, дыхание спотыкалось, и от этого смеяться хотелось ещё сильнее.       — Слушай, — хохотала Элли, держась за живот и едва не спотыкаясь о собственные кеды, — если ты ещё раз это скажешь, я реально упаду.       — Тогда я буду виноват в том, что американка захохоталась до смерти, — сухо ответил он, но уголки губ всё же дрогнули.       И это было странно. В интервью он казался ледяным — отстранённым, сосредоточенным на своих мыслях, недосягаемым. Но здесь, на пустой ночной набережной, с руками в карманах и сигаретой за ухом «на потом», он выглядел совсем иначе. Более тёплым и живым. Уильямс заметила, что он смотрит не сквозь неё, а прямо — внимательный взгляд, который подмечал каждую её реакцию, каждую усмешку. Полтора часа, а может, больше — она потеряла счёт — они просидели, уперевшись локтями в барную стойку, и разговаривали не о «великих песнях», а о том, как их FOH-специалист выстраивает звучание для каждого уголка зала, почему в последнем туре они ушли с привычного пульта и кто первым зарывался в свежую прошивку, как в сундук с сокровищами. Он слушал по-взрослому внимательно — не кивая «для галочки», а улавливая, где у неё загораются глаза, где голос чуть проваливается в хрип. Стоило уйти от его собственных текстов — в нём появлялась мягкая улыбка, не показная, а тёплая, как слабый огонёк. Она вспомнила, как он чуть коснулся её колена, когда они вставали из-за бара. Случайность, казалось бы. Но от этого простого прикосновения по позвоночнику пробежала дрожь, а внизу живота всё ещё тянуло горячим и вязким теплом. Чёрт, а ведь ей всегда хватало его голоса со сцены, чтобы внутри всё переворачивалось так же.       Интересно, каково это — услышать этот голос шёпотом, прямо на ухо?       Они двинулись вдоль набережной по-пьяному несинхронно. Элли цеплялась носками кед за щели плитки, то ускорялась, то замедлялась, и весь город будто посмеивался над её шаткой походкой отражениями огней в мокром бетоне. Алекс шёл рядом — не впереди и не строго наравне, а на полшага так, будто страховал, если что.       Элли ловила себя на том, что время от времени перестаёт отвечать — просто смотрит, как он двигается, как тень от воротника ложится на шею, как линия челюсти упрямо держит профиль. Поначалу он казался льдом — закрытым, экономным на слова. Здесь же, в темноте, где фонари нарезали их двоих в тонкие кадры, он был другим: не расслабленным, а собранным, но в этой собранности было место теплу. Будто на сцене он — электричество, а сейчас — ровный ток, который держит систему в тонусе.       Она то смеётся, то вдруг замолкает, чтобы ловить каждую огненную искру в его тёмных глазах, когда он слушает её. Пьяные мысли плывут, но странным образом всё внутри яснеет: вечер, который должен был закончиться чьей-то заляпанной кухней и пустым потолком, переключился на другой трек — с записью, где у неё почему-то есть роль. Она ещё утром представляла его где угодно: в прокуренной студии, в шумной квартире, в одиночестве с наушниками и музыкой. Но уж точно не так. Не с Алексом Тёрнером рядом, рассказывающим ей про то, как он однажды заблудился в Манчестере после репетиции.       — Чёрт, — выдохнула она совсем уж по-детски, спотыкаясь о бордюр, — я, кажется, хожу зигзагами.       — Главное — не по диагонали через проезжую, — невозмутимо заметил он.       — Учту, мистер безопасность, — фыркнула она и, не удержавшись, прыснула смехом снова.       Ветер тянул от воды прохладой; короткие пряди лезли в лицо — она заправляла их за уши, прикусывала губу, чтобы не улыбаться слишком широко. В груди шумел алкоголь и странная лёгкость, в висках ещё отдавали софиты, и всё это смешивалось в ощущение, от которого хотелось идти дальше — просто идти, пока город сам не подскажет следующий поворот.       — Представь: репетиция закончилась, ночь, мы выходим из подвала, и я думаю — дойду пешком до отеля, всего-то двадцать минут. А потом бац — и понимаю, что двадцать минут назад я свернул не туда, — продолжил Алекс, чуть заплетаясь и уже будто веселее.       — И? — Элли чуть подалась вперёд, стараясь идти ровнее, но всё равно задела плечом его куртку.       — И через час я стою посреди квартала, где одинаковые дома, одинаковые таблички и ни одного трезвого человека вокруг, — он качнул головой, усмехнувшись сам себе. — Позвонил другу, объясняю: «Я возле кирпичного дома с зелёной дверью». А он в ответ: «Тут каждая вторая дверь зелёная».       Уильямс хихикнула, прикрывая рот ладонью:       — Чёрт, Тёрнер, и как ты вообще дожил до тридцати, если тебя может победить зелёная дверь?       — Может, я и не дожил, — он слегка наклонился в её сторону, будто шутку бросал не городу, а только ей. — Может, я до сих пор ищу правильный поворот.       Смех застрял у неё в горле, и вышло нечто среднее между смешком и хрипом.       — Ну, тогда поздравляю: нашёл, — она кивнула на улицу впереди, где фонари светили мягче, а тротуар выводил в сторону жилых домов.       Алекс приподнял брови:       — Это ты так предлагаешь мне держаться ближе? Чтобы я снова не потерялся?       — Ну… — Элли развела руками, как бы изображая невинность. — Могу сдать тебя в бюро находок. Хотя подозреваю, что там очереди будут длиннее, чем на твой концерт.       Он засмеялся низко, отрывисто, и шагнул чуть ближе. Теперь их локти почти касались, и этот лёгкий толчок алкоголя в крови только усиливал ощущение, что границы между словами и телами тают. Элли уже не думала о том, что говорит. Всё выходило само собой — дерзко, чуть насмешливо, с лёгкой подачей, будто она проверяла, насколько далеко можно зайти.       — Будь осторожна, — сказал Алекс всё тем же спокойным тоном, но глаза блеснули, — если продолжишь в таком духе, я решу, что ты флиртуешь.       