Make Me Wanna Liv̶e

      Телефон прижат к плечу, пальцы едва не выскальзывают из-под тяжёлого корпуса комбика, который Тайлер так и не забрал из магазина, и теперь Уильямс тащила его сама, параллельно пытаясь удержать гитарный чехол, который уже в десятый раз сползает куда-то под локоть. Голос в трубке шёл ровный и деловой, а она пыхтела, но всё равно старалась звучать так, будто сидит в студии, а не таскает железо по улицам.       — Да, я проверила последние драфты, — произнесла она, прижимая щёку к телефону сильнее, ногой одновременно подталкивая стеклянную дверь с колокольчиком. — Бас в припеве уходит в кашу, я его подчистила. Нет, вокал не трогала, просто добавила чуть реверба. Если хотите суше — могу перегнать к вечеру.       На том конце что-то бормотали, просили «погромче куплет» и «чуть меньше эффекта на гитарах». Элли закатила глаза и, стиснув зубы, перехватила комбик повыше, но ответила терпеливо:       — Смотрите, у вас в треке гитара заваливается вправо, — продолжила она, чуть задыхаясь. — Я выровняла панораму и добавила компрессии, но там сам дубль пляшет. Если перезапишете — будет идеально, а пока я вытянула как могла. Нет, я понимаю сроки. К утру точно будет готово.       Она услышала облегчённое «спасибо» и почти одновременно ударилась бедром о железный столб.       — Всё, договорились, — подытожила Уильямс, кривясь от боли, но всё ещё стараясь звучать профессионально. — Я скину вам мастер до завтра. Если что — пишите.       Она сбросила звонок, вытерла пот со лба и, задыхаясь, подтянула на плече лямку гитарного чехла. Солнце жгло так, будто май решил сыграть в июль: воздух дрожал, асфальт отдавал теплом в кеды, футболка под толстой рубашкой прилипала к спине. И всё это именно в тот день, когда она снова проспала и выскочила из дома, даже не подумав, что плотная клетчатая фланель поверх хлопка — идея хуже, чем включить микрофон на запись с выключенной батарейкой.       — Гениально, Уильямс, — пробормотала она себе под нос, вновь перехватывая комбик поудобнее.       Лямка гитарного чехла снова сползла, и она почти яростно рванула её выше.       Контрасты последних дней били по голове хуже солнца. В пятницу она сходила на концерт, в субботу и воскресенье утонула в уюте вместе с Сарой, и на фоне этого совершенно забыла, что дела никуда не исчезли. Наоборот: свалились кучей. Работа, сведение треков на дому для заказчиков — дедлайны накапали так, что календарь выглядел как поле боя. Домашка по универу висела мёртвым грузом: эссе по истории, которое она даже не открывала. Соседка снизу трижды написала в чат дома, что «от вашей гитары у меня люстра вибрирует», а Сара вчера специально оставила нетронутую гору кружек в раковине, чтобы доказать, «чей это бардак». К этому прилагался полный холодильник «ничего» и напоминание, что пылесос до сих пор стоит разобранный, потому что «потом соберу».       Сегодняшнее утро началось в классическом стиле: будильник трижды звонил, но Элли открыла глаза только в тот момент, когда поняла — если не вскочить сейчас, то заказ с комбиком останется в магазине до закрытия. Душ за три минуты, волосы насквозь мокрые — так и не досушила, завтрак — мимо, кофе — даже не заварен. На кухне Сара, в шортах и с её вечной пижамной серьёзностью, лишь подняла глаза от кружки:       — Ты опять несёшься?       — Я всегда несусь, — отмахнулась Элли, уже запихивая в рюкзак ноутбук, наушники и какие-то распечатки. — Я как курьер во время апокалипсиса.       — Курьер, который завтра не сдаст эссе, — спокойно ответила Сара.       — Это уже будущая я, пусть сама и разбирается, — буркнула Уильямс и вылетела за дверь.       С друзьями за выходные она даже не списывалась. Те давно привыкли: если Уильямс исчезает — значит, либо сидит в звуке, либо разгребает хаос. Никто не обижался. Но теперь, шагая по городу с тяжеленным комбиком в руках, под солнцем, которое будто специально проверяло её на прочность, Уильямс подумала, что вся её жизнь в целом напоминает этот момент: она постоянно тащит слишком много, пытаясь выглядеть так, будто всё под контролем, хотя в реальности только и делает, что подтягивает сползающий чехол и договаривается с кем-то по телефону, одновременно спотыкаясь о собственные шнурки.       Метро оказалось единственным разумным вариантом: вызвать машину не получилось — приложение показывало «сильный трафик» и «ожидание 17 минут», а ждать, когда солнце уже печёт в макушку и рубашка с футболкой липнут так, будто это теперь один слой ткани, — было физически невозможно. Элли нырнула в подземку, влетела на эскалатор, стиснув зубы, чтобы тяжесть комбика не вывернула плечо, втиснулась в вагон между чьим-то рюкзаком и локтем, запахом чужого дезодоранта, пота и вчерашнего табака, и всю дорогу мысленно ругалась на всех: на Тайлера: «Почему, чёрт возьми, он не мог забрать комбик сам, как договаривались?!»; на себя: «Почему не посмотрела прогноз и надела фланель в жару, гений?»; на город, который сегодня, кажется, сговорился против всех, кому надо куда-то успеть. Гитарный чехол сползал с плеча с упрямством живого существа, комбик резал пальцы через ручку, воздух стоял тяжёлый, в туннеле гудело, и каждый толчок вагона отдавался в пояснице и висках. У дверей кто-то громко спорил о цене за доставку суши, где-то дальше смеялись, и на секунду ей захотелось выть.       Над землёй жарило не лучше. Она выскочила из метро почти бегом, перешла на рысь у вуза, пересекла двор, обогнула толпу первокурсников, которые, кажется, решили сегодня сфотографировать каждый кирпич на фасаде, и ворвалась в здание с тем самым видом, когда уже нет сил на вежливость. Актовый зал встретил пустотой и запахом занавеса; она с глухим стуком поставила комбик у стены, ловко, почти в одном движении, прислонила туда же гитару, проверила — держится, не свалится, — и со скоростью пули понеслась на пару.       Уильямс выскочила в коридор, готовая влететь в аудиторию, и только тогда заметила, что у окна, почти как всегда, уже осели её — целым пёстрым табуном: Тайлер, раскинувшись на подоконнике с видом человека, который никому ничего не должен, Мейв, нервно крутящая кольцо на пальце и периодически подмигивающая отражению в стекле, Сэм и Нико, спорящие шёпотом о чём-то настолько важном, что они готовы были смерить друг друга взглядами напополам, и Дина с Кэт — обе с кофе и одинаково сосредоточенные, потому что у них, видимо, окно: на живописи в это время было бы тихо, а не вот это всё. Пара ещё даже не начиналась: дверь в аудиторию закрыта, свет внутри выключен, а на второй табличке мелом чьей-то игривой рукой выведено «ждём наше солнце — Рида».       И тут раздражение взлетело на новый уровень — почти чистое, без примесей. Она неслась сюда, как камикадзе с гитарой, а Маркус, мать его, Рид — «наше солнце», гений с круглого стола, татуированный бог компрессии и пофигизма у пульта — ещё даже не явился.       — Прекрасно, — почти прорычала Элли, ни к кому не обращаясь, но достаточно громко, чтобы её услышали. — Я только что провела военную операцию по «принеси-перевези» через весь сраный Сиэтл, а у товарища Рида по расписанию, видимо, только восход.       Головы повернулись к ней почти синхронно. Тайлер криво улыбнулся, театрально прижав руку к сердцу:       — О, наша героиня. С комбиком и без такси.       — Я тебя убью, — отдышавшись, спокойно сказала Уильямс. — Медленно. Очень медленно.       — Я же тебе писал, — поднял ладони Тайлер. — У меня приём у стоматолога, Армагеддон и…       — …и отсутствие позвоночника, — подсказала Мейв, улыбаясь так, будто это и правда была шутка века. — Эл, ты злишься или ты злишься?       — Я неслась и тащила железо через метро в майскую жару, — отчеканила Элли, чувствуя, как пот стекает по лопаткам. — Выбирай сама.       — У тебя рубашка прилипла к майке, — констатировал Нико так, будто делал рентген, — и волосы, как будто ты дралась с ветром.       Сэм, которому явно хотелось сгладить углы, дёрнул его за рукав:       — Нико, закройся. Элли, ты куда пропала в пятницу? Мы чуть с ума не сошли.       И вот это «в пятницу» ударило сильнее жары. Группа, как по команде, подтянулась ближе. Дина наклонилась вперёд, Кэт подтолкнула ей локоть, Тайлер слез с подоконника, Мейв перестала крутить кольцо.       — Серьёзно, — продолжил Сэм, и голос у него стал мягче. — Мы тебя потеряли у бара.       — Ты сказала «я на минуту» и исчезла, — подхватила Дина. — Мы обыскали нижний зал, гримёрки, даже туалеты для персонала.       — А потом включился режим миссии «Спасение рядовой Уильямс», — усмехнулась Кэт. — Тайлер пошёл выяснять у охраны, и его чуть не вынесли, Мейв пыталась подкупить бармена коктейлем, чтобы тот посмотрел камеры, но он не согласился.       — Это была не взятка, — возмутилась Мейв, — это была поощрительная благодарность.       — И когда уже реально испугались, позвонили Саре, — добавила Дина. — Она сказала, что ты дома, и мы выдохнули. Но, блин, Эл, ты бы хоть отписалась «я жива».       Элли стояла и чувствовала, как внутри скользит то самое чувство, которое она ненавидела больше всего в такие моменты — когда надо одновременно быть благодарной за эту заботу и спрятать от них целый пласт своей реальности. Я была… Она даже мысленно не закончила фразу. Не здесь. И не там, где им можно рассказать.       — Я… — начала она, вытягивая слова, пытаясь выиграть секунду, — сорян. Телефон сел, потом толпа, потом встретила… знакомых, — она чуть моргнула, подбирая слово, как ноту, — и меня унесло. Действительно унесло.       — Что за знакомые? — флегматично поинтересовался Тайлер, но в глазах читалось «не верю».       — Старые, — ответила Уильямс, удерживая взгляд. — Из тех, которых лучше не вспоминать утром.       