Тень зовущая брата

Pow Ульям : Я не люблю осень.Не потому что она холодная, мокрая, умирающая. Напротив — я считаю её честной. Она не скрывает того, что всё живое гниёт. Листья падают, воздух пахнет сыростью, и даже воск свечей будто быстрее остывает. Просто… осень — это сезон, когда остаёшься один на один с тишиной. А она говорит слишком громко. Мы подъехали к Невермору под дождём.Капли катились по лобовому стеклу, как если бы небо пыталось смыть с мира вину. У отца была любимая фраза: «В жизни нужно быть либо страстным, либо мёртвым». Я всегда выбирал второе. Гомес молчал. Это случается редко, и, наверное, именно тогда он по-настоящему чувствует. Он вывел машину к старым железным воротам. На чёрной табличке облупившимися буквами было выгравировано: Nevermore Academy. Est. 1791.Я хмыкнул. — Иронично, — заметил я. — Школа, которая никогда не заканчивается. — Она может стать твоим домом, Уильям. — Голос отца был мягок. Он всегда говорил так, когда хотел быть услышанным. — Или хотя бы местом, где ты не убьёшь никого до Рождества. Я улыбнулся. Очень тонко. Мысли о Лэнгли и Питере — о двух последних одноклассниках, которые решили проверить, чувствую ли я боль — быстро отступили. Их лица уже смазались в памяти. Осталась только теплая капля крови на рукаве моей рубашки. Я её так и не отстирал. Нас встретила женщина с идеально прямой осанкой и лицом, на котором можно было вырезать алмазы.Лариса Уимс. Директор. Меланхолия с высшим образованием. — Гомес… — начала она, и голос её дрогнул. — Я… сожалею. Мортиша была…— Незаменима, — кивнул отец, сдерживая тень улыбки. — И всё же, — он положил руку мне на плечо, — Уильям — всё, что у меня осталось. Я не отвернулся. Это было бы невежливо. Лариса взглянула на меня.— Я читала твои досье. Все восемь. — Надеюсь, последнее было с цветными иллюстрациями, — ответил я. — Я приму тебя, — вздохнула она. — Но если ты подожжёшь общежитие или кого-нибудь подвергнешь… необратимому воздействию — я лично выкину тебя из окна Северной башни.— Благородно. Это было бы эффектно. Она даже не моргнула. Я её зауважал. Комната была… терпимой.Обшарпанная готика. Шесть кроватей, три из которых уже заняты. Душевая кабина с капающим краном. Общий балкон, с которого видно кладбище. Неплохо. Мне досталась крайняя кровать, рядом с окном. Я сел, снял пиджак, разложил ножи на прикроватной тумбочке. Один из соседей по комнате смотрел с ужасом. Хорошо. Начало положено. Ночь была глухой.Ветер шипел в щели между рамами, как голос кого-то, кого давно забыли. Я не спал — привычка. Спящий разум слаб. Я не люблю слабость. А потом… пришло оно. В глазах вспыхнул холод.Лес. Чёрный, сырой, пропитанный угольной влагой. Дождь стучит по ветвям. Мальчик стоит между деревьев. Ему — десять, не больше. Он в поношенном свитере и грязных штанах. Волосы — тёмно-каштановые, как у отца. Глаза — зелёные, затуманенные. Вороны кружат над ним. Потом падают. Один за другим. Замертво. — …Старший брат…Он смотрит на меня. В голосе — не мольба. Констатация. Как будто он уже знает, что я приду. — Я… не знаю, кто ты, — шепчу я. — Но ты нужен мне. И я… Он протягивает ко мне руку. Всё гаснет. Я проснулся, весь в поту.В комнате кто-то сопел. Капала вода из крана. Ветер стучал ветками в окно. Я чувствовал… тошноту? Нет. Что-то другое. Призрачное… беспокойство. Я встал. Тянуло в лес. И я пошёл. Я чувствовал зов.Не крик и не голос — тягучее притяжение, как будто чьи-то пальцы легли на мою шею и мягко тянут в нужную сторону. Я не спрашивал зачем. Вопросы бесполезны, когда отвечает лес. Серая изморось ложилась на плечи, туман густел к югу от старого склепа. Я знал этот маршрут, знал мхи, деревья, сучья.Но шаг за шагом всё теряло знакомые очертания. Я шёл, не торопясь. Не потому что не мог — потому что не хотел спугнуть.Тишина в этом лесу — хрупкая, как рёбра мёртвой птицы. А я, как всегда, был незваным гостем в чужом доме. Он стоял под деревом.Худой, чёрные волосы в беспорядке, взгляд — как шторм, застывший в янтаре. Он не замечал меня сразу. Он… дрожал. Почти незаметно. Как будто чувствовал приближение чего-то, что сам не мог назвать. Я сделал шаг. Он вздрогнул, обернулся.