Она не отвела взгляд.       — А если решишь?       Тёрнер не стал отвечать. Он чуть наклонил голову, будто обдумывал, а потом коротко усмехнулся, и они пошли дальше. Тротуар блестел от дождя, фонари давали свет не жёлтый даже, а какой-то медный, оттого казалось, будто город нарочно подыгрывал их разговору — полутоном, который держит напряжение, не разрывая его.       — Манчестер, — продолжил он вдруг, вернувшись к своей истории, — я тогда шёл по кругу часами. Вроде центр, вроде улицы знакомые, но всё одинаковое: кирпичи, пабы, шум. В какой-то момент подумал: «Да пошло оно, пусть город сам решает, куда меня отвести».       Уильямс фыркнула:       — А довёл куда?       — К двум пьяным девчонкам, которые спорили, кто выше — Oasis или Blur, — Алекс чуть повернул голову, на лице мелькнула улыбка — редкая, почти незаметная, но от неё вдруг стало теплее, чем от фонарей. — Вот это и был мой указатель. Если в Манчестере наткнулся на спор об Oasis, значит, ты всё ещё в Манчестере.       Элли рассмеялась, но звук получился каким-то слишком громким для пустой улицы. Она махнула рукой, как будто отмахивалась от собственной неловкости:       — Ну хоть у тебя аргумент культурный. Я вот однажды в Сиэтле блуждала сорок минут вокруг одного и того же магазина «7-Eleven». Причём он каждый раз выглядел как новый.       — И что тебя спасло? — он поднял бровь, явно заинтересован, но голос остался спокойным, будто это всего лишь продолжение игры.       — Дед, — Элли улыбнулась, вспомнив. — Вышел и сказал: «Ты уже третий круг у меня под окнами нарезаешь. Девочка, у тебя компас сломался?»       Алекс тихо хмыкнул, наклонившись чуть ближе, и сказал ровно так, будто подмечал не историю, а её саму:       — Значит, у тебя тоже есть свой проводник.       Фраза не звучала как флирт, но от того, как он её произнёс — спокойно, словно констатировал факт, — Элли вдруг стало теплее в груди. Она пошла рядом, стараясь держать шаг ровнее, но улыбка всё равно рвалась наружу.       И тогда она решила поддеть, проверить:       — Осторожно, мистер Тёрнер, — повторила она за ним. — Такие слова на трезвую голову звучат почти как признание.       Он перевёл взгляд на неё, медленно, как будто прикидывал, стоит ли отвечать всерьёз, и в итоге лишь слегка пожал плечами.       — Хорошо, что ни у кого из нас нет трезвой головы.       Уильямс расхохоталась, сама удивившись тому, насколько легко теперь это вышло, и, по инерции поддерживая тон, кинула:       — Ну, трезвую голову мы потеряли, зато ноги вроде ещё помнят, куда идти. — и шагнула чуть вперёд, не заметив, как с тротуара соскользнула на край проезжей.       Они свернули за угол, улица стала уже, дома теснее, вывески баров гасли одна за другой, оставляя лишь блики фар редких машин. Элли, смеясь и что-то бросая через плечо, сама не заметила, как оказалась на мокром асфальте. И именно в тот момент из-за поворота вылетел чёрный седан, фары разрезали тьму слишком резко, слишком близко, чтобы её мозг успел трезво обработать сигнал. Машина вырулила вбок и на всей скорости понеслась прямо на неё. Всё случилось в одно мгновение. Чей-то рывок за локоть, сильный и резкий, и она буквально врезалась в него — грудью, плечом, всем телом, будто в стену, которая оказалась живой и горячей. Машина пронеслась в считанных сантиметрах, всплеск грязной воды полоснул по бордюру, и только тогда Уильямс поняла, что её дыхание сбилось, живот провалился, а сердце ушло в пятки, затем сжавшись так, что стало больно в груди.       Алекс держал её крепко, не так, как придерживают, а так, как удерживают, не давая ни упасть, ни вырваться. Его пальцы вцепились в её руку, и она чувствовала, как дрожь адреналина отозвалась не только у неё — его дыхание тоже сбивалось, грудь вздымалась быстрее обычного. Он не отпускал. И Элли ощущала это слишком ярко: как его тело прижалось к её, как запах дорогого табака и алкоголя, забившийся в нос, смешался с холодом улицы, как в одно мгновение страх обернулся не только паникой, но и чем-то обжигающе горячим, резко ударившим в низ живота.       Срань… вот так люди, видимо, иногда и понимают, что живы.       Не слова, не мысли, а резкая вспышка света, рывок и этот контакт — чужая рука, держащая так, будто от этого зависела вся реальность. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто не проходил в лёгкие; каждое движение давалось с трудом, как сквозь толщу воды. Его рука всё ещё была на её локте, другая — на спине, прижимая к себе ближе, чем того требовала ситуация. Они стояли так несколько секунд — слишком долго, чтобы это было просто «рефлексом». Уильямс подняла глаза: он тоже смотрел — не на дорогу, не на машину, уже исчезнувшую за поворотом, а на неё. И она могла поклясться, что в этом взгляде было то же самое, что бурлило внутри неё: страх, сбившийся ритм сердца и тень опасного, возбуждающего осознания, что границы между «просто случайностью» и «началом чего-то большего» иногда стираются одним движением.       Она сглотнула, ощущая, как горло высохло моментально. Алекс не спешил отпускать. И мир вокруг будто замер в этой точке — шум города ушёл, остался только бешеный стук крови в висках и тяжесть его ладони, ещё не убравшейся с её спины. Элли выдохнула так резко, что воздух вышел с хрипом, и, когда Тёрнер наконец отнял ладонь, спина словно осталась пустой и холодной. Пальцы у неё дрожали так, что она едва не уронила телефон, хотя тот всё это время был зажат в кулаке; голос тоже предательски дрогнул, когда она выдала:       — Ты… ты так делаешь часто? Хватаешь девушек посреди улицы? — прозвучало это больше как нервный смешок, чем как укол, шутка, и она тут же прикусила губу, понимая, что тон сбился.       