Ну да, Элли, конечно, ты-то совсем не вспоминала…       Полуправда всегда звучала убедительнее. В конце концов, половина города — её «старые знакомые» по клубам, студиям и вечеринкам, где людей помнишь по запаху табака и манере смеяться, а не по именам.       — Мы, кстати, в какой-то момент застряли на пожарной лестнице, — хмыкнула Кэт, видимо, решив переключить внимание. — Дина умудрилась запереть дверь, я чуть не сломала каблук, а Тайлер…       — Тайлер героически спас ситуацию, — перебил её Тайлер. — Вытащил застрявший каблук и собственноручно — ладно, с помощью охранника — открыл дверь.       — Он просто позвал охранника, — уточнила Мейв. — Но да, героически.       Уильямс усмехнулась, и напряжение в плечах немного отпустило. Эти подробности — всегда спасение: их маленькие комедии ошибок расклеивают липкую вину, заменяя её чем-то живым.       — Всё равно извините, — сказала она уже нормальным голосом. — Я правда должна была написать.       — Должна, — кивнула Дина, но улыбнулась. — Но мы тебя знаем. У тебя есть суперспособность растворяться.       — Да, но, пожалуйста, растворяйся хотя бы с геометкой, — добавил Нико. — Чтобы мы знали, в каком направлении паниковать.       — Учту, — вздохнула Элли, спиной чувствуя, как пот впитывается в футболку. — А теперь кто-нибудь скажет, где Рид? Потому что я уже готова вести его лекцию без него.       — Говорят, застрял на встрече с одним из кураторов конкурса, — отозвалась Кэт. — Пять минут, десять, сорок — знаешь, как это бывает.       — Наше солнце задерживается на горизонте, — философски протянул Тайлер, глядя на Уильямс, и тут же отступил на два шага, когда она прищурилась. — Ладно-ладно, молчу.       — Кстати, — Мейв наклонилась ближе, понижая голос, и по глазам было видно: вопрос из тех, что не отпускают. — Ты правда в субботу пропала с радара? Даже в группу ничего не кидала. У тебя обычно хотя бы кофе на фоне заваленного стола.       — Я была занята настоящей жизнью, — пожала плечами Элли. — Представляешь, она ещё существует. С сестрой. Пыль, блины, тряпка, ливень.       Коридор начинал шуметь — подтягивались другие группы, где-то открылась дверь, кто-то пронёсся с рулоном ватмана, кто-то с кофром виолончели. Элли наконец почувствовала, как тело остывает, дыхание выравнивается, мысли возвращаются в тот режим, где можно управлять звуком хоть чуть-чуть.       Рид явится — начнём. Не явится — всё равно начнём. Я сегодня уже тащила больше, чем положено.       — О, — Сэм вскинул подбородок. — Кажется, наше солнце действительно взошло.       В конце коридора показалась знакомая фигура — быстро шагающий силуэт с ноутбуком под мышкой и папкой с распечатками, за ним кто-то тащил штативы. И в этот момент Уильямс поймала себя на странном: раздражение ещё шевелится, но поверх него — тихая готовность слушать. В любом состоянии, в любой жаре, после любой ночи. Потому что иначе — зачем всё это железо она тащила сегодня по городу?       В аудиторию Рид вошёл без церемоний — кивок дежурному у двери, папка на стол, пиджак на спинку стула, бутылка воды — не в сторону, а в центр, будто она тоже часть лекции, — и зал как-то сам собой подтянулся, сдул приборные смешки и перестал шелестеть тетрадями. Элли вместе с Тайлером и Мейв заняли место на третьем ряду у прохода; за их спинами устроились Сэм и Нико, каждый уже с привычной ролью — Сэм «миротворец», Нико «всё-вижу-всё-знаю». Дины с Кэт не было — у художников с дизайнерами своё расписание и свои мастерские — и от этого вокруг стало как будто чуть более «профильно», плотнее, без вежливых посторонних вопросов про то, чем чёрный кабель отличается от такого же, но немного другого.       — По плану у вас сегодня должен был быть достаточно вялый модуль, — начал Маркус без вступительных реверансов, поворачиваясь спиной к доске и на лету чертя маркером заголовок. — Но раз конкурс уже дышит в затылок, и половина из вас давно подрабатывает на площадках и в студиях, давайте переставим акценты. То, что обычно у меня идёт на третьем курсе в «управлении проектами», мы вынесем сейчас.       На доске легло: «Кризис в музыкальной индустрии: тактика, коммуникация, страховка». Ни двоеточий, ни подзаголовков, на абзац — три слова, как три щеколды.       — Звучит занудно, знаю, — уголок его губ дернулся, в зале прозвенел лёгкий смешок. — Но на практике это самая полезная часть. Все вы умеете крутить ручки и ставить микрофоны, спорить о ревербах и панораме, — он легко кивнул в сторону ряда с гитаристами, — но профессионал определяется в момент, когда что-то идёт не по плану. Итак, никаких тетрадей, — он обвёл взглядом первых, — телефоны мордой вниз. Сегодня работаем ртом и головой.       Студенты послушно перевернули экраны. Элли усмехнулась тому, как неоднозначно отзывается внутри это «мордой вниз» — не только про телефоны.       — Случай номер один, — Рид сел на край стола, будто на низкий барьер, и, закатав рукава черной водолазки, сцепил ладони. — Свет вырубился на сороковой секунде второго трека, зал забит, зритель шумит, артист в мониторе орёт «что происходит», менеджер уже звонит, и именно сейчас все смотрят на вас, потому что вы — звук. Что делаем?       — Генератор, — отозвался Тайлер слишком быстро, чтобы не получить удар от Уильямс под столом. — Подцепиться от площадочного.       — Если он есть, — мягко отразил Маркус. — А если нет?       Сэм приподнялся:       — Сразу даём площадке короткую паузу голосом ведущего, закрываем сцену, вытаскиваем акустику — то есть, если можно, временно играем без электричества, и так выигрываем время.       — Уже теплее, — Рид кивнул. — Принцип первый: не молчать и не суетиться. Коммуникация для зрителя и для сцены — разные. Менеджеру вы говорите «две минуты на проверку», артисту — «дышим, работаем, я с тобой», зал — «пауза по техническим причинам, оставайтесь на местах». И в этот же момент у вас в голове должен включиться таймер: через две минуты принимаем решение «идём с тем, что есть» или «честно останавливаемся». Профессионализм — это уметь поставить красную черту вовремя.       — А если «красную» запрещает лейбл? — с прищуром спросил Нико.       — Тогда вы заранее прописываете с площадкой порог риска и чей голос решающий, — спокойно ответил Рид, и в этом «заранее» прозвенел его опыт. — В контракте, а не «на глаз».       Элли слушала и ловила себя на том, что делает заметки не ручкой, а привычкой: «порог», «таймер», «разные каналы речи». Он говорил почти без терминов, но каждое слово ложилось на конкретный механизм, на понятный рычаг. Это нравилось её мозгу, уставшему от лирики и обожавшему «как именно».       — Случай номер два, — продолжил Маркус, — запись: вам утром завезли сессию от артиста, а там частота 44,1 кГц, а у продакшена всё по 48; дедлайн был «вчера», лейбл на проводе, продюсер в панике. Что делаем?       — Не паникуем, — сухо вставила Элли, не поднимая руки; Рид всё равно был повёрнут в её сторону, и это вдруг оказалось естественнее, чем тянуться. — Просим отдельные группы дорожек: ударные, вокал и так далее, проверяем склейки по явным «ударам/пикам» в аудио, чтобы ничего не «уплыло», аккуратно переделываем проблемные дорожки — не «в лоб» одной кнопкой, а по группам, держим референс под рукой для сравнения и сохраняем наименование дорожек, чтобы потом всё совпало. И сразу пишем продюсеру, что «идеально» будет завтра, «отлично» — к вечеру, «хорошо» — через два часа, и пусть он выбирает.       Рид посмотрел чуть дольше, чем было нужно, и коротко кивнул:       — Вот это и есть баланс качества и времени. За «идеально» иногда платят репутацией, за «хорошо» — нервами, тут важно не врать ни себе, ни клиенту, — он задержал взгляд на ней ещё на секунду. — Молодец, Уильямс.       Слева на первом ряду уже давно сияла Дженис — вылизанная до глади, в юбке на грани дресс-кода. Каждый вопрос Рида для неё был, кажется, приглашением в частный кабинет. Рука взлетала, ноготь рисовал в воздухе галочку, и начиналось её фирменное: «Как вы говорили на прошлой неделе, Маркус…» При каждом «Маркус» она слегка наклоняла голову, как кошка.       — Смотри, — тихо сказал Тайлер, ткнув локтем Уильямс. — Ещё секунда — и она предложит решать кризисы «кофе после пары».       — Оставь кофе в покое, — прошептала Элли, не удержав улыбки, — он-то не виноват.       — Поехали дальше, — Рид легко подхватил новый блок и поставил на стол маленькую стойку с микрофоном, как будто сцена способна родиться из одной железки. — Случай номер три: PR-кризис. Утечка трека до релиза, вчерашняя «не та» сторис, неверная цитата в интервью — всё то, что случается не в софте, а в головах и в телефонах. Ваша зона как звукорежиссёра — не разруливать прессу. Ваша зона ответственности — не допустить того, чтобы звук стал частью утечки: закрыть доступы, сохранить версии, выключить «горячие» каналы, заархивировать проект; и одновременно — не стать частью скандала. Запоминаем правило: вас не должно быть в кадре, ваша задача — чтобы всё звучало, а не чтобы о вас писали.       Он сделал паузу, обвёл глазами зал и на вдохе добавил:       — И ещё. Бывают проверки на площадках — собаки, металлоискатели, «случайные» вопросы службы безопасности. Вас это касается напрямую: порядок доступа, бейдж на виду, никакой «помогу другу зайти через чёрный ход». Вы команда, а не клуб по интересам.       Слова, казалось, прошли по телу Элли холодком — не потому, что она не знала очевидного, а от того, как легко это было произнесено, почти небрежно, словно он сто раз видел, к чему приводит «помогу другу». В памяти вспыхнул давний, ничем не примечательный кадр: концерт закончился, в полутьме у пульта стояла фигура, которую она приняла за знакомую. Маркус, похоже, ловил такие тени обычно профессионально — и, кажется, учил ловить остальных.       — А этикет? — поднял руку Сэм. — Когда артист выходит из бюджета, срывает сроки или приходит «не в кондиции» — где проходит та самая красная черта?       — Там же, где у вас прописана обязанность обеспечения безопасности и «заботы» — чёткая ответственность за людей на площадке, — без пафоса ответил Рид. — Если речь о безопасности, никакой «гений» не оправдывает риски: выводим человека, документируем, передаём наверх по цепочке. И да, иногда у «лейбла» и у «морали» разные интересы, — он усмехнулся почти невесело, — но здесь вы сами выбираете, с чем хотите жить дальше.       Элли не удержалась от короткого взгляда на Тайлера, потому что внутри это «с чем хотите жить дальше» откликнулось слишком близко к её собственному «принципам не торговать». Она опустила глаза, как будто разглядывала кеды, и позволила мысли пройти сквозь неё.       — Практика, — сказал Маркус уже другим тоном — весёлым, как будто бросил вызов. — Сейчас разбиваемся на четвёрки, у каждого кейса — «сломанное» место. Ваша задача — за три минуты найти узкое горлышко, за пять — восстановить минимально жизнеспособную конфигурацию, за десять — вернуть звук «в люди». Критерии: безопасность, ясность, отсутствие паники.       Словно подыгрывая этому вызову, ассистент опустил на край сцены две DI-коробки для подключения инструментов, разложил толстые кабели, собранные в пучки, и поставил маленький микшер. На втором мониторе уже мигал проект с нарочно сбитыми настройками — частоты перепутаны, дорожки перемешаны, нумерация не совпадает. В воздухе повис запах дела — тот самый, от которого пальцы сами тянутся к кабелю.       — Группа «проход слева»: Уильямс, Корд, Самуэльс, Динчо, — перечислил Маркус, даже не заглядывая в ведомость. — У вокалиста «отвалились» мониторы и перегружен общий выход микса, который идёт на систему; звук в зал должен оставаться чистым, даже если артисту в мониторе пока неудобно, но ваш артист — паникёр. Таймер пошёл.       — Паникёр — это ты, — шепнул Тайлер Сэму, — я — артист.       — Ты — артист только в том смысле, что падаешь красиво, — отрубил Нико и уже тянулся к проводам.       Они поднялись, но Рид удержал взглядом аудиторию ещё на секунду, словно хотел добавить одну строку.       — И последнее, — сказал он. — Не путайте геройство и профессионализм. Герой спасает мир «как-нибудь». Профессионал делает так, чтобы никому не пришлось быть героем.       Он сказал это просто, без напора, но Элли почувствовала, как фраза попала в нужную полку. Сейчас и правда стоит отключить мозг, занявшись делом, хоть ненадолго.       Пока они стягивали кабели на край мини-сцены, Дженис успела оказаться в эпицентре внимания — «Маркус, можно я покажу, как мы делали на мастер-классе?» — и он вежливо, почти ласково перенаправил её к другой группе, не обидев, не поощрив — так, как умеют люди, привыкшие разминировать не только приборы, но и амбиции. Тайлер — с видом мученика — уже хватал микрофонную стойку, Нико ругался на криво обжатый штекер для аппаратуры, Сэм невозмутимо проверял питание. Элли поставила ладонь на микшер, втянула воздух и почувствовала, как возвращается та самая уверенность, которая вырастает не из пафоса, а из практики: вот входы и выходы, вот сигнал и вот шум; вот человек паникует — значит, ему нужен голос в ухо «я с тобой», вот мастер красный — значит, сейчас снимаем перегруз на общем выходе, даём залу чистый основной звук, — а изящество в мониторах доделаем, когда система вернётся в стабильное состояние.       — Уильямс, расставишь приоритеты? — негромко спросил Маркус, оказавшись рядом так естественно, что она не заметила, когда он подошёл.       — Безопасность — первыми, — так же негромко ответила она, — потом ясность фронта, потом комфорт артиста. Общение — по двум каналам: зал и исполнитель. И «таймер» — на решение «живём с этим» или «останавливаемся».       — Пойдёт, — короткий кивок; он поставил на край её ряда рулон чёрного гафера — «на, пригодится» — и отошёл, оставив при этом ощущение, что увидел её целиком и решил ничего не комментировать.       — Если он ещё раз на тебя так посмотрит, — буркнул Тайлер, — я приревную до смерти.       — Ревнуй к гафу, — фыркнула Элли, отрывая кусок ленты зубами. — Он мне нужнее.       За их спинами аудитория гудела уже другим гулом — рабочим, с нормальными паузами и короткими командами: «Питание есть? Проверь вход два. Тише на октаву…». Рид ходил меж рядов не инспектором, а кем-то вроде опытного партнёра по смене: где-то останавливался на полсекунды, где-то просто смотрел сверху вниз, и всем почему-то становилось спокойнее.       Когда через пять минут их «паникёр» — роль Тайлера, отданная с артистизмом, — перестал орать, потому что в ухо прилетел ровный, понятный звук с лёгкой «подушкой» реверба, а мастер перестал светиться красным, Элли поймала в зеркале монитора своё лицо — вспотевшее, с прилипшими волосами, с этой упрямой складкой у губ — и впервые за всё утро ощутила не просто усталость, а удовлетворение: работает.       — Вот так и выглядит «плохо, но честно», — прокомментировал Маркус, когда они вернулись на места; он не хвалил и не топтал, просто называл вещи так, как есть. — И это гораздо лучше, чем «идеально, но никогда».       Дженис подняла руку снова:       — Маркус, а можно потом… Я хотела бы отдельно обсудить, у нас с бэндами был похожий случай…       — Напиши ассистенту, — мягко ответил он, — сделаем общий разбор для всех, кому актуально.       Взгляд его по инерции вернулся к ряду Элли, задержался на долю секунды — как будто отметил что-то про себя — и ушёл дальше. Тайлер толкнул её коленом: «Видела?» Уильямс не ответила — не потому что не видела, а потому что внутри, поверх тянущейся усталости и жаркого воздуха, уже нарастала другая, полезная тишина: та, в которой слова, сказанные Ридом, складывались во что-то вроде собственной инструкции — не только для сцены.       — На следующей паре, — сказал Маркус, собрав маркеры и щёлкнув крышкой, — сделаем «анти-кризис»: как не доводить до него в принципе. А пока — у вас десять минут. Вода, воздух, мозги — в исходник.       Зал распался на группы, но никто не загалдел, как прежде, — шум стоял деловой, с короткими смешками и точными репликами. Элли потянулась за бутылкой, и Тайлер, наконец-то вспомнив, что у него на совести комбик, изобразил покаянный поклон:       — После пары иду забирать железо сам.       — После пары ты идёшь в ад, — сказала она, но без злости. Мир, как ни странно, уже начинал звучать терпимо.       А в дальнем ряду Дженис снова накинулась на Маркуса с вопросом, подаваясь слишком близко к личной зоне. Рид, не моргнув глазом, сместился на шаг, сохранил дистанцию и перевёл разговор в режим «для всех» — и это тоже было про «кризис и страховку», только человеческую. Элли сжала в пальцах край гафера и улыбнулась самой себе: иногда самое полезное на паре — это не то, что пишут на доске, а то, как человек проходит через коридор, входит в аудиторию и удерживает мир в рабочем состоянии, пока у всех остальные планы.       Она посмотрела на часы — до конца было ещё полно времени — и поймала знакомый импульс: хочу научиться делать так же. Не «быть как он», нет — делать так, чтобы никому не пришлось быть героем. И это, наверное, впервые за утро прозвучало в ней громче, чем всё остальное.       Вторая пара началась без смены темпа — просто Рид, как дирижёр, перевёл палочку с «пожаротушения» на «профилактику» и, не поднимая голоса, перешёл к тому, из чего, по-хорошему, и должно состоять ремесло.       «Анти-кризис», — сказал он, и на доске появились короткие, почти бытовые слова: планирование, резерв, чёткие роли, обратная связь. Он говорил не про теорию, а про порядок действий: если у вас есть план площадки — на бумаге, а не в голове, — вы уже на шаг впереди. Если у каждого участника команды есть понятная зона ответственности и понимание, к кому бежать, когда что-то ломается, вы экономите минуты. Если перед саундчеком проходит короткий «safety-брифинг» человеческим языком — где огнетушитель, где эвакуация, где границы зоны сцены, — половина дурацких проблем не случится вовсе. Если у вас есть резерв по питанию, запасной кабель, второй канал связи и привычка подписывать всё читабельно, вы не ищете тот самый чёрный провод в чёрном ящике в чёрной темноте.       Он улыбнулся краем губ:       — Самая скучная вещь в нашей работе — чек-листы. Самая полезная — тоже чек-листы.       Зал легонько хмыкнул. Элли — нет. Её мозг, уставший от романтики, с истинным удовольствием складывал камушки по полкам: предварительная разметка сцены — экономит десять минут; разделение саундчека и линчека — экономит нервы; одна короткая фраза артисту в ухо — экономит концерт.       Она ловила то, как он строит мысль, и одновременно — чужие взгляды. Дженис пару раз оборачивалась, и там был не вопрос и не интерес, а чистая, холодная антипатия, как у кошки, которую прогнали с подоконника: «Ты мне мешаешь». Уильямс ответно даже не дёрнулась — просто перевела взгляд обратно на доску, потому что пустые войны — не её любимый жанр, а ещё потому, что сил на них сегодня точно нет.       — Теперь к главному, — Рид щёлкнул маркером, и на доске вместо слов появились даты. — Раз уж мы здесь все, кто так или иначе завязан на звуке и сцене, напомню: регистрация на конкурс открыта до конца мая.       Он выговорил это спокойно, но на «до конца мая» поднял глаза и задержался на третьем ряду. Слишком коротко для демонстрации, слишком долго для случайности. Элли поймала его взгляд и тут же отрезала внутренний комментарий: «Вижу, поняла, отстаньте».       — Формат в этом году расширили, — продолжил он. — Будут не только «классические» задания на сведение и лайв-сетап, но и лаборатории с кураторами — людьми с площадок, из тур-продакшенов и студий: фронт-инженеры, продюсеры, тур-менеджеры. Запланированы выездные сессии в несколько студий, живые кейсы на малых сценах, где вы будете рулить реальную группу, и блок «этика и безопасность» — его часто забывают, а зря. Конкурс идёт всё лето — июнь, июль, август — финал в сентябре. Лучшие получают стажировки, часть — офферы на ассистентские позиции, пару человек… — он сделал паузу. — Пару человек кураторы заберут в свои проекты. И нет, это не «волшебный лифт»: это много работы на виду. Но если вы хотите работать в индустрии — это хорошая площадка, чтобы вас увидели за делом, а не в соцсетях.       Он ещё что-то добавлял про календарь, про дедлайны, про «портфолио лучше приносить живьём, а не ссылкой без доступа», и зал слушал — а Элли вдруг почувствовала, как внутри распаковывается усталость с характерным хрустом. Майская жара не отпустила за стенами — она сидела в ребрах, как песок; позвоночник помнил утро; мышцы — лестницы и эти дурацкие кабели; впереди маячила репетиция — и не та, которая делается на драйве, а та, где нужно добивать детали, выравнивать темп, а после неё — ещё и пары до вечера, и голова будет шуметь, и организм попросит поесть, а ты забудешь, потому что дедлайн, и снова кофе вместо еды, и снова бежать. Она поймала себя на том, что перестала слышать слова и просто смотрела на его губы, как на метроном: движутся, значит, время идёт, значит, когда-нибудь это закончится.       Закончилась пара почти без звонка. Рид щёлкнул крышкой ноутбука, аудитория зашуршала, люди поднялись, сдвинулись рядами к выходу, и коридор наполнился тем рабочим гулом, который всегда приятнее обычного шума. Уильямс поднялась последней из своих, дожидаясь, пока Тайлер с Сэмом обсудят, у кого завтра будут репетировать, Мейв — где кофе, и уже собиралась встроиться в поток к дверям, когда кто-то мягко, но очень точно поймал её за локоть.       — Записалась? — коротко, почти буднично, без приветствия. Рид стоял рядом неожиданно близко — не вторгаясь, но выключая в ней привычный шум.       — Ещё думаю, — ответила Элли так же коротко. Голос прозвучал ниже, чем хотелось, — усталость не спрячешь, да и не надо.       — Не тяни, — он кивнул, как кивают на репетиции перед началом песни. — Край — тридцать первое. Если решишь — сигнализируй заранее, чтобы я видел тебя в списке, — и отпустил локоть так же аккуратно, как взял: без следа.       Она даже не успела выдохнуть, как Маркус уже отошёл, а рядом возникла Мейв с сонными, но озорными глазами:       — О-о, официальное касание Рида. Поздравляю, ты теперь свята.       — Скорее помечена, — хмыкнул Тайлер, поднырнув между ними. — У него взгляд был как у человека, который примеряет тебя на титры: «В ролях — Уильямс».       — В ролях — вечно таскающая железо, — поправила Элли, двинув плечом, чтобы снять остаточное ощущение его пальцев; не неприятное, просто слишком «целевое». — Расслабьтесь. Он рекламировал конкурс.       — Рекламировал всем, — заметил Сэм, — но смотрел на тебя.       — Это потому что я отвечала по делу, — отрезала она и толкнула входную дверь плечом, выпуская их в коридорный сквозняк. — Пошли. Мне срочно нужны вода и место, где никто не скажет «зарегистрируйся прямо сейчас».       — Поздно, — Нико махнул подбородком на объявление, где витиеватым шрифтом кричало «финальный набор — до конца мая». — Этот текст кричит громче, чем Тайлер на саундчеке.       — Ничто не кричит громче Тайлера на саундчеке, — буркнула Элли, но всё же устало улыбнулась. Тело ныло, мысли гудели, впереди был длинный день, но внутри — в том месте, где обычно звенит тревога, — стояло ровное «я вывезу». И, быть может, действительно стоило не тянуть. Но думать она будет позже — после воды, репетиции, после того, как перестанет ощущать на коже его грубые пальцы и на себе — чужой прицел.       Актовый зал встретил их тем самым усталым полумраком, в котором пыль в лучах кажется праздничным конфетти, хотя на деле — знакомый рабочий взвес: пахнет тяжёлым бархатом занавеса, лаком пола и вчерашним воздухом. Дверь хлопнула за спинами, шаги сами повернули к сцене — короткая лестница, два скрипа досок, — и дальше всё пошло по накатанной, как передознакомый ритуал: Уильямс ставит на край помоста тот самый злосчастный комбик, что тащила через полгорода, Нико тянется к басу и, не глядя, проверяет, жив ли кабель, Тайлер уже на месте — поправляет микрофонную стойку, лукавая полуухмылка в комплекте, Сэм уже у пульта, включает питание, проверяет провода, поднимает фейдеры до нулей и кидает Элли короткий взгляд: «Слышишь зал?»       — Репетируем мою, — объявляет Тайлер, перекидывая гитару на плечо, и, как всегда, делает это так, будто свет на секунду стал ярче. — Куплет — с перебором, припев — в стену. Мейв, сорян, гитару возьмёшь на куплет.       — Сначала ты, потом жизнь, — со страдальческим стоном ответила Мейв, беря у Элли гитару, что та принесла, так, словно это скрипка Шопена, а не инструмент, на котором она играет лучше половины их знакомых. — Я солистка, если что. Напоминаю.       — Солистка, — невозмутимо кивнул Тайлер, закрепляя мониторы. — Но у меня две руки, а партия — три. Ты — третья.       — Ты — третья, — передразнила Мейв, вставляя ремень и пробуя струны так, словно кусает их. — Две руки у тебя делятся, когда в зал заходят твои поклонницы.       — Я — человек публичный, — невозмутимо сообщил Тайлер, настраивая гитару, делая вид, что не слышит.       Сэм параллельно, не вмешиваясь в их пикировки, уже «собирал» пространство: вывел метроном на наушник Тайлера — тот кивком отблагодарил. Элли поставила ноутбук рядом с пультом, открыла сессию для репетиции, повесила стикер «реп — сегодня», да, для себя, посмотрела, как оживает интерфейс: дорожки, метки, любимый порядок. Проверила панораму гитар — Тайлера чуть вправо, Мейв — влево, чтобы не дрались; подложила в проект «скелет» барабанов — только пульс и тарелка, на уровне шёпота, чтобы держало форму, пока живого барабанщика нет.       — Вопрос из зала, — Нико подал голос от края сцены, глядя на них обоих. — Нам ударник нужен не «когда-нибудь», а до того, как у нас случится первый нормальный лайв.       — Полгода нужен, — пробурчала Мейв, пробуя аккорды. — Нам либо приводят парней, которые ставят бочку куда попало, либо тех, у кого характер громче малого барабана.       — Вот поэтому я вас и спасаю, — отозвалась Элли, не отвлекаясь от ноутбука. — Подмешаю вам сегодня аккуратную барабанную партию, чтобы не развалились, а живого человека всё равно искать.       — Спасительница, — Нико сделал полупоклон. — Что бы мы без тебя делали?       — Плакали бы и пели акапеллой, — невозмутимо ответила Уильямс и кивнула в сторону Тайлера: — А ты без меня просто улыбался бы в зал, и все бы думали, что так и задумано.       — Между прочим, так часто и задумано, — парировал он, и в этот момент в дальних дверях показались три девчонки — шумная, уверенная троица; одна машет Тайлеру обеими руками, другая что-то шепчет ей в ухо и смеётся, третья делает фото на телефон, будто это редкий зверь в естественной среде. Тайлер тут же прибавил улыбке пару ватт, провёл рукой по волосам с обыденной ловкостью человека, который знает, как он выглядит из зала, и отвесил им микроприветствие рифом.       — Фан-клуб имени его чёлки, — вполголоса проговорила Элли, закатывая глаза, оставаясь у пульта рядом с Сэмом. — Ты видел, как у него уголок рта работает? Это же отдельная партия.       — Главное, чтобы он ртом не перебил метроном, — ровно ответил Сэм, не отрываясь от шкал. — Ладно, давай пройдёмся по порядку: у Тайлера — чуть тише, у Мейв — оставляем как есть, Нико — подниму после припева. Тебе удобно так?       — Удобно, — кивнула Уильямс, и внутри у неё на секунду расправилось всё, что сегодня с утра было скомкано: низко и спокойно — когда работа склеивает день, как тот самый гофер, который ей сунул Рид, жизнь на пару минут перестаёт дёргаться. — Сейчас задам темп, к концу куплета подмешаю «бочку» и «тарелку», но тихо, чтобы ощущение живого звука не ушло.       — Понял, — Сэм так же коротко кивнул; на пульте всё встало на свои места, стрелки не скачут, цифры ведут себя прилично. — Тайлер, брынькни.       Тайлер вывел чистый аккорд, попробовал его ещё раз, уже с характерным «нажимом», Мейв к нему подцепилась, как к верёвке, — уверенно и в тон, Нико нащупал низ — короткими, экономными нотами, чтобы не разливалось. Девчонки у двери снова помахали — Тайлер бросил им подмигивание, как монету в фонтан, и Элли сдержанно хмыкнула.       — Ну да, — прошептала она Сэму, — у кого-то метроном внутри строится из внимательных взглядов.       — Лишь бы не рассыпался от них, — ответил тот. — Готова?       — Готова, — сказала Элли, и пальцы сами нашли то, что надо: у Сэма под рукой уровни, у неё — ноутбук и привычные ползунки, где каждая дорожка — как отдельный человек, которому нужно дать ровно столько пространства, сколько он в состоянии понести. — Пошли по форме: вступление — коротко, куплет — сдержанно, припев — пошире, не торопимся, играем вместе.       — Мы всегда играем вместе, — сообщает Тайлер и, не оглядываясь, кивает девчонкам у двери второй раз.       — Конечно, — вздыхает Мейв так, чтобы он всё-таки услышал. — Особенно твоё внимание с залом.       — У него давно открыта магистратура по флирту, — прокомментировала Уильямс Сэму, поправляя на экране сетку так, чтобы метроном шёл в уши только своим. — И, знаешь, он неплохо учится.       — Бывает полезно, — философски заключил Сэм. — Главное, чтобы под это была аранжировка.       — А аранжировка под это — мы, — улыбнулась Элли краем губ, потому что в этой дурацкой формуле правда есть. — Всё, поехали. На четыре. Раз…