Наши взгляды встретились. — Кто ты? — спросил он.Голос — удивительно низкий для его возраста, но хрупкий, словно всё, что он говорит, может рассыпаться в прах. — Меня зовут Уильям. Уильям Аддамс. Он моргнул.— Аддамс? — Да.— Это… странно. Я — Луис. Луис Аддамс. Пауза.Ветер прошёл по нам, как шёпот древнего совпадения. — Странное совпадение, — сказал я.— Я никогда не слышал, чтобы у меня был родственник… Он нахмурился. — Я вообще не знал, что кто-то придёт. — Я не знал, что кто-то зовёт. Он кивнул. Просто.И в этот момент я почувствовал: внутри него что-то… великое. И ужасное. Сила — как древний корень, проросший в земле боли. Она шевелилась под его кожей, как будто время само просачивалось сквозь него. — У тебя… сильный дар. — Я сказал это тихо. Честно.Он взглянул на меня и не сказал «спасибо». Он просто смотрел — будто надеялся, что я скажу ещё что-то важное. Что-то нужное. Я не сказал. Я не знал, что. — Можно я… буду называть тебя старшим братом? — спросил он вдруг.Вопрос был задан так спокойно, безжалостно невинно, что в груди у меня что-то сжалось. Слова «старший братец» пронзили меня, как осколок стекла под кожу. Они казались чужими. Сладкими и ядовитыми.Но я не возражал. — Если хочешь, — сказал я.Он улыбнулся. Совсем немного. И этого было достаточно. Позже, когда мы возвращались к академии, он шёл рядом. Не говорил много. Просто… шёл.Я ощущал его присутствие, как ощущают огонь — тепло, которое может обжечь. И всё же я хотел, чтобы он оставался рядом. Почему — не знал. Жалость? Долг? Или что-то большее? — Я хочу… научиться контролировать это, — сказал он, когда мы подошли к железным воротам. — Всё это…Он посмотрел на свои ладони, как будто они не принадлежали ему. — Тогда ты пойдёшь со мной, — сказал я. — В академию Невермор.— Хорошо, — кивнул он. Без страха. Без радости. Просто — как факт. Лариса Уимс ждала нас у главного входа.Как всегда — с идеальной осанкой и холодным светом в глазах. — Кто это, Уильям? —— Новый ученик. Луис Аддамс. — Ещё один Аддамс? — её голос стал тоньше. Она подошла ближе… и коснулась его плеча. И отпрянула.Быстро. — Боже… — Он силён, — сказал я.— Он опасен. — Тем более, ему здесь место. Она посмотрела на меня. Долго. В её взгляде читалось всё: сомнение, страх, воспоминания.— Только если ты будешь за ним лично присматривать. Если хоть один ученик пострадает… — Он не пострадает. — Я посмотрел на Луиса. — И другие — тоже. Наша комната находилась на четвёртом этаже, в западной башне.Серая, каменная, с двумя кроватями, тремя свечами и видом на озеро. Он молча осмотрел её, подошёл к окну, задержался у стекла. — Здесь тихо.— Иногда — слишком, — ответил я. Он разделся без слов, сложил одежду аккуратно.Лёг под одеяло. Закрыл глаза. Через минуту — тишина. Я подумал, что он уснул. Но он заговорил, не открывая глаз: — Спокойной ночи, старший брат. Я люблю тебя. Меня пронзило.Как будто воздух сгустился. Как будто что-то внутри меня попыталось… вспомнить. Я смотрел на него долго. На его тень на стене. На дыхание.Люблю ли я его? Или просто жалею? Или он — просто мальчик, к которому я почему-то не смог пройти мимо? Ответа не было.Был только он. Спящий. Тёплый. И рядом. — Спокойной ночи, Луис, — сказал я тихо. И остался сидеть в темноте. Один. Слишком долго. Я не люблю будильники. Они слишком резкие. Слишком живые. Слишком напористые. К счастью, я давно избавился от этой зависимости. Мой организм — точный хронометр, выверенный дисциплиной, страхом и медитацией в клетке с варанами (длинная история). Я проснулся раньше Луиса. Наблюдал, как он спит, свернувшись в чужом для него мире, в чужой кровати, под чужим пледом, и всё равно — выглядел так, будто ему здесь безопасно. Иногда мне хочется верить, что я действительно способен давать безопасность. А не только защищать с кровью на кулаках. — Доброе утро, Лу, — сказал я негромко, сидя на краю своей кровати и перематывая запястье плотной тканью. Он потянулся, ещё не до конца проснувшись, волосы лохматые, глаза сонные, но взгляд тёплый. — Доброе… братец, — добавил