Алекс, всё ещё стоя слишком близко, скосил взгляд вниз, туда, где её плечи всё ещё слегка подрагивали. Улыбка вышла натянутой, но в ней явно была та же нервная отдача, что гудела в её висках.       — Нечасто, — прерывисто выдохнул он. — Обычно они сами успевают отойти. Но у тебя, похоже, талант влетать прямо под колёса.       Его голос был почти ровным, но дыхание сбивалось, и Элли заметила — челюсть будто крепче сжата, чем обычно. Он тоже всё это прочувствовал, просто умел прятать лучше.       — Талант, ага… — Уильямс рассмеялась слишком резко, как будто сама пыталась перебить дрожь внутри. Пальцы в этот момент она сжала так, что костяшки побелели. Сердце колотилось, будто ещё не поняло, что машина проехала мимо и опасности больше нет. Они оба замолчали, и в этой тишине слышно было только далёкое шуршание шин по мокрому асфальту и плеск воды от залива. Элли, чувствуя, что не выдержит ещё пару секунд молчания, поспешно выдохнула:       — Ну ладно. Долг за спасение жизни повешу тебе на дверь.       Она попыталась улыбнуться, но губы снова дрогнули. Алекс чуть дернул бровью, на этот раз усмехнувшись теплее, будто не специально. Его взгляд бегал по её лицу всё так же нервно — этого скрыть не удалось.       — Только если у двери будет номер, — сказал он как бы невзначай, — а не твой адрес. Я остановился недалеко.       Её будто обухом по голове ударило. На секунду она решила, что ослышалась, но нет — он смотрел прямо, спокойно и с явным намерением. В голове сразу началась каша: тысяча мыслей разом, все сбивчивые и мешающие дышать.       Что?! Номер? Серьёзно? Вот так просто?!       Алкоголь ещё подливал масла в огонь, адреналин бил в каждую клетку. В груди стало тесно, будто воздуха не хватало. И вместе с этим — яркое, почти животное осознание: упустить такую возможность может только совсем уж отбитая идиотка. Конечно, она всё понимала и тут же вспомнила то, о чём думала, когда они ещё только вышли из театра: артисту нравится девушка — её приводят, ночь проходит, утром никто не вспоминает. Но здесь не было менеджеров, не было чужих рук, всё произошло иначе, и именно в этом был весь фарс. Её трясло так, что казалось, ещё секунда — и просто свалится. Она понимала, что завтра он может не вспомнить ни её имени, ни того, о чём они говорили. Но сегодня? Сегодня Алекс Тёрнер сам предложил пойти к нему в номер, и она, чёрт возьми, была жива здесь и сейчас.       — Веди, мистер безопасность, — выдохнула она, голос снова сорвался на хрип. — Только смотри, чтоб без машин на пути.       Она попыталась изобразить дерзкий тон, но пальцы на ремне куртки всё ещё дрожали. Алекс коротко кивнул и, не дожидаясь, положил руку ей на спину, шагнув вперёд. Элли пошла рядом, всё ещё ощущая привкус адреналина на языке и горячее электричество под кожей, что ощущалось от его ладони даже сквозь ткань, будто её тело ещё не решило — страх это или желание. В груди становилось всё теснее, но теперь не от ужаса, а от предвкушения.       Мда… Адреналин и правда способен на многое. И если всерьёз посудить, не окажись они в такой стрессовой ситуации, где близкий телесный контакт в секунду стал не прихотью, а необходимостью для обеспечения безопасности, произошёл ли бы этот всплеск? Принял бы Тёрнер именно такое решение?       Они перешли через узкую улицу полубегом — ещё один поздний поворот, пустой перекрёсток и мокрый асфальт, в свете редких фонарей блестевший, как чёрное стекло. Уильямс машинально подтянула ворот куртки, и в тот же миг его ладонь на спине сдвинулась ниже, едва коснулась пояса — не хватая, а будто направляя, уверенно и экономно, — и от этого невесомого движения по коже пробежали мурашки, как от статического разряда.       Alexis Royal Sonesta выглядел так, будто его специально придвинули ближе к воде, чтобы в окна тянуло солью: светлый кирпич фасада, узкие высокие окна с тёплым светом, латунные детали входной группы, широкие каменные ступени. Дом не небоскрёб и не «стеклянный аквариум», всего несколько этажей — но каждый сантиметр говорил «дорого»: тяжёлые ручки двери, глубокий глянец витрин, безупречные швы ковролина, что было видно с тротуара. Алекс привычно распахнул для неё стеклянную створку, придерживая, пока она проходила вперед. Внутри пахло теплом, сушёным деревом и горячим металлом, как от долго работающего лифта. Тишина дорогого отеля в три часа ночи — особенная: слышно, как где-то щёлкает термостат и как ресепшионист, не поднимая головы, листает страницы. Элли поймала своё отражение в полированном камне колонны — промокшие кеды, старые подранные джинсы, серая полупрозрачная майка под курткой — и на секунду ощутила себя контрабандой, занесённой в антикварную витрину.       У лифта он коротко коснулся кнопки, и едва заметная качка в его плечах выдала то, о чём голос молчал: холод ударил трезвостью, а в тепле вернуло тихое, коварное покачивание. Двери разъехались почти бесшумно; в кабине — зеркало в раме, мягкий свет, от которого скулы кажутся резче. Они вошли, двери сомкнулись, и на секунду мир сузился до сдержанного гудения троса и их дыхания. Элли встала полубоком, опершись лопатками о стену, чувствуя, как влажные от дождя пряди начинают подсыхать и липнут к шее; он стоял сбоку, ладонь всё ещё на её спине — уже не из необходимости, а как незримая подпись под только что принятым решением. Его взгляд скользнул — на лицо, ниже, задержался на линии ключиц, встретился с её глазами в зеркале. Не хищно и не ласково, а оценивающе, будто он сверял реальность с тем, что несколько часов назад решил о ней у бара в театре.       — Ты в порядке? — спросил он негромко.       — Слишком, — голос всё равно дрогнул в самом конце, как струна, к которой прикоснулись ногтем.       Лифт мягко толкнул пол под ногами и остановился. Коридор встретил бархатной тишиной: приглушённые бра, ковёр, утопающий шаг, стены с работами местных художников — чёрно-белые городские детали: фрагмент пирса, лестничный марш, дождь по стеклу. Они шли рядом; Уильямс отчётливо слышала, как новая тишина подминает под себя весь шум вечера: бас из зала, крики, синий свет — всё осталось этажами ниже, а здесь каждый их шаг казался точкой, поставленной намеренно.       У нужной двери он остановился, вынул карту, коротко взглянув на неё — будто давая шанс передумать, — и приложил к считывателю. Короткий зелёный блик, мягкий щелчок замка.       Дверь отъехала внутрь, и в проёме распахнулась тёплая полутьма номера — просторного, с тенью большого окна, откуда угадывался блик залива. Элли на секунду задержала дыхание, словно на пороге воды: ещё один шаг — и уже другое дно, другая глубина. Она вошла первой. Дверь за спиной хлопнула мягко и глухо, как крышка футляра. Алекс почти не дал звуку отзвучать: развернул её к себе, ладони твёрдо и уверенно легли ей на скулы, а спина резко встретила прохладную стену. Губы втянули в горячий, нетерпеливый поцелуй, как если бы весь вечер он держал во рту сорвавшееся «сейчас» и наконец проглотил его вместе с воздухом. Уильямс от неожиданности застыла на несколько секунд, как будто кто-то выдернул штекер из мозга, дыхание сбилось, мир качнулся, и она уже сама рванула навстречу, смяв его губы в ответ. Впустила язык, поймала вкус — карамельная сладость бурбона с ванилью, тёплая, сладко-жгучая, до смешного неуместная в такой близости, но именно от этого ещё более разгоняющая кровь.       Похоже, вся сдержанность Тёрнера треснула именно сейчас. Трудно было не заметить, как он смотрел на неё всё это время: всё то время, пока они говорили у театра, пока смеялись в баре, пока делились историями, шагая по набережной. И если тогда Элли могла списать такое поведение на простой интерес, то в моменте всё это заиграло совершенно другими красками. Возможно, именно воспитание не позволяло ему проявлять явные знаки внимания раньше, но сейчас, когда поблизости нет ни одной живой души, когда вероятность того, что их щёлкнут папарацци, стремится к нулю, а адреналин, полученный от внезапного стресса, только подыгрывает возбуждению, можно позволить себе намного больше. Намного.       Её пальцы сами нашли ворот кожанки, дёрнули на себя, сорвали и отшвырнули — не до аккуратностей. Пуговицы белой рубашки поддались одна за другой, знакомый щелчок нити, тёплая кожа под ладонью, и всё это — на фоне его дыхания, сбитого в такт её собственному, и стального прижима бедром, которым он будто прибивал её к стене, чтобы не дать провалиться в гул под ногами. Алекс ответил тем же ритмом: сдёрнул её собственную куртку, и та тяжёлой кожей сползла вниз, шлёпнувшись на ковёр. Руки скользнули под тонкую серую майку, и свежий, собранный на улице холод кожи на подушечках пальцев резанул по горячей спине так, что Элли вздрогнула от контраста. Волна тепла пошла от затылка вниз, осев внизу живота тяжёлым, пульсирующим жаром. Бёдра едва заметно подались вперёд, и она прижалась ближе, чувствуя, как молния брюк скребёт по грубой ткани её джинс, ловя каждый миллиметр контакта, который можно было украсть.       Он оторвался на миг, и Уильямс успела шумно выдохнуть, ухмыльнуться с тем нервным азартом, что шёл рука об руку с адреналином:       — Хорошее начало, Тёрнер.       Голос вышел ниже, чем обычно, с хрипом, который она услышала и удивилась: когда только успела сорвать?       — Пока только разогрев, — прошептал Алекс в ответ, наклоняясь ниже.       Губы нашли точку под ухом, там, где кожа всегда тоньше, и язык прошелся прямо по ней, осторожно, будто пробуя ноту перед тем, как взять её в полную силу. Элли ощутила, как тот же жар, уплотнившийся внизу, словно дёрнулся в ответ, отозвавшись пульсом между бёдер. Кольца на лифе слегка звякнули, когда он коротким уверенным движением нащупал застёжку одной из цепочек белья у ворота майки и расстёгнул — не рванул, а именно расстёгнул, аккуратно, по-джентльменски, почти нелепо галантно на фоне того, что творилось у них с дыханием.       От этой аккуратности растаять можно, типичные британцы…       Мысль утонула, потому что он поцеловал её в шею, влажно, размеренно, с короткой паузой перед каждым новым касанием. Язык вновь провёл по тонкой коже под цепочкой — неторопливо, точно, с тем же педантичным вниманием к деталям, с каким хороший звукарь вычищает шорох на конце фразы. Уильямс повело: где-то очень глубоко дрогнуло сердце, не хватило кислорода. Она зацепилась за его распахнутую рубашку, стянула ткань с плеч, ладонями скользнула к лопаткам, ощущая под пальцами тугие мышцы и как от каждого их напряжения ровно туда же, вниз, уходит ещё одна короткая электрическая вспышка. Комната почти не звучала — только приглушённый шум кондиционера и мягкий скрип стены, когда Алекс сильнее прижал её к гладкому гипсу. Воздух был плотным — пах пряным табаком с ореховой горчинкой, его кожей и их бурбоном, пах чем-то дорогим и тёплым, и от этого казалось, что стены двинулись ближе. Сердце колотилось высоко, но настоящая, самая упрямая музыка звучала ниже — где тепло становилось тяжёлым и влажным, где каждая секунда ожидания тянулась как толстая струна, которую хочется сорвать одним резким аккордом.       