One more dead in the arms of a superpower

Еще один мертвец в объятиях сверхдержавы,

Gold to be made, no the world ain′t gonna hear about it

Золото добыто, но мир об этом не услышит.

Trust is bought by a smile on a pretty face

Доверие покупается улыбкой на красивом лице,

Nothin' for a name, dead pride, and shame to waste

Ничего, кроме имени, мертвой гордости и позора.

      Тайлер произнёс первые строки и тут же пустил гитару. Элли в этот момент уже работала руками без запроса у головы: чуть прибрала верх, чтобы не резало, сдвинула фейдер гитары на долю вниз, а сама на автомате отодвинула один наушник — левое ухо осталось «на проводе» с пультом, правое ловило зал, где звук ещё сырой, живой и без фильтров.       Не думай о нём.       Мысль пришла сама, как плохая привычка. И тут же — раздражённое: «Да чтоб тебя, Уильямс». Она переключала внимание буквально пальцами: подкручивала звук так, чтобы у Мейв гитара зазвучала более полно, перестала звенеть. Слушала, как ритм барабанов, который она добавила для подстраховки, держит песню на хребте припева, не перетягивая внимание. И на секунду отвлеклась, потому что Мейв играла удивительно хорошо: без выпендрёжа, чётко и собранно, в унисон с Тайлером — и им для этого даже не нужно было бороться друг с другом.

Let the western waters guide me blind

Пусть западные воды ведут меня слепого,

Give me something real something to make right

Дай мне что-то настоящее, что-то, что можно исправить.

Crippling the minds, they hide behind the millions of us

Калеча умы, они прячутся за миллионами нас,

Drunken on the steps are high, this fall their bones will open

Пьяные на ступенях так высоко, этой осенью их кости раскроются.