он почти шепотом, будто всё ещё не был уверен, можно ли так говорить. Я промолчал. Не сказал «не называй меня так», но и не ответил взаимностью. Просто выпрямился, поднял воротник чёрной рубашки и кивнул ему: — Сегодня у тебя первый день. Академия Невермор не прощает слабости, но, возможно, научит тебя, как сделать слабость силой. Если, конечно, не съест тебя раньше. Он усмехнулся. Детская улыбка. Я не знаю, как можно быть таким наивным и при этом носить в себе такую… силу. Дар Луиса проявился неожиданно — прямо в столовой, во время обеда. Я почувствовал это первым: резкое давление в воздухе, словно чьё-то желание боли материализовалось, напитанное энергией Луиса, вырвалось наружу, искривив взгляды, испортив еду, сделав дыхание у студентов тяжёлым, животным. Пятеро подошли к нам — глаза стеклянные, лица перекошены неприязнью. Они хотели причинить ему боль. Я знал это. Я чувствовал это. — Луис, закрой глаза и сядь, — сказал я холодно, вставая. — Но— — Сядь. Он повиновался. Я не вынимаю свои перчатки без причины. Но теперь снял их, медленно, торжественно, как палач. Один из парней схватился за Луиса — я перехватил его запястье, провернув руку так, что его плечо хрустнуло, и бросил на пол. Второго встретил прямым ударом в грудную клетку — три рёбра. Третий пошёл в обход — локтем в лицо, нос хрустнул. Остальные двое — связка из кругового удара и захвата, их руки выгнулись под углом, который в теле человека не предусмотрен природой. Всё заняло меньше десяти секунд. — …ого, — выдохнул Луис. — Как ты это сделал? Я стряхнул пыль с пальто. — Дядя Фестер. Он провёл пять лет в тибетском монастыре. — Как монах? Я усмехнулся. — Как их пленник. Директор Уимс вызвала нас в кабинет. Осенний свет за окнами казался слишком спокойным для такой сцены. Лариса вздохнула, разглядывая Луиса, потом — меня. Она дотронулась до его плеча, и тут же убрала руку, будто ошпарилась. Я знал, она почувствовала, что в нём сидит. Она испугалась. Но сдержалась. — Вы оба на неделю отстранены от занятий, — сказала она, голос резкий, как хлыст. — И от тренировок. Вдобавок, начиная с завтра, вы ежедневно будете посещать сеансы с Валери Кинботт. Она лучший психотерапевт в Джерико. После… событий в твоей последней школе, Уильям, суд обязал твоего отца направить тебя на лечение. А теперь это касается вас обоих. — Простите, — вставил Луис, и я заметил, как напрягся его голос. — Но они первые начали. Братик просто… защищал меня. Если хотите наказать его, тогда и меня тоже накажите. Его глаза — полные решимости. Он не просил защиты. Он её разделял. Я не сказал ни слова, только посмотрел на него. Что это было — доверие? Привязанность? Или просто детская благодарность? — Я и накажу, — хмыкнула Уимс. — Вы оба. Свободны. Мы шли по коридору, я чувствовал, что Луис опустил плечи. Он был печален. — Что-то не так, Лу? — Прости… Из-за меня тебя наказали. Я покачал головой. — Я не жалею. Тем более, наказан не я один. А насчёт психотерапевтов — поверь, это не первый, кто пытается «наладить контакт». Через две недели максимум она поймёт, что была не готова. И сдастся. Он засмеялся. — А ты можешь научить меня драться? Так, как ты? Я обернулся к нему. Он был совсем близко. Его глаза светились. — Конечно. Но я предупреждаю — поблажек не будет. Обучение будет тяжёлым. Ты уверен? — Уверен. — Начнём завтра. Как только вернёмся из кабинета Кинботт. Мы отстранены от занятий и тренировок даров… но никто не запрещал нам тренироваться в кунг-фу. Я подмигнул ему. — Чтобы уметь защищать себя. В ту ночь, лёжа в темноте нашей общей комнаты, я долго смотрел в потолок. Мысли мешались. Слова Луиса… остались в воздухе. — Спокойной ночи, старший брат, — прошептал он. — Я люблю тебя. Я не ответил сразу. Это слово. Люблю. Оно… сложное. Горькое. Опасное. Я не знал, чувствую ли я то же. Я хотел защитить его. Я чувствовал привязанность. Тепло? Заботу? Или просто жалость? Или страх, что, если я отвернусь, этот мир разорвёт его на части? Я не знал. — Спокойной ночи, Луис, — прошептал я наконец. — Спи крепко. И повернулся к стене. Утро пахло спиртом, хлоркой и