Он вернулся к её губам и, не отрываясь, скользнул ладонью по позвоночнику вниз, на поясницу, прижал Элли крепче — ровно настолько, чтобы унять её дрожь и в ту же секунду сделать её сильнее. Уильямс тихо выдохнула ему в рот и потянула за шею, углубляя поцелуй, с явным, уже не прячущимся желанием. Мир снова сузился до четырёх ощущений: его язык, прохладные пальцы на спине, горячий комок, тянущий низ живота, и пульс, который не хотел совпадать ни с какими приличиями.       — Чёрт… — выдохнула Элли, успевая только коротко усмехнуться сквозь сбившееся дыхание. — Ты, кажется, не любишь медленных вступлений.       — Они для тех, кто боится не дотянуть до припева, — хрипло бросил Алекс прямо ей в губы и, словно доказывая слова, оторвал от стены.       Он поднял её так резко, что ноги сами чуть приподнялись от пола, колени врезались в его бёдра, а спина хлестнула по воздуху, прежде чем встретила мягкость постели. Уильямс чуть всхлипнула от неожиданности, от скорости, с которой номер вдруг стал казаться меньше, а Тёрнер — больше, тяжелее и ближе. Просторная комната с кирпичной стеной, приглушённым светом и свежим, почти резким запахом дорогого парфюма вдруг исчезла с периферии: остались только чёрное постельное бельё, смявшееся под её лопатками, и горячее тело сверху, прижавшее её к матрасу.       — Господи, — выдохнула она, на секунду уткнувшись лбом ему в подбородок, цепляясь пальцами за его руки. — Ты всегда так быстро?       — Только когда уверен, что не ошибся дверью, — отозвался он, и в его голосе было слишком много иронии для того, кто уже вёл коленом её бедро в сторону.       Дыхание Элли сорвалось, губы сами снова потянулись к его губам, жадно, будто надо было забрать у него воздух, иначе он заберёт весь её. Она вцепилась в его плечи, сдавливая пальцами кожу, почти смеясь сквозь поцелуй — но смех дрожал, как сердце в груди, сбиваясь на короткие вдохи, когда он сильнее вжимал её вниз.       Майка пошла вверх легко — она сама выгнулась, помогая, и ткань через секунду оказалась на полу. Холодный воздух встретил кожу, но её тут же догнало горячее дыхание: он накрыл губами ключицу, задержался, оставил влажный след, прошёлся языком по линии, где тонкая кожа натянута на кости, и Уильямс невольно выгнулась сильнее. Алекс двигался ниже, будто исследуя территорию, на которой раньше не был: обвёл губами впадину под шеей, укусил чуть грубее, затем смягчив это языком; ладонями прижимал её рёбра, гладя большим пальцем, и Элли чувствовала, как они то поднимаются, то опадают вместе с каждым новым вдохом. Она почти задыхалась от волнения, но всё равно нашла силы пошутить:       — Знаешь… я думала, британцы больше по чаю.       — Только не в три ночи, — отозвался он, даже не поднимая головы, и зубами поддел тонкую цепочку, спускаясь к ремням, в которые её нарядила Мейв.       Она едва не рассмеялась, но выдох сорвался, когда прохладные пальцы начали расстёгивать застёжки. Осторожность, с которой он это делал, никак не вязалась с тем, как он только что швырнул её на кровать. Уильямс прикусила губу, мысленно отметив, что джентльменство, похоже, у него в крови — даже в моменты, когда он жаден до невозможности.       — Ну? — бросила она, голос сорвался, но она придала ему дерзости. — Застрял?       Он поднял взгляд снизу вверх, цепляясь глазами за её губы, и спокойно, почти слишком спокойно сказал:       — Думаю, как лучше это снять.       — Отлично, — выдохнула она, запрокидывая голову. — Весь день об этом мечтала.       Пальцы Алекса щёлкнули по последней пряжке, и лиф с цепями сполз, оставив её грудь в тёплом полумраке. Он откинул вещь в сторону и опустился снова — но теперь губами к ней, медленно и горячо обводя каждый изгиб голой кожи. Элли не сдержалась — тихий, короткий стон сорвался сам, как отражение того, как он провёл языком по соску. От влажного, горячего дыхания по коже разошлись мурашки — от ключиц к животу, к внутренним поверхностям рук — и где-то между лопатками у неё стало сладко ломить. Вторая его рука тем временем уверенно пошла к пуговице джинсов, нащупала металл, щёлкнула — и привычная плотность ткани сдалась.       «Это сон», — успела подумать она, пока пальцы, прохладные после улицы, скользили под пояс, цепляясь за косточки таза, а губы опускались ниже, туда, где кожа тоньше, чем мысль.       Он целовал её живот неторопливо, как будто раскладывал по тактам темп, — сухая плоскость под рёбрами вздрагивала от каждого касания. Иногда он прижимал губы плотнее, оставляя влажный след, иногда просто касался, едва-едва. И каждый раз, когда поднимал на неё глаза, снизу вверх, без улыбки, с спокойным вниманием человека, у которого есть время, — Уильямс словно чем-то коротко обжигало изнутри, чем-то глубоким, тем, что стягивает низ живота до невозможности, заставляя чуть двинуться навстречу. Она поймала себя на том, что дышит ртом — не потому что не хватает воздуха, а потому что иначе не получается дышать в одном ритме с Алексом.       Джинсы с бельём он стянул одним уверенным движением — сначала с бёдер, потом с голеней, не застревая и не ломая темп; кеды спасли от возни — шнурки, как всегда, были «для вида», и ткань слетела почти сама. На секунду ей показалось, что воздух в номере стал прохладнее — не от кондиционера, а от того, как кожа вдруг оказалась совсем открытой, — и тут же его ладонь закрыла эту пустоту, легла на бедро, чуть-чуть сжала, словно приземляя её обратно в тело.       