Ohh, We are the sound and silence

О, мы — звук и тишина,

      Песня шла своим ходом, а у неё внутри — тот самый странный баланс, о котором неприлично говорить вслух: снаружи она — звук, набор решений, микродвижений и коротких команд, внутри — тихо, как в студии, когда все вышли покурить.       «Звук и тишина» — неплохо назвали, да. Жизнь ведь действительно похожа на эту дурацкую шкалу громкости: то зашкаливает, то приходится выравнивать, то учишься оставлять запас, чтобы не сорваться.       "Может, всё-таки подать заявку?" — мысль не новая, но сейчас она звучала спокойнее, без фанфар.       Лето длинное, финал в сентябре. Я уже не ребёнок, который балансирует на тонкой льдине. Получится — значит, получится. Нет — по крайней мере, не буду потом себя жрать за то, что даже не попробовала. Или всё-таки не стоит?..       Элли снова отодвинула правый наушник, проверила зал: как падает звук на деревянный пол, как возвращается со стен. Алекс — не думай, не сейчас. Она даже усмехнулась в одну точку: смешно, как мозг пытается вернуться к картинкам той ночи, когда руки заняты простыми, нужными вещами. В припеве барабан можно дать смелее — она поднимает его на толщину ногтя, ровно настолько, чтобы спина почувствовала звук, а зал не понял, что ему помогают; Нико держит низ без жадности, молодец, Мейв играет ровно, Тайлер не спешит — слушает метроном, как умный.       Если и идти на конкурс, то вот за это — за чувство, что ты умеешь удерживать картину. И тут же встречная волна: а вдруг вся эта история про «заметят, возьмут, будут хотеть» — про то, на что я клялась не ставить? Нерв вытянулся, как нитка, — Элли дышала ровно и делала то, что умела, ведь мысли всегда притихают, когда у работы внятный ритм.       Они отыграли быстро, в зале похлопали — те самые девчонки у двери аплодировали искренне и чуть громче остальных. Тайлер, не успев снять гитару, уже пошёл к ним с победной полуулыбкой и тем его «привет, я вас вижу», от которого подобные им обычно тают.       Элли на секунду осталась в своей тишине — пульт, ноутбук, кабель на локте — и как будто проснулась из погружения, когда Нико, всё ещё с басом на ремне, вырвал её из мыслей:       — Пошли пообедаем. У нас ещё три пары, а я уже ем собственный низ.       — Секунду, сохраню сессию, — ответила она, закрывая проект и сохраняя файлы в папки, — и идём.       Сэм встал со стула, потягиваясь, распрямил спину и посмотрел на зал.       — Неплохо. Мейв попала точно, Тай не спешил, барабаны «как надо» — в ушах, а не в колонках.       — Потому что кто-то здесь любит порядок, — говорит Элли, выключая наушники и наконец снимая их на шею. И, уже сматывая провода, вдруг думает простую, негромкую вещь: снаружи — звук, внутри — тишина; пока я сама решаю, когда какой режим включать — всё нормально.       — Погнали, — Нико уже в проходе махнул им рукой, — пока наш герой не утонул в обожании.       — Наш герой умеет плавать, — хмыкнул Сэм.       Главный холл, как всегда в это время, держал на себе весь университет сразу: под стеклянным потолком зависало майское солнце, откуда-то тянуло кофейной горечью и пылью от камня, на широких ступенях расселись студенты с ноутбуками и коробочками ланчей, гул разговоров расползался по плитке ровным «ж-ж-ж», и всё это вместе выглядело как приторможенный поток, в который Элли и её компания ввалились после обеда — сели у колонны с розетками, где всегда можно зарядить телефон с нервами, и распаковались без суеты. Тайлер вытянул ноги и уткнулся в крышку стакана, Мейв устроилась полулёжа на рюкзаке, Сэм раскрыл ноут, Нико методично доедал, как человек, который умеет делать вид, будто временем можно управлять, — а через пару минут подошли Дина с Кэт, обе с одинаковыми тенями под глазами, только у Дины под ногтями ещё сидела краска цвета охры, у Кэт — графит.       — Сессия уже дышит в спину, — простонала Кэт вместо приветствия и тут же зевнула так, будто из неё вынули воздух. — У нас сегодня «композиция» и показ этюдов, я одновременно ненавижу людей, цвет и перспективу.       — А нам ещё три пары, — буркнул Нико и закатил глаза к стеклянному куполу. — Официально прошу перенести мою спину на следующий семестр.       — Ты как? — тихо спросила Дина, глянув на Элли так, как смотрят, когда лучше знать правду.       — Нормально, — она пожала плечами, допивая остатки остывшего кофе и чувствуя, как пустеет бумажный стакан вместе с головой. — Доживу до вечера — поставлю себе галочку «герой дня».       Ещё три пары. Студия. Домашка. Дыши, Уильямс…       Они лениво перебрасывались шутками, когда воздух в холле будто сменил плотность: сначала лёгкий толчок — как сквозняк, которого никто не ждал, — а потом двери у главного входа разъехались, и внутрь зашёл стройный поток чужих. Чёрные костюмы, белые рубашки, блестящие ботинки, уши с гарнитурами; рации в руках, синхронность шагов, которая сразу выдавала, что это не преподаватели и не администрация. За ними — ещё несколько в военной форме, с собаками на коротких поводках; животные шли напряжённо, с прижатым к земле вниманием, не отвлекаясь ни на студентов, ни на шум. Следом — ещё люди, от которых веяло чем-то взрослым, тяжёлым и официальным, как будто кто-то выдернул из фильма про спецоперацию и вставил в университетский коридор.       Гул разговоров будто накрыли ладонью: смех оборвался, слова съехали на полуслове, и в холле стало странно тихо. Несколько студентов встали с мест, кто-то выронил бутылку воды, та с грохотом покатилась по плитке. Первые ряды у входа попятились, а дальше по залу уже чувствовалась нервозность — кто-то шептал: «Что происходит?», кто-то снимал на телефон, но быстро убирал, поймав взгляд одного из «людей в чёрном».       Охранник в недоумении остановил их, переговорил. Громкоговоритель щёлкнул и выдал знакомый, но сейчас непривычно властный голос, уверенно разнёсшийся под стеклянным куполом:       — Внимание, просьба сохранять спокойствие и не паниковать. В кампусе проводится плановая проверка. Следуйте указаниям персонала, не создавайте скоплений в проходах. Повторяю: сохраняйте спокойствие.       — Проверка? — переспросила какая-то девчонка у окна.       — Какая, нахрен, проверка… — пробормотал парень в худи рядом с Элли.       Но спокойнее не стало. В холле шевельнулся страх — не яркий или истеричный, а тот самый, когда ты вдруг понимаешь, что университет, твои пары и привычный шум столовой вдруг оказались маленьким островком внутри чего-то большего, куда тебя запихнули, не спрашивая, хочешь ты этого или нет.       — «Плановая», — выдала Мейв, таращась вперед. — Ну да. У меня дома каждый понедельник так: люди в костюмах, собаки, рации.       — Это «Люди в чёрном», только без очков, — нервно отшутился Сэм. — Экономия на реквизите.       — Пускай уже мигнут этой штукой, — взмолилась Кэт в пустоту, — я хочу забыть про сессию.       Сверху по широким ступеням спустился декан, ещё несколько преподавателей, и среди них Маркус. Шёл спокойно, без героического напора «я всё объясню», говорил коротко и кивал в нужные стороны — по походке было понятно: он в курсе, уже вписан в эту картинку. Они спокойно переговорили и, распределившись на группы, двинулись в разные стороны. Когда процессия поравнялась с их колонной, Рид повернул голову на долю секунды, узнав всех разом, и, не замедляя шага, сказал так, будто это реплика из инструкции, а не что-то, способное встряхнуть здание:       — Проверка перед конкурсом. Не мешайте работать.       Компания переглянулась — недоумение на лицах было почти одинаковым, просто у каждого с разной интонацией.       — Перед каким конкурсом устраивают проверки с собаками? — удивился Нико. — У нас что, «Кто быстрее найдёт улики в общаге»?       — Большие люди — большая паранойя, — пробормотала Элли и в ту же секунду отвела взгляд, потому что мозг, перегруженный «что это вообще», вдруг зацепился за одно движение в толпе, и она застыла: среди шевелящейся чёрно-серой массы выделилась спина — широкие плечи, ровная осанка, светлые волосы, туго стянутые в косу, которая лежала по позвоночнику аккуратной прямой линией. Лицо было отвернуто, и именно из-за этого сердце ударило чаще, как бьётся в момент узнавания — не логикой, а телом.       Да ну… не может быть.       Она закрыла глаза на один миг, как будто могла этим хлопком убрать лишнюю картинку из головы, мотнула головой и, распахнув снова, поймала профиль: спокойный, собранный, чужой. Не та, в которую она врезалась на перекрёстке пару месяцев назад, не те глаза — эти были темнее и холоднее, — не та линия губ. Похожесть держалась на косе и корпусе, и этого хватило, чтобы под рёбрами пробежал тонкий холодок.       Не она. Успокойся. Память любит фокусы.       Холл стоял, как зал, которому перед началом спектакля забыли погасить свет, — все смотрели, никто не понимал масштаба. Кто-то попытался пошутить, кто-то достал телефон, кто-то встал, не зная зачем, и в этом странном равновесии громкоговоритель щёлкнул второй раз, теперь уже мягче, как административная ладонь по плечу:       — Внимание. В связи с проверкой занятия во второй половине дня отменяются. Просьба покинуть общие зоны и следовать указаниям персонала. Благодарим за понимание.       Реакция сорвалась сразу — кто-то искренне: «Да ладно!», кто-то шёпотом: «Серьёзно?», кто-то нервно рассмеялся, как на экзамене, отменённом у двери. Тайлер театрально перекрестился, Мейв сонно улыбнулась, Кэт прошептала «спасибо» в воздух, а Дина закрыла глаза на секунду, будто позволила себе лишний вдох. Уильямс почувствовала, как плечи медленно и приятно расслабляются — не потому что пар не будет, а потому что хаос дня кто-то сверху выключил, как фоновый шум.       Маркус проходил обратно тем же маршрутом, на ходу обсуждая что-то с админом; поймал на себе их взгляды, кивнул ещё раз и ушёл в коридор. Элли проводила его глазами и, не удержавшись, вновь посмотрела туда, где секунду назад была фигура с косой, напомнившая ей о той девушке.       