кофе. Так в «Неверморе» обычно и пахнет по понедельникам. Я шёл по узкому коридору с обшарпанными стенами, а рядом — Луис. Его шаги отдавались пустым эхом по мраморным плитам, и он то и дело поглядывал на меня снизу вверх — будто искал у меня на лице ответ на вопрос, который не решался задать вслух. — Уильям… — всё-таки пробормотал он, когда мы подошли к кабинету, на двери которого золотыми буквами значилось: Валери Кинботт, Psy.D. Лицензированный психолог. Приём строго по расписанию. — Хм? — я повернулся к нему, пристально глядя в его чёрные, как обсидиан, глаза. — Если она… ну, начнёт… ковыряться, — он сжал ладошки в кулаки, — можно я просто буду молчать? Я улыбнулся уголком рта: — Если будет совсем плохо — сожмём по пальцу. Твой — левый, мой — правый.— Это типа… тайный код? — Ага. Чтобы не сойти с ума от "мягкой эмпатии и открытых вопросов". Он улыбнулся чуть-чуть. Не надолго. А потом дверь открылась, и нас встретил голос — слишком мягкий, чтобы быть искренним: — Доброе утро. Луис. Уильям. Проходите. Валери Кинботт была в идеально выглаженном сиреневом жакете, в очках в тонкой оправе и с таким выражением лица, будто всю ночь мечтала о том, чтобы мы стали её главными кейсами года. Её кабинет был похож на всё, что я ненавидел: тепло-коричневая палитра, диван из искусственной кожи, подушки с надписями типа «Just Breathe» и «Healing is a journey». На столике — свеча с ароматом ванили и, к моему ужасу, грушевый чай. Пытка началась. — Итак, — начала она, когда мы сели. Луис уставился в пол, я — на неё. — Сегодня я просто хочу познакомиться с вами. Никакого давления. Только беседа. — Конечно, — сказал я спокойно. — Мы тут по приговору. — Я бы назвала это… возможностью. Уильям, расскажи мне, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Я выдержал паузу. — Живым. Уверенным. И чуть раздражённым, если честно. Особенно от того, что защищать младшего брата — теперь повод для наказания. — Хм. А ты часто чувствуешь раздражение, когда… — она не договорила, потому что я уже усмехнулся. — Когда меня ставят в один ряд с теми, кто напал? Да, очень часто. Особенно, если я в этом ряду стою с теми, кому сломал носы. Она на мгновение промолчала. Писала что-то в блокнот. Луис, не поднимая головы, сжал левый палец. Я легко нажал правым. Связь установлена. Братская. Бессловесная. Абсолютная. — А ты, Луис? — мягко спросила она. — Что ты почувствовал, когда Уильям защитил тебя? — Безопасность, — коротко сказал он. — И… гордость. Он сильный. Я сдержал улыбку. — И страх, — добавил он после паузы. — Не за себя. За него. Я знаю, что все теперь будут смотреть на него… не как раньше. — Почему ты так думаешь? Луис пожал плечами. И я увидел — он не хочет об этом говорить. Он просто хочет, чтобы мы ушли. И были вдвоём. Без чужих слов и взглядов. Валери, к её чести, это поняла. Через двадцать минут мы уже выходили из кабинета. — Она… не такая плохая, как я думал, — пробормотал Луис.— Подожди неделю, — ответил я. — Они всегда начинают с улыбки. Потом начнут задавать вопросы, от которых хочется биться головой об стену. От учебных занятий и магических тренингов нас отстранили. Но никто — ни в уставе академии, ни в самой природе вещей — не имел права запретить нам тренировать тело. А тело — это храм. Или, если ты Аддамс, — оружейная комната. Площадка была пуста. Холодная роса ещё не высохла, и деревянные столбы стояли как молчаливые свидетели будущей боли. Луис в чёрной майке и кедах, я — в обычной тренировочной форме, волосы стянуты в высокий хвост. Тишина. Только ветер и ворон на перилах. — Готов? — спросил я. Он кивнул. — Это будет больно.— Я не боюсь. — Все боятся. Только идиоты не боятся боли. Я показал ему первую стойку — низкую, с весом на передней ноге, как учил Фестер. Он когда-то, будучи пленником тибетского монастыря, не только выжил, но и выучил кунг-фу лучше, чем монахи, что его охраняли. — Урок первый. Бей не туда, где противник, а туда, где он будет через секунду.