Тёрнер пошёл обратно наверх — губами и языком, медленно, как будто собирал по дороге её реакцию, чтобы потом, в нужный момент, сложить её целиком: рёбра дёрнулись под кончиком языка; лопатки потеряли опору в простыне, когда он снова вернулся к груди; едва слышный стон сорвался, когда он ухватил второй сосок губами — не больно, а ровно настолько, чтобы позвоночник прогнулся сам. Элли ответила телом: провела ладонями по его спине, скребнула ногтями плечи — не царапая, а помечая — и услышала низкий выдох у себя у шеи, почти вибрацией. Он поднялся выше, нашёл её рот снова, и поцелуй получился уже совсем другим — глубже и тяжелее, с тем ванильно-карамельным послевкусием, сладким, пряным, едва горчащим.       Пальцы на её бедре сдвинулись к самой мягкой коже, к теплу, которое уже отдавало пульсом. Он не полез сразу туда, где просилось сильнее всего, — сначала провёл по внутренней стороне бедра, выше и выше, и Уильямс дёрнулась навстречу сама, нетерпеливо, хотя его сдержанность ей даже в чём-то нравилась — не было привычной игры «кто сверху», только честное «надо — сейчас». Она притянула его ближе за шею, смяла губами его губы и наконец почувствовала, как один палец скользнул по складкам: сначала поверх, едва касаясь, потом чётче, прямее — так, что её колени непроизвольно ушли в стороны, а спина выгнулась дугой, будто кто-то подложил под поясницу невидимую подушку.       Дышать стало тяжело, и не из-за недостатка воздуха, а из-за плотности ощущений: его ладонь скользит внизу, другая упирается в матрас у её головы, чтобы не придавить её совсем; его горячая кожа прикасается к её; оставшаяся на шее цепочка ещё царапает ключицу, и это, к чёрту, тоже приятно. Элли подтягивала его, направляла — большим и указательным пальцем в волосы у затылка, ладонью по линии спины ниже, — то ускоряя, то задерживая, чтобы он не терял её ритм. И он не терял: дотронулся до клитора — раз, второй, третий — и обвел его кончиком пальца, как басовую линию, к которой подхватывается всё остальное, так, что Уильямс всхлипнула, уже гораздо меньше сдерживаясь. В этот момент Алекс снова поднялся к её губам, словно «подпитать» её кислородом, и, целуя, чуть сильнее прижал пальцы — так, что внутри у неё стало ещё теснее, а снаружи всё вдруг расширилось: комната, воздух, ночь за окном.       Она провела ладонью по его груди, поймала резь мышц торса, скользнула вниз — к ремню — и нащупала пряжку. Металл под пальцами был холодным. «Справлюсь», — подумала она и сама удивилась тому, с какой яростью это прозвучало в голове на фоне всего этого шума. Ремень поддался. Элли дёрнула на себя, слыша, как Алекс коротко, почти неслышно выругался ей в губы — не от злости, от того же нетерпения, что уже топило её. Тёрнер в ответ провёл по ней ещё раз — точно туда, где ей было нужнее всего; большой палец задержался там, где пульс бился навстречу, а другие два медленно и осторожно толкнулись внутрь, будто спрашивая не словами, а самим движением: «Так?». Уильямс не ответила «да» — она сама двинулась вперёд, тихо постанывая ему в губы, — и это «да» получилось честнее любых слов.       Алекс убрал руку, раздвинул её бёдра шире — резче, чем раньше, и в этом движении было только «хочу сейчас», без вежливых отступлений, но всё равно сдержанно, точно — и вошёл, сначала медленно, ровно до того места, где воздух у неё в груди перехватило, а всё внутри стянулось в тугой, горячий узел. Уильямс выгнулась навстречу, сорвавшись на громкий, рваный стон, столько там было тепла и скольжения, будто тело само знало, что делать, и отозвалось без промедления, — а потом он прибавил, наращивая темп, неровно, с короткими мощными толчками, как будто срываясь с удерживаемой всю ночь педали, и вся постель вдруг зазвучала этим ритмом: дыхание, простыни, её горло, его низкое «чёрт» в ключице.       — Так… — он склонился к самому уху, не сбиваясь, горячее дыхание легло ей под мочку. — Тебе нравится так?       От его голоса в такой близости у неё задрожали колени: звук прошёл по позвоночнику, свёл живот до сладкой судороги, и она кивнула — коротко и резко, прикусив губу, чтобы не сорваться громче. Пальцы сами нашли его шею, скользнули в волосы, ногти царапнули там, где под кожей бился пульс, — он толкнулся глубже, и волна прокатилась по ней снова.       — Ты очень красивая, Элли, — прошептал он уже прямо в ухо. — Мне нравится, как ты стонешь.       Она рассмеялась на вдохе почти рвано, беззащитно, и всё равно выдох сорвался всхлипом, когда он поймал тот самый угол и удержал его, как будто точно знал, где её граница и как её сдвинуть.       «Господи, как же давно никто не тратил на меня время», — мелькнуло почти злым удовлетворением у неё внутри. Обычно мужчины спешили, сокращали путь, а он будто читал партитуру по коже, умел растягивать вступление ровно настолько, чтобы сейчас каждый толчок отдавался внизу живота пульсом и теплом, растущим слоями.       — Быстрее, — выдохнула она уже без иронии, подтягиваясь бёдрами, задавая темп.       — Скажи, если… — он не договорил, потому что она перехватила его губы, сжала плечи, задав новый ритм поцелуем — влажным, требовательным, — и он послушался, прибавил, корпусом прижимая её к матрасу так, что у неё из груди вышел звук, больше похожий на хрип. Она провела ногтями по шее вниз, по спине, ощутила, как под пальцами играют мышцы, и притянула к себе — чтобы чувствовать ещё ближе, плотнее, грубее. Он отозвался, одной ладонью резко подхватил её бедро, раскрыл шире, нашёл пальцами её мокрое «там», добавил ровно столько, чтобы мир поплыл, — и мир поплыл.       — Смотри на меня, — шепнул он, и она открыла глаза — не сразу, через силу — и по его лицу поняла, что попала туда, куда нужно: он улыбнулся коротко, совсем не сценически, и двинулся ещё глубже.       