Снимай напряжение, Уильямс. У тебя просто хорошая память на силуэты.       — Обед номер два? — предложил Нико, поднимаясь и собирая мусор в пакет. — Раз вселенная подарила нам «выходной среди дня».       — И воду, — добавила Мейв. — Я хочу пить больше, чем любить.       — Пошли, — кивнула Элли, поднимаясь вслед. Тело было благодарно, голова — чуть легче, но где-то на границе внимания всё ещё шуршало: конкурс, собаки, коса, взгляд. Она потёрла пальцами переносицу, как стирают пометки с поля, и сказала себе ровно: «Остальное — потом».       Майский вечер в Сиэтле оказался тем редким подарком, когда город вдруг переставал быть аквариумом и становился открыткой: без дождя и жары, оставляя только чистый, прохладный воздух, в котором гул машин смешивался с поздним птичьим щебетом и далеким, едва слышным басом залива. Закат тянулся персиковыми полосами над крышами, тонкими лиловыми тенями у горизонта, падая на свод стеклянных фасадов, которые ловили последние блики и возвращали их обратно улице. Асфальт уже не испарял жар, как днём, и от этого дышалось легче. Уильямс попрощалась с ребятами на ступенях, коротко махнув, закинула повыше лямку гитарного чехла и рюкзака, воткнула наушники — так, чтобы один оставался приоткрытым для города — и пошла пешком в своём привычном темпе: не спешить, но и не давать мыслям догнать слишком быстро. Рюкзак подпрыгивал в такт шагам, кожа под ремнём тёплая после дневной гонки, ладони наконец-то сухие — приятно.       Вот он, вечерний Сиэтл — и за это можно терпеть всё остальное…       Мысли складывались без усилия, как кабели, наконец смотанные в ровные рулоны: даже с её вечным балаганом жизнь в целом устраивала. Бывают дни, когда выжимаешь себя, как тряпку, — как сегодня; бывают дни, когда можно улечься поперёк дивана и смеяться над ерундой с Сарой — как в выходные; бывают хуже — и она знала эти «хуже» наизусть, — но город каждый раз что-то возвращал и словно дарил заново, будто она снова стала той восемнадцатилетней девчонкой, приехавшей сюда за мечтой. И это «что-то» не сможет у неё забрать ничего в этом мире. Да и она сама так просто это не отдаст.       Думать о конкурсе у Элли получалось лишь урывками — как о песне, которую давно хочется свести до конца, но руки всё время тянутся по чужим задачам. Записаться — глупо не записаться: сроки, наставники, студии, шанс наконец-то проверить себя не в мечтах, а в лоб, открыть новые возможности. И всё равно где-то внутри упиралась привычка не обещать, в первую очередь самой себе, чтобы потом не оправдываться.       Ну да, с возможностями ты вообще умеешь, Уильямс, — особенно с теми, что в черных простынях и с британским акцентом.       — Стоп, — произнесла она вслух, так, чтобы звук рассёк внутренний шум. — Не сегодня.       Свернуть с этой дорожки было важно — день и без того вымотал. Она вернулась к простым делам: в квартале от дома заглянула в продуктовый — прохлада кондиционера ударила приятной волной, под потолком тихо жужжали лампы, корзинка набралась быстро: молоко, яйца, макароны, томаты, зелень, йогурт, «который Сара всё равно съест ночью», хлеб. На кассе, пока чек печатался, телефон отозвался лёгкой вибрацией — она глянула краем глаза и спрятала обратно: потом. С пакетами на сгибах пальцев шагать стало медленнее, но будто уютнее — появился какой-то бытовой вес, от которого постепенно начало возвращаться спокойствие.       Через несколько домов от их подъезда — любимая пекарня Сары: тёплое стекло витрины, корзины с булками, запах сливочного теста и чего-то шоколадного, что всегда заставляло думать о воскресном детстве, когда приезжал дядя Томми с Марией и они все вместе пекли кексы. Элли толкнула дверь плечом, поздоровалась подбородком с баристой, взяла для Сары её обязательный круассан — «тот, что хрустит, как свежая пластинка» — и попросила чёрный чай, тот самый, что им иногда дарили в маленьких крафтовых пакетах «на домашние ритуалы». Пакет завязали бечёвкой, тепло от выпечки пробивалось сквозь бумагу, и Уильямс отметила с удовлетворением: поможет отмыть все кружки в раковине.       Дорога домой растянулась ещё на несколько длинных переулков — вечер окончательно остыл, свет стал синим, вывески по одной зажигались в витринах, где-то за углом глухо стукнула бас-бочка репетиции, на перекрёстке машина остановилась, пропуская её, и водитель кивнул — мелочь, а день сразу как будто перестал быть против неё. Жить можно, — решила Элли и почти улыбнулась, чувствуя, как рюкзак привычно врезается в плечо, как чай пахнет через бумагу, как шум города, наконец, совпадает с дыханием.       У уже знакомого поворота телефон снова коротко пискнул. Она перехватила пакеты, прижала к боку гитарный чехол, достала его большим пальцем — экран вспыхнул с привычным хаосом уведомлений, и поверх всего — одно, жирное:       «Разборщики жизней» — 241 сообщение.       — Ну вы и черти, — протянула Уильямс, закатывая глаза и листая сразу в самый низ. Пальцы скользнули по бесконечной простыне «видели-не-верим», мемов про собак в кампусе, гифок с «людьми в чёрном», и где-то под этим — ссылка на официальный сайт вуза. Заголовок выглядел так, будто его писали в перчатках:       «Оперативное уведомление. В связи с проведением комплексных профилактических мероприятий на территории кампуса учебный процесс временно приостанавливается. Доступ в учебные корпуса и общественные пространства будет ограничен. Срок возобновления занятий — через 7 календарных дней. Просьба следить за рассылкой и официальными каналами университета».       Да ну нафиг.       Сердце приятно расслабилось. Элли поймала себя на том, что и не ищет подтекстов: сегодняшняя кавалерия постаралась, молодцы, пожали друг другу руки и уехали — а ей от этого досталась неделя не в душном кампусе, а в прохладной квартире, где можно разложить ноут, подключить карту, выровнять треки до идеала и впервые за долгое время посидеть в тишине, которая не давит, а помогает слышать.       Она убрала телефон, передвинула пакеты поудобнее, покосилась на небо — остаток заката висел тонкой полосой, будто город оставил себе закладку на завтра, — и ускорила шаг. Неделя. Много или мало? Достаточно, чтобы доделать чужие песни, разобраться со своими и, быть может, наконец без истерик — просто спокойно — открыть страницу конкурса и нажать «подать заявку». Или хотя бы перестать делать вид, что она об этом не думает.       Дверь подъезда захлопнулась громко, и половину напряжения, накопленного за день, как рукой сняло. Уильямс хмыкнула под нос, перехватила пакеты, подтянула рюкзак повыше и поднялась на их этаж на лифте, который наконец починили. Пока в пальцах ещё теплилась бумага от круассана и аромат чёрного чая, матерясь почти шёпотом, она попыталась нащупать ключ в одном из трёх карманов:       — Да что ж за… Блять, ну не в этом же… Ага, вот ты где, сучара железная…       Щёлк — замок сдался, и дверь открылась. Она вошла, не включая свет: квартира была знакома до каждой царапины на стене, только вот что-то сразу кольнуло — слишком тихо. Ни телевизора, ни музыки, ни даже звона воды на кухне. Тишина, и в ней — тонкое, едва уловимое всхлипывание.       Элли замерла. Рюкзак и ключи шмякнулись в прихожей, пакеты полетели рядом, а сама она, не снимая кед, ринулась в гостиную. Сердце уже колотилось так, будто знало, что что-то не так, раньше головы.       На диване, свернувшись калачиком, с поджатыми к груди ногами, сидела Сара. Лицо уткнуто в колени, плечи тряслись, волосы растрёпаны, макияж размазался — и Уильямс тут же увидела вены на руках сестры, вздутые от напряжения. Это была не тихая грусть; это то, что случается, когда что-то трескается внутри, и слёзы собирают все осколки.       Элли на секунду застыла. Грудь сдавило так, что дышать стало трудно, а по позвоночнику пронеслась мерзкая, холодная дрожь, означающая в таких случаях только одно: "Что-то случилось". Уильямс, не задумываясь, подлетела к сестре, рухнув на колени перед диваном, как будто только так можно было сократить расстояние между «я здесь» и «ты там». Она опустилась как можно ближе и обхватила руками её предплечья, пытаясь заглянуть в лицо.       — Сара… эй, эй, малышка, ты чего? — прошептала она, но голос дрожал сильнее, чем того хотелось. — Что случилось, а?       Миллер всхлипнула громче, но слов не было. Только голова мотнулась, ещё глубже утыкаясь в колени, и это молчание — липкое, тяжелое — ударило в грудь бесчисленным множеством острых осколков, что пытались собрать слёзы.       — Сара, пожалуйста… Ты меня пугаешь, — Уильямс затряслась сама, но крепче ухватила её за руки, тёплые, мокрые от слёз. — Что случилось? Ты же всегда говоришь. Что-то произошло? Скажи мне. Просто скажи, пожалуйста…       Голова поднялась чуть-чуть. Лицо было размыто: кожа красная вокруг глаз, припухшая, как будто внутри до сих пор пекло.       — Я… я не… не сразу… — дыхание ломалось. — Я не знала, как сказать. Я… пыталась не… А он…       Элли намертво вцепилась в её ладони. В собственных глазах всё металось, как у зверя, готового к прыжку.       — Скажи. Что случилось? Кто, Сара? Кто?!       Сара закрыла глаза и почти беззвучно прошептала:       — Джесс… Джесси приставал ко мне.       Секунда — и в голове Уильямс словно включили сирену. Тело напряглось от затылка до кончиков пальцев, кровь стукнула в виски, руки сами сжались в кулаки, а в горле встал холодный ком ненависти, что уже начала душить сознание. Она медленно поднялась на ноги, как будто иначе злость просто не поместится в ней. Всё внутри загорелось почти первобытной яростью.       — Я его, сука, убью, — прохрипела она, чуть шагнув назад. — Разобью ебало в пыль. Как он, блять, посмел, тварь грязная…       Голос резал воздух, и в нём слышалась древняя, железная решимость, которую никто не разглядывал в её повседневности: способность превращать ярость в действие. Сара схватила её за руку, глаза широко раскрылись от ужаса:       — Нет! Эл… — почти взмолилась она. — Пожалуйста, не надо. Я просто… Я хотела, чтобы ты знала. Я больше ничего не хочу.       — ЧТО ты не хочешь?! — Уильямс резко развернулась, глаза горели. — Хочешь, чтобы он и дальше лапал тебя?!       — Хочу, чтобы ты не лезла! — Сара всхлипнула ещё громче. — Ты всегда лезешь! А если с тобой что-то случится? А если хуже?..       Элли стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как её трясёт. Сердце рвалось к горлу, ладони вспотели, в висках гул, в голове только одно: «Как она могла не заметить? Как позволила?»       — Срань… — прошептала она, зажимая лицо руками. — Я должна была видеть. Должна была… я же была рядом.       — Это не твоя вина, — слабо качнула головой Сара.       — Да пошла ты, не моя! — Уильямс сорвалась, снова опускаясь рядом, хватая её за плечи. — Всё, что с тобой происходит, всегда моя вина. Если он хотя бы посмотрит на тебя ещё раз… Я клянусь, я…       Голос сорвался. Она уткнулась лбом в её волосы, и вместе с яростью прорезался страх, сжимающий всё внутри так сильно, что глаза заслезились сами, без разрешения, а воздух в груди превратился в стекло. Страх потерять самое близкое, что у неё есть; страх осознать, что не доглядела, не услышала, не прочитала между строк, не заметила, когда надо было, не остановила. Что была рядом — и всё равно не спасла. Страх, что боль, в которой сейчас тонет Сара, похожа на ту, о которой Элли старалась не вспоминать, на ту, что она когда-то тоже считала случайной, незначительной, «ничего страшного», пока не стало поздно. И от этой мысли передёрнуло сильнее, чем от любого крика: потому что теперь всё повторялось, только не с ней, а с тем, ради кого она бы без раздумий пошла под пули, под поезд, под всё, что угодно. Та же дрожь, тот же холод. Та же беспомощность, только в чужих глазах. Она чувствовала, как под кожей поднимается злость, но за ней, куда глубже, пряталось другое — отчаянное, рвущее изнутри желание вернуть контроль, не дать этому миру дотянуться до Сары так, как когда-то он дотянулся до неё. И Элли стиснула зубы, потому что не могла позволить, чтобы сестра хоть на секунду почувствовала то, через что прошла она.       Сара тихо, почти неслышно просипела:       — Я просто хотела, чтобы ты знала.       Уильямс резко подняла голову. Глаза всё ещё сверкали.       — Нет, ты хочешь, — отрезала Уильямс. Слова катились, как и злые слезы, что так и не удалось сдержать. — Ты хочешь, чтобы тебя больше никто не трогал, поняла?! И я это сделаю. Он у нас на актёрском, да? Пусть молится, что я не приду туда завтра с гитарой как с дубинкой.       Сара всхлипнула, но губы её дрогнули, и где-то в уголках вспыхнула слабая улыбка — смесь страха и какого-то детского облегчения, что заставило Элли поднять глаза.       — С гитарой как с дубинкой — это так… по-нашему, — прошептала она, и в этой фразе было одновременно столько родного тепла и тихого понимания, что Уильямс, сама не замечая, как плечи осели и пальцы перестали дрожать, наконец выдохнула.       Она села рядом, не отпуская рук, и, когда прижимала сестру к себе, держала крепко, как могла удержать в этот момент только она: ладони стали одеялом, тело — щитом. Сара уткнулась в её шею, руки сжались в кулаки, но дрожь постепенно утихала, уходила в стороны, пока Элли не начала ровно дышать, будто передавая этой тряске собственную устойчивость.       — Я скучаю по дому, — прошептала Сара. — По нашему старому дому. Где пахло деревом. Где ты дралась со мной за последний пончик, а не с парнями за мою безопасность.       — Я тоже, — сказала Уильямс тихо. — Я скучаю по папиному радио. И по твоей панике из-за каждой царапины на стене.       — Ты их рисовала нарочно, — сказала Сара, и тут уже в её голосе мелькнул смех — сначала слабый, но такой настоящий; смех, который собирает разбитые вещи и начинает их склеивать.       Элли улыбнулась, но в её глазах ещё пылали угли: мысли бурлили, план вырисовывался уголком губ — кто ему так протёр нос, где достать неприятный ракурс, как устроить сцену, чтобы он понял. Она представляла, как договорится с Тайлером, зайдёт в актовый зал под видом «подвезти сцену», как «по случайности» уронит пюпитр, как найдёт свидетелей, и как в итоге Джесс почувствует, что его дни самодовольной наглости сочтены. Но это оставалось в её уме как горячий металл, который нужно держать в перчатке — нельзя делать слепо, нельзя слепо ломать. Она знала цену паники, цену мести, цену, которую платить потом, — и это делало её злобу точной, как лезвие.       — Я приду к нему, — спокойно, с холодной уверенностью сказала она. — И если он хоть раз… хоть раз дотронется до кого-то ещё — я не буду спрашивать «как», я просто сделаю.       Сара всхлипнула, положив голову на плечо:       — Я не хочу, чтобы ты пострадала из-за меня.       — Я знаю, — Элли провела пальцами по светлым прядям, держа глаза открытыми, как маяки. — Я не дам ему шанса. Но ты должна сказать, если что — сразу. Не прятать, не терпеть, не думать, что сама как-то справишься.       — Я скажу, — шёпотом, как обет, ответила Сара.       Они сидели так ещё минуту, пока дыхание приходило в порядок, пока город за стенами начинал вечерний переполох, и Уильямс думала про план, не давая себе сойти с ума от слепой ярости: сначала — спокойствие, потом — действие, но выверенное, чтобы не навредить тому, кто ей дороже всего. Она знала, что будет спать плохо, и знала, что не позволит этой тени держать их будто заложников.       — Пойдем, — сказала Элли, вставая. — Сначала горячий душ тебе, а потом разберёмся с этим говнюком. Я всё решу, но сначала мы сделаем так, чтобы ты спала спокойно, ясно?       — Я хочу просто спать, — прошептала Сара, и Уильямс наклонилась, поцеловала её в лоб и крепко прижала снова.       — Спать будешь, — твёрдо пообещала Элли. — А потом — порядок. И если хочешь, я приду в актёрский и раздам всем парням по уроку, как обращаться с нормальными людьми.       Сара попыталась улыбнуться, и этого было достаточно, чтобы Элли наконец хоть на минуту отпустила план, села рядом и вместе с сестрой позволила себе просто быть.       Через пару часов они уже лежали на кровати в комнате Сары, как в детстве, когда прятались от грозы под один и тот же плед, — одеяло натянуто до подбородка, ноги переплетены, головы на одной подушке; свет не включали, только прямоугольник уличного фонаря пробивался сквозь шторы и разливался по потолку тёплым пятном, а на столе под этим полумраком лежали распечатки сценариев, карандаш с обгрызенным краем, бальзам для губ и кружка давно остывшего чая, который Уильямс сегодня купила в пекарне. Сара дышала ровно, но время от времени всё ещё срывалась на короткие, нервные вздохи, и Элли, не глядя, ладонью нащупывала её спину и вела там медленные, повторяющиеся дорожки — так, будто уговаривала сердце сестры лечь поудобнее и затихнуть.       — Ты не спишь? — прошептала Миллер.       — Нет. Думаю, как убить человека и не сесть.       Сара тихонько усмехнулась, тёпло тронув виском её плечо.       — Ты бы справилась. Съехала бы на аффект.       — У меня в голове аффект 24/7. Думаешь, прокатит?       — Если судить по твоим похождениям — да.       Обе хмыкнули; Элли подтянула плед выше, прижалась крепче. Тяжесть внутри никуда не делась, но рядом с Сарой всегда становилось тише, как если бы шумный город за окном наконец вспомнил, где тормоз.       — Знаешь, что странно? — прошептала Миллер осторожно, словно боялась спугнуть мысль. — Мне сейчас хочется просто… ничего. Тишины. Тепла. Чтобы папа включил свой старый винил, а на кухне жарились бургеры. И чтобы всё было как тогда. До всего. До… этого всего. До тусовок, до поступления, до… — она замялась на секунду, но фразу не закончила. — Просто — мы, он и дом.       — Хочешь домой? — тихо спросила Уильямс.       Сара кивнула, щекой скользнув по её футболке:       — А ты?       Элли помолчала, глядя в тот самый прямоугольник света на потолке, где отражались шторы и край карниза; кивнула — больше себе, чем ей.       — Хочу. Хочу жрать папины бургеры. Хочу снова кататься на его пикапе с наполовину открытыми окнами. Хочу сидеть на веранде с этим его липким лимонадом. Хочу, чтоб мы сидели как придурки и обсуждали, кого ты опять сыграла в спектакле и в каком из треков, которые я свела, гитара лучше звучит.       Сара хмыкнула и, развернувшись, уткнулась лбом ей в ключицу.       — А может… поедем? Ну прям так. Сейчас неделя без пар. Сюрприз. Не предупреждать его, просто встать на пороге.       — Ты сейчас серьёзно? — резко выдала Уильямс. — Он либо обрадуется, либо подумает, что мы сбежали от закона.       — Это ведь одно и то же, если подумать.       Пауза растянулась — обе смотрели в потолок, слушали, как где-то в доме щёлкают трубы и как на улице редкая машина проезжает по мокроватому асфальту. Потом повернулись одновременно, почти столкнувшись лбами.       — Поехали? — прошептала Сара, и в голосе — осторожная надежда, как шаг на первую ступеньку.       Элли улыбнулась коротко и уверенно:       — Поехали. Утром собираешь вещи. Я беру музыку, ты — печенье. Всё как в старые добрые.       — Только давай не как в прошлый раз, — хихикая, протянула Сара. — Я тебе не мама. Я не собираю твои трусы.       — Ты мне сестра. Это ещё хуже.       Они тихо засмеялись, по-домашнему, так, что под рёбрами начало становиться теплее. За окном фонарь мигнул, шторы едва шевельнулись от сквозняка, в углу мирно тлела гирлянда, которую Сара так и не сняла со съёмок. Они просто лежали — рядом, под одним пледом, каждая слушала дыхание другой — и впервые за долгое время ничего не болело; впереди был Остин, Джоэл, дом, пластинки, бургеры и тишина, которой можно не бояться.