— Как это?.. — Сейчас покажу. Я развернулся — и в одно движение швырнул ногу в сторону, где теоретически он мог бы шагнуть. Луис инстинктивно отпрыгнул, широко раскрыв глаза. — Ого! — Вот именно. Следующий час был как чёрно-белая плёнка боли и рёва. Он падал, вставал, сбивался с ритма, промахивался, но не сдавался. Ни на секунду. Он пыхтел, ругался, получал удары по корпусу, но продолжал атаковать. — Ты… даже не вспотел, — сказал он в конце, сев на камень и вытирая лоб.— Генетика. Аддамсы не потеют. — А как ты… как ты так дерёшься? Я сел рядом. — Дядя научил. Дядя Фестер. Он провёл пять лет в тибетском монастыре. — Как монах? — спросил он с искренним удивлением. — Как их пленный, — хмыкнул я. Он захохотал. Смеялся до икоты. И я понял: всё не зря. У него появился кто-то, кто будет рядом. Кто научит не бояться боли. Кто сделает его сильнее. Кто никогда не отпустит руку в толпе. И мне тоже было не одиноко. Ночь стекает с потолка, как чёрный воск. Комната погружена в полумрак — только настольная лампа с приглушённым жёлтым светом размывает границы между тенями. За окном ветер рвёт тонкую паутину на стекле, и за ней — только холодная даль леса. Мы с Луисом сидим на полу. Спина к спине. Он читает комикс. Я листаю старый том Лавкрафта. И тишина живая. Тишина, в которой слышен каждый вдох. — Ты ведь чувствуешь тоже, да? — неожиданно спрашивает он. Я не отвечаю сразу. Закрываю книгу, опускаю её рядом. Слушаю. — Что именно? — спрашиваю наконец. — Что внутри что-то шевелится. Иногда как будто… кто-то дышит во мне. Но не я. Не моё дыхание. Я молча поворачиваюсь к нему. Он продолжает, уже не глядя: — Сегодня, когда ты ударил меня в грудь, было чувство… будто внутри меня кто-то хочет проснуться. Как будто я — просто… оболочка. А там, под кожей, есть кто-то, кто ждёт момента. Я медленно, очень медленно накрываю его ладонь своей. — Ты не один, Луис. Я тоже это чувствую. Иногда… когда я в ярости. Или в страхе. Это как будто голос под кожей. Зов. Как будто не я хозяин тела, а… сосуд. Он сжимает мои пальцы. — Значит, это не сумасшествие? — Нет, брат. Это родовое. Это… Аддамсы. Мы молчим. Тихо. Только в камине потрескивает уголь. И вдруг он шепчет: — А если мы станем чудовищами? — Поздно, — отвечаю. — Мы уже ими стали. Только разница в том, что мы знаем это. А они — нет.— Кто — "они"? — Остальные. Все эти прилизанные студенты. Преподаватели. Даже мистериологи. Они носят маски, а мы — кожу. Свою. Он кивнул. Немного напряжённо, но уверенно. И тут я почувствовал… вибрацию. Нет, не физическую. Что-то как будто двинулось внутри меня — в груди, в солнечном сплетении, словно там открылся второй пульс. — Чёрт, — выдохнул я. — Ты это… — Да, — ответил Луис. — Я тоже. Мы одновременно встали. Взгляд к окну. Ночь будто сгустилась. Лес за окном… меняется. Тени стали плотнее, деревья — выше. Что-то вышло из себя. — Это не просто дары, — сказал я. — Это связь. Что-то активировалось.— Мы пробудили это? Ударом? — Или сном. Или исповедью. Или тем, что мы начали говорить о том, о чём молчали годами. Он прижался ко мне плечом. Я обнял его. Резко. Жёстко. Как щит, как броню. Он был тёплым. Живым. И в то же время — внутри него что-то шевелилось. Я чувствовал: если бы кто-то сейчас ворвался в комнату, Луис мог бы взорвать его без касания. Силой мысли. Или гнева. — Мы должны изучить это, — сказал я. — Не прятаться. Не бояться. Иначе оно сожрёт нас изнутри.— А если мы не справимся? Я наклонился к его уху: — Тогда пусть мир дрожит, пока мы падаем. Он слабо усмехнулся. Устал. Тонко. По-взрослому. Уже не как ребёнок. — Уильям… — снова шёпотом. — Я иногда вижу… их. — Кого? — Тех, кто… не жив. Они стоят в углах. Не двигаются. Они шепчут на другом языке. Но когда я просыпаюсь — они исчезают.— Сколько раз ты это видел? — Семь. Но сегодня — впервые днём. В классе. На лестнице. За спиной у мисс Кинботт. Я замираю. Потому что вижу тень в углу комнаты. Там, где не должно быть ничего. Чёрная вертикальная масса, как силуэт, вытянутый и нечеловеческий. Но — она не отражается в стекле шкафа. — Луис. Посмотри в угол. Медленно. Он поворачивает голову. И я слышу, как у него учащается дыхание. — Она снова здесь, — шепчет он. — Не бойся. Она не может нас тронуть. Мы не в её поле. Мы уже в своём. Он медленно подходит ко мне ближе. Я прикрываю его собой. Смотрю в глаза тени. — Если ты из нашей крови — ступай прочь. Мы примем тебя, но не на коленях. Мы — Аддамсы. Мы не служим. Тень… моргает. Исчезает. Без звука. Без шороха. Просто — нет её. Луис выдыхает. — Как ты это сделал? — Не знаю. Но у нас есть ночь. Есть книги. Есть кровь. И если надо — мы сожжём всё, чтобы понять, что мы такое. Он прижимается ко мне лбом. — Спасибо, Уильям.