В ответ она повела ногтями по его плечам, оставляя тонкие горячие дорожки, откинулась затылком в подушку, не удержав тихое «ещё» вперемешку со стонами, и ловила каждый толчок как удар по басовым струнам там, внутри, — рвано, быстро, с тем самым драйвом, когда уже не думаешь о красивых словах: только о том, чтобы не терять темп, не отпускать и держать его ближе, не сдерживая собственных желаний. Элли перехватила его плечи и резко перевернула их: сама — вверх, он — вниз, к изголовью. Пружины тихо вздохнули, она осела, уперевшись ладонями ему в плечи и прижимая к матрасу, поймала его взгляд — такой тёмный, сосредоточенный, будто он держал себя только за эту ниточку, — и повела бёдрами вперёд, проверяя, как ляжет новый темп. Свет из окна ложился на неё полосой, вырезая скулы и веснушки на носу, а на нём — подсвечивал губы, разомкнутые в тяжёлом вдохе.       — Нравится смотреть? — сорвалось полушёпотом, скорее хриплым смехом, чем вопросом.       — Особенно когда командуешь ты, — ответил он низко, и пальцы на её талии крепче обозначили ей ритм — не навязывая, а подстраиваясь.       Она действительно любила держать темп в своих руках: поймала его дыхание, ускорилась ровно настолько, чтобы у него сорвался тихий, глухой выдох, и уже сама задала следующий поворот, глубже и смелее, чувствуя, как всё внутри сжимается от каждого грубого толчка, а по внутренней стороне бедра стекает её горячая влага, от ощущения которой по коже пробегает новая волна дрожи. Его ладони прошли по её ногам, сдвинув их шире; большой палец лёг на бок, будто фиксируя, а другая рука скользнула вверх, по рёбрам, коснулась груди — не мягко, а так, как просило сейчас тело: коротко сжала, отпустила, вернулась, и у неё дёрнулся живот.       — Вот так, — выдохнула она, не скрывая того, как ей хорошо, — держи.       Он держал: то крепче подталкивая её на себя, то отпуская, давая ей ускоряться самой. Уильямс наклонилась, нашла губами его шею — солоноватую от тепла — провела там языком, резко укусила и услышала этот низкий, редкий для мужчин звук — честный, почти стон — от которого у неё сладко закружилась голова. Она поднялась выше, к линии челюсти, к уху, улыбнулась совсем близко:       — Скажи, если слишком быстро.       — Скажу, если слишком медленно, — отозвался он, и в голосе было уже мало сдержанности.       Она выпрямилась, снова уперлась в его грудь, чувствуя, как волосы прилипают к шее, как ладони скользят по влажной коже — не мешая, а раззадоривая. Элли прибавила ещё, поймав с третьей попытки идеальный ритм, где каждое движение отзывалось не отдельной искрой, а сплошной, нарастающей волной, прошибающей низ живота каждый раз, когда она опускалась, заставляя почти выть от нетерпения. Алекс провёл ладонью от её ключиц вниз — неторопливо, будто отмечая каждую линию, — задержался, чуть смял кожу, а потом снова ухватил талию, потянув вниз резче и грубее, и у неё дрогнули плечи, потому что плотность стала такой, что внутри всё мелко защекотало, собралось тугим комочком и потянуло между ног, к точке, где уже нельзя было ни замедлить, ни отвернуть.       — Смотри на меня, — тихо попросил он вновь.       Она взглянула — и это оказалось решающим: как будто именно в его взгляде, в этой почти серьёзной сосредоточенности достроилась последняя недостающая нота. Тело ускорилось само — короче дыхание, громче стоны, что больше походили на всхлипы, шире амплитуда, уже совсем без слов. Уильямс мелко задрожала, сильнее сжала его плечи, впилась ногтями, поймав этот пик, — и, наконец, провалилась в освобождающую волну, где всё сжалось и разошлось жаром по каждому участку тела, где мир на секунду потерял края, а звук стал белым шумом, пригодным только для того, чтобы уместить то, что никак не помещалось в дыхание.       Элли рухнула на его грудь, всё ещё двигаясь по инерции, улавливая хвосты дрожи, и почувствовала, как он отзывается — руки крепче, темп короче, дыхание ломается у самого уха. Интонация его выдоха будто стала ниже — он держался почти упрямо, как будто хотел подарить ей лишнюю секунду, но сорвался всё равно, напрягся под ней единым, тяжёлым рывком, и эта тяжесть стала для неё лучшим подтверждением: да, она и вправду «здесь и сейчас».       Пару секунд звучало только общее дыхание — быстрое, горячее, сбивающееся; потом — медленное. Она осталась сидеть, прижавшись лбом к его ключице, чувствуя, как у него в груди стучит — часто, ещё не вернулось к норме. Алекс провёл пальцами по её спине — один раз, второй — и этот простой жест вернул гравитацию, притянул её обратно в тело.       — Вот это… — она хмыкнула, даже не пытаясь подобрать слово, улыбка вышла дрожащей, как и голос.       — Довольно убедительный саундчек, — закончил он в ту же полушутливую полосу, чуть осипший.       Уильямс тихо рассмеялась, перекатилась рядом, чувствуя, как горячо между ног, оставаясь на расстоянии ладони. Чёрная простыня смялась окончательно, окно молчало холодным бликом. В груди постепенно освобождалось место — не от пустоты, от покоя. И где-то на краю этого покоя всё ещё жила та же невыносимо приятная мысль: произошло. И ни капли жалости к тому, что произошло так.       Осознание пришло не сразу — сперва как слабая вспышка на периферии, потом резко, ослепляюще, будто кто-то щёлкнул тумблером в темноте.       Я только что переспала с Алексом Тёрнером.       Не мифическим голосом из колонок, не лицом с обложек и интервью, а самым обычным, живым мужчиной, который сейчас лежал рядом, дышал не в такт, как и она, и молчал. «Вот же пиздец…» — отозвалось внутри не ругательством, а чистой констатацией факта. Сердце кувыркнулось будто от паники, но нет, она сразу поняла, что это от масштаба. И тут же, секундой позже, по ребрам покатилась другая волна — тихая, вязкая печаль на краю эйфории: всё ведь понятно, Элли. Такие ночи редко обещают утро. Он уедет — может, не завтра, но уедет, и даже если останется в Сиэтле до осени, у него всегда найдутся дела, люди, шум вокруг. А одноразовые связи она знает лучше любого учебника: как быстро гаснут, как не требуют лишних слов, как не предлагают ничего, кроме честности и удовольствия в моменте. Обидно не потому, что мало, а потому что было слишком хорошо. Такой секс должен повторяться. Хоть ещё раз. Хоть два.       