— Не благодари. Просто обещай, что никогда не предашь свою тень. Мы — не только плоть. Мы — то, что прячется в темноте. Временами я не знаю, кто я такой. Снаружи — студент Академии, старший брат, циник, аналитик. Внутри — что-то большее. Что-то беспокойное. Треснутая маска, под которой бурлит вопрос: Кто такой Луис Аддамс для меня на самом деле? Он называет меня братом. С доверием, с тёплой уверенностью, с бесстыдной привычкой прижиматься в ночи и говорить:— Я рад, что у меня есть ты. А я…Иногда я смотрю на него с искренним желанием защитить. А иногда — с ледяным отчуждением, как будто он просто часть задачи, которую мне поручили: сломанный механизм, который я должен поддерживать, пока не найду способ отключить. А ещё… иногда я ловлю себя на мысли, что жалею его. И жалею слишком сильно. Так сильно, что это начинает раздражать. Жалость — корень привязанности. Привязанность — слабость.И всё же… я остаюсь рядом. Луис стоит в стойке журавля, босиком, в тени старого дуба за академией. На нём серое тренировочное кимоно. Его глаза прикрыты чёрной повязкой. Я медленно обхожу его кругами, слегка касаясь его плеча, руки, ребра. Он не шелохнётся. — Слышишь меня? — Да, — отвечает он тихо. — Хорошо. Теперь — бой. Я резко вбок, иду в наступление. Он слышит шаг. Поворачивается. Блокирует удар. Второй — ловит на плечо, падает, но катится по земле и встаёт в стойку. Я почти улыбаюсь. — Уже лучше. Готов перейти к следующему уровню? Он кивает. Я срываю повязку. Его зрачки расширены, дыхание глубокое. В нём появляется что-то новое — стальная решимость. Мы занимаемся каждый день. Паркур. Баланс. Слепое ориентирование. Ловкость, реакция, холодное мышление.В спортзале я учу его ходить по натянутому канату. Сначала — метр от пола. Затем — два. Через день — четыре. К концу недели он стоит на шестиметровой высоте, руки раскинуты, глаза закрыты. — Уильям, — говорит он, не открывая глаз. — А если я упаду? — Тогда поднимешься снова.— А если не смогу? — Тогда ты не Аддамс. Он улыбается. И делает первый шаг вперёд. Каждый день, по расписанию. Два Аддамса в её креслах. Она говорит спокойно, уверенно, выжидающе. Я — так же. Смотрим друг на друга, как дуэлянты. Сегодня она сложила руки на столе и спросила: — Что ты чувствуешь к Луису? Я приподнимаю бровь.— Это уже попытка пробить личную броню? — Это — попытка понять, с кем я говорю. Вы оба скрываете слишком много. А я не собираюсь сдаваться. Я киваю, почти вежливо. — Удивлён. Обычно психологи до вас сдавались уже в конце первой недели. Думаю, я должен вас похвалить. Но всё равно… скоро вы устанете. Вы вымотаетесь. И сломаетесь.— Сломаюсь? — Да, — говорю, скрещивая руки. — Признаете поражение. Так же, как и все до вас. А я и Луис понаблюдаем за этим. Луис рядом еле слышно хихикает. Кинботт не отвечает. Только чуть меняет позу. Она играет в долгу. Думает, что сможет нас «открыть».Пусть. Играть с тенью — опасное дело. Часы показывают 03:12. Я осторожно прикасаюсь к плечу Луиса. Он мгновенно просыпается, как солдат. Это радует. — Пошли.— Куда? — В город. Он не задаёт вопросов. Одевается быстро. Чёрная одежда, перчатки без пальцев, лёгкие кроссовки. Мы выскальзываем из академии через заднюю террасу. Дальше — только крыши. Паркур по крышам Джерико — как танец со смертью. Адреналин. Линия горизонта под ногами. Луис впервые перескакивает с одной старой пожарной лестницы на балкон заброшенной библиотеки — без страховки. Без паники. Я слежу за ним с крыши. Он не падает. Он растёт. Мы добираемся до башни старой обсерватории. С неё видна вся академия. Город под нами — мёртвый и красивый. Луна — как лезвие ножа. — Ты готов к следующему этапу, — говорю я, когда он садится рядом на карнизе. — Какому? Я смотрю на него, на его грязные ладони, сбитые пальцы, светящиеся глаза. Он живёт в этих тренировках. В этом деле. В этой связи. — Ты готов быть собой. Он улыбается.— С тобой я чувствую себя живым. — А без меня? Он на секунду задумывается.— Без тебя я чувствовал бы себя потерянным. Я киваю. Отворачиваюсь, чтобы он не видел, как в груди медленно шевелится та самая часть меня, которая жалеет. Которая боится. Которая не знает, кем он мне приходится. Братом? Тенью? Отражением? Или просто мальчиком, которого я подобрал из жалости? Может, я и сам не знаю. Но одно я знаю точно: Если кто-то попытается забрать его — я сожгу весь этот чёртов город. Я не люблю сюрпризы. Но последние сутки в Неверморе будто решили меня переучить. И если есть один закон, который стоит вырезать на стенах этой академии — он звучит просто: Чем глубже ты пытаешься закопать проклятие, тем громче оно смеётся. Валери Кинботт сидит передо мной, как всегда спокойная, но сегодня — что-то в ней меняется. Голос стал холоднее. Паузы длиннее. Взгляд — пронизывающий. Она больше не пытается «понять». Она начинает ломать. — Ты слишком контролируешь себя, Уильям. Это не защита. Это — тюрьма.— Лучше тюрьма, чем воронка хаоса, — отвечаю спокойно. — А Луис? Ты же знаешь, что он уже в ней. Ты просто наблюдаешь, как он тонет, и надеешься, что удержишь его своей дисциплиной. Но он не ты. Он — опасность. Смерть в чистом виде. Я молчу. Она улыбается.— Уильям, ты не брат ему. Ты — надзиратель. Признайся. Тебе ведь иногда хочется просто… сбросить его. Я смотрю ей прямо в глаза.— Я не вы. — Нет. Но скоро станешь. Или он тебя уничтожит. И в эту секунду я впервые думаю — она боится. Вечер. Кабинет Ларисы Уимс Мы стоим перед ней, я и Луис. Её кабинет высоко в западном крыле, над городом. Стеклянные стены, холодный свет, аромат цветов, который не перебивает запах презрения. — Мне надоело ваше шоу, — говорит она. — Луис Аддамс — нестабильная аномалия. Он не ученик. Он — ошибка. И я исправлю её. — Прикоснётесь к нему — я сломаю вам позвоночник, — говорю я ровно. Она смеётся. Подходит к Луису. Тянет руку к его лицу, как к зверю, которого хочет приручить. И тогда… всё срывается с цепи. Он отступает. В глазах — пустота. Глубокая, как бездна. Тёмная, как дно мира.Её пальцы едва касаются его щеки. И внезапно — что-то в воздухе ломается. Уимс делает шаг назад. Ступень. Второй. Третий. Она пятится — неосознанно, будто её тащит сила, которую она не чувствует. А потом… Я выталкиваю ее из окна ее же кабинета и мы с луисом видим как Лариса Уимс падает вниз Нет слов. Нет крика. Только удар стекла. И тело, летящее с высоты пятого этажа. Мы подбегаем к окну. Она лежит на камне. Лицо — раскрошено. Кровь — как цветок под головой. Пальцы подёргиваются. И замолкают. А потом начинается ад. Сигнал тревоги. Вой сирены. Студенты бегут. Мы — в коридор. Их семнадцать. Первокурсники. Второкурсники. Третьекурсники. Они стоят в полукруге. Кто-то с арматурой, кто-то с посохами, кто-то просто с пустыми руками и бешеными глазами. — Уильям, — шепчет Луис. — Я не… я не хотел.— Не смей бояться. Не сейчас. Я делаю шаг вперёд. Закрываю его собой.Готовлюсь убивать. Но тут всё меняется. Луис поднимает взгляд. Он ничего не делает. Просто смотрит. И в этот момент я чувствую, как в мире что-то ломается. Не физически — глубже. Как будто ткань разума начинает гнить. Студенты вздрагивают. Кто-то начинает плакать. Кто-то — смеяться. Один рвёт на себе лицо ногтями. Девочка с короткими волосами вбивает себе карандаш в глаз. Парень с длинной шеей хрустит шеей сам себе — дважды, трижды, пока не валится на пол. Они начинают убивать друг друга. Без причины. Без звуков. В ярости. В ужасе. Мясо. Кровь. Вывернутые суставы. Визг. Хруст. Смех. Я поворачиваюсь к Луису. Он стоит, цепенея. Лицо белое. Глаза налиты страхом. — Я… Уильям… я… — Тссс. Не смотри. Всё хорошо. Я опускаюсь на колено. Он обнимает меня. Я поднимаю его, сажаю на спину. — Крепко держись. Закрой глаза. Он обнимает меня за плечи. Дрожит. Как ребёнок в эпицентре шторма. Я бегу. Через кровь. Через бойню. Через коридоры, залитые смертью. Мы уходим. Босыми шагами по битому стеклу. По снегу. По следам, которых уже не будет утром. Когда мы вырываемся из академии и оказываемся в лесу, где уже слышен шум дороги, я наконец сбрасываю его с плеч. Он садится у дерева. Дышит часто. Я сажусь рядом. Мы молчим. Мир — замер. Мы — два силуэта в снегу. Один — проклятый. Второй — тот, кто не отпустит. Никогда. И вдруг он шепчет:— Ты всё ещё хочешь быть моим братом? Я смотрю на него. Медленно.