А что если…       Мысль сама рванулась вперёд, как нарушитель на красный. Он ведь заинтересовался — сначала, ладно, возможно, внешностью и тем, что она не визжит при виде его лица, но потом… потом они спорили про чересчур звонкий верх на последнем треке, он слушал, задавал вопросы, одаривал её теми редкими тёплыми улыбками, от которых в животе пахло электричеством; рассказывал про студию, про то, что останется тут надолго.       Что, если попробовать…       Но Уильямс оборвала себя резко, почти грубо, как перерезают лишний шум на дорожке. Злость взвилась на ровном месте — на саму себя, за то, что допустила даже тень мысли, от которой отнекивалась всю жизнь. Нет, чёрт возьми. Нет! Она не из тех, кто спит ради прохода в двери, даже если эти двери ведут в студию мечты. Это то, о чём она говорила близким, то, за что себя уважает. Она сюда пришла не с просьбой и не с планом. Никаких «если я ему понравлюсь — он даст шанс». Принципы не работают в рассрочку.       И всё же — что, если не просить? Если вообще ничего не делать? Если это он захочет услышать её работы. Если сам. Тогда это ведь другое, правда? Тогда это не «спать за возможность», это «спать, потому что захотелось», а возможность — побочный эффект, не цель. «А не самообман ли это?» — спросила она себя трезвее, чем должна была уметь в четыре часа утра, после концерта, секса и бурбона. Ответ не пришёл. Мысли метались из угла в угол, как луч света по залу — то оправдывая, то прижимая к стене.       — Оставишь свой номер? — голос Алекса разрезал тишину, как нож, вырывая её из размышлений.       Щёлк. Что-то сместилось, попало в фокус. Вся её внутренняя арифметика вдруг стала простой, как басовая партия: он спрашивает, потому что ему интересно. Не из вежливости и не по привычке, а потому что хочет повторения, разговора, ещё часа, ещё раза, ещё той странной смеси спокойствия и искры, которую они успели собрать за вечер. Мысли о том, что он, возможно, спрашивал это и раньше — у кого-то, где-то — отступили, как бывает, когда в миксе наконец убираешь лишний резонанс: слышно главное.       Элли села почти одним движением и встала с кровати — голые ступни коснулись прохладного пола. Она уже знала, что делает. Подобрала с ковра майку, джинсы, кожанку — собрала себя обратно так быстро, будто боялась передумать. Он приподнялся на локте, наблюдая — внимательнее, чем просто «с интересом».       — Сбегаешь? — спросил без укора, с той самой иронией, которой он, скорее всего, маскировал половину уязвимости.       — Проверяю систему безопасности, — отозвалась она легко, натягивая джинсы. — У вас тут слишком хороший номер, можно привыкнуть. А мне привычки вредят.       Она застегнула пуговицу, сунула пальцы в волосы, нашла резинку, собрала короткие пряди на затылке, чувствуя, как к вискам понемногу возвращается кровь. Главная мысль была не о хитрости, а о контроле: сколько бы ни брал на себя его магнит, финальное «да» должно принадлежать ей — даже если «да» уже случилось этим вечером.       — То есть номер — нет? — полувопрос, полууточнение; он не улыбался, но глаза блеснули.       Уильямс знала психологию мужского желания слишком хорошо: как только убираешь лёгкую доступность и оставляешь после вкуса не обиду, не игру «догоняй», а именно нехватку, в голове у «охотника» щёлкает древний переключатель. Не потому что мужчины глупы, а потому что устроены так: ценность растёт от дефицита, азарт — от препятствия, а интерес — от того, что у другого есть собственные границы и своя орбита. Если дать ему всё и сразу, он поблагодарит и уйдёт; если же закрыть дверь с мягкой уверенностью — он вспомнит, где эта дверь, и захочет проверить, откроется ли та снова. Тёрнер может быть аристократически вежливым джентельменом и в студийных наушниках, и на сцене, и в постели, но внутри у него всё тот же хищный «инстинкт» — не к покорённой территории, а к живому сопротивлению. И это не про манипуляцию, а про баланс: она не бросает наживку, не обещает — она просто не обесценивает себя скоростью. Он уже зацепился, а значит, попытается довести трек до конца. Если это было лишь капризом — растворится. Если нет — сам найдёт частоту и зайдёт на повтор.       — Номер — позже, — она подняла взгляд. — Если захочешь — найдёшь. С этим у тебя, кажется, проблем нет.       Он медленно кивнул — не как победитель, а как человек, который принял правила новой игры, не отрывая глаз, наблюдая за каждым её движением. Она накинула кожанку, сунула цепочку в карман, провела ладонью по простыне — странная, почти суеверная привычка запоминать тактильную память места — и отошла к двери. Пауза оказалась короче вздоха.       — Спокойной ночи, Элли, — произнёс он негромко.       — Скорее — доброй, Алекс, — она улыбнулась, коротко, живо, подмигнула, чтобы не превращать момент в сцену, и взялась за ручку. — Ещё увидимся.       Дверь закрылась мягко, без щелчка, как будто номер тоже согласился с её решением. В коридоре пахло свежим деревом и утренними газетами, которых ещё не было. Элли прислонилась лопатками к холодной стене на полсекунды — ровно настолько, чтобы вернуть дыхание, — и пошла к лифту. В груди стоял необычный, правильный шум: почти без паники и самоукора. Она не попросила. Она не продалась. Она выбрала и ушла. А дальше — пусть музыка сделает свою работу.