И отвечаю: — Теперь я не просто брат. Я — твоя последняя граница. Дом Аддамсов. Ночь. Отец встретил нас у ворот. С тем же сиянием в глазах, что я помнил с детства. — Уильям! — крикнул он, раскрыв объятия. — И кто это с тобой? Маленький тёмный рыцарь? — Это Луис. Он будет с нами. Он… мой брат. Гомес посмотрел на него внимательно. Не оценивающе — скорее с любопытством, как на нечто редкое и хрупкое. А потом опустился на одно колено. — Привет, Луис. Я — Гомес Аддамс. Добро пожаловать домой, малыш. Луис молча кивнул. Спрятался за мою ногу. Я почувствовал, как он вцепился в меня. Его ладонь дрожала. Тогда появилась Вещь. Он буквально выпрыгнул из-за колонны, взмахнул пальцами в приветствии и спрыгнул на плечо Гомеса. Луис отшатнулся.— Это… это живая рука?! — Конечно! Это Вещь. Он… ну, не совсем «он». Но очень даже «наш». Вещь поднял большой палец. Луис спрятался за меня ещё сильнее. — Всё нормально, Луис. Они свои, — сказал я и положил руку ему на голову. — Тут никто не причинит тебе боль. Обещаю. Он кивнул. Тихо.Но я видел в его глазах — он до сих пор ждёт, что это всё сон. Моя комната. Поздняя ночь. Я укрыл его. Впервые за долгое время — не в тоннеле, не на полу. В нормальной кровати. В безопасности. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку. Его губы подрагивали. — Уильям… — прошептал он. — Я здесь. — Если я снова потеряю контроль… если… если я снова… убью кого-то… Я лёг рядом. Протянул к нему руку. Обнял.— Послушай. Я не знаю, что будет. Но я знаю одно: что бы ни случилось — я останусь с тобой. Он не ответил. Только крепче вжался в меня. Я поцеловал его в висок.И впервые — улыбнулся. По-настоящему. — Спокойной ночи, младший братик. Я люблю тебя. Он замер. Потом медленно повернул голову ко мне, как будто боялся, что сейчас всё исчезнет. — Ты… ты назвал меня… младшим братиком…— Да. — И ты улыбаешься… — Потому что я счастлив. И мне жаль, что так долго был холоден к тебе. Я не понимал… Я думал, ты просто ребёнок, которого надо защищать. Но теперь — я знаю. Ты мой брат. И всегда им был. Просто я был слишком упрям, чтобы признать это. — Я не злюсь, — сказал Луис. — Я рад, что ты всё это время был рядом. Он обнял меня. — Я люблю тебя, Уильям. Я закрыл глаза.— Я тоже тебя люблю, братишка. Мы лежали молча. Только дыхание. Только биение двух сердец. И — тишина, впервые не пугающая, а ласковая. Гомес шел по коридору не спеша Вещь сидел у него на плече лениво помахивая пальцами , он остановился у двери в комнату сына . Изнутри все еще слышались последнее слова , слова которых он так долго ждал . Он прислонился к косяку Вещь осторожно спрыгнул с его плеча и подполз ближе заглянув через щель в комнату затем развернулся к Гомесу и начал жестикулировать . _ Да – тихо сказал Гомес наблюдая за ним – Я понимаю . _ Если бы ты был не просто рукой ты бы заплакал . Вещь изобразил усмешку затем широкое преувеличенное сердечко . Гомес посмотрел в потолок . _ Честно я не вижу смысла в слезах это повод для радости этот мальчик Луис он не проклят , все , те кто так думал глупцы и они заслужили свое безумие . потому что этот мальчик возможно лучшее что случалось с нашей семьёй . Гомес обернулся к двери наблюдая через щель как его сын лежит и обнимает своего младшего брата . _ Он пробудил в Ульяме ту теплоту которую я думал мы уже никогда не увидим он открыл его . Вещь сел на пол показал пальцами что-то похожее на аплодисменты , а потом положил ладонь на пол как будто соглашаясь . И в этом теплом тихом мгновений , история закрылась как хорошо прочитанная книга . Конец :