Безымянные

      Разве бывает летом так холодно?       Мне иногда кажется, что людям в целом не может быть так холодно, как мне. Живым людям. А у меня кожа белая, как дорогие фарфоровые кружки из бабушкиного сервиза, что вечно пылиться в коробке на шифоньере до особого случая, глаза стеклянные, утратившие яркость где-то в промежутке между детством и взрослением, а руки болтаются безвольными канатами вдоль тела. Хожу я на носках, бесшумно, как кошка, теряюсь вечно, то в пространстве, то в собственных мыслях, смотрю на всех исподлобья. Много молчу, много слушаю.       Не человек — призрак.       — Замерзла? — раздается за спиной.       Я мотаю головой, мычу что-то отрицательное, а сама пытаюсь не дрожать. Никогда не умела одеваться по погоде. Он накидывает мне на плечи кофту. Король риторических вопросов собственной персоной. Я не протестую и просовываю руки в длинные рукава, еле доставая кончиками пальцев до трикотажных манжет.       Он возникает передо мной, чтобы натянуть на голову капюшон. Смотрит сверху-вниз и улыбается этой своей обезоруживающей однобокой улыбкой, а я почти не моргаю, выискивая узоры в его радужке — в свете фонаря едва нахожу зрачки, пропадающие на фоне бездонной тьмы.       Не бывает таких глаз у таких людей.       Сам по себе он такой солнечный, что иногда хочется зажмурится. Слепит яркими лучами и ни у кого не спрашивает на это разрешения. Небесное светило — приблизишься и обожжешься. Прикоснешься и сгоришь.       Его почему-то все любят. Может быть, причина в смазливой внешности, может, в бешеной харизме, а может, во всем вместе и чем-то, чего я не могу увидеть сквозь розовые очки. Но меня всегда это раздражало. Потому что он — самая большая в системе звезда, а я всегда там, где ночь, где по небу разбросаны бесконечные светящиеся точки, которые мне совершенно не нужны.       Я — луна, что не способна давать свет самостоятельно. Лишь отражать. На мне многочисленные кратеры разных размеров и форм. Когда-то они может и были свежими ранами, но уже давно не болят. Я вся покрыта лунной пылью, она сводит с ума и вгоняет в состояние между агонией и эйфорией, когда вдыхаешь. Луна — загадка, на нее не воют волки, на нее воют люди. И она готова принять всю их боль, все отчаянье и все злые мысли, каждый крик и каждый стон, каждый вдох, выбитый из груди подлым ударом в спину.       Я и он — полярные явления, но если он не прячется за горизонтом, то я всегда его вижу.       Когда он только появился, все вокруг едва в ноги к нему не попадали, фанатично разбивая лбы о дешевый ламинат. Я осталась в стороне от этого, по-прежнему холодна и совершенно пуста. Но я единственная в тот день обрела Бога, а услышав его имя, резво перепрыгивающее с одних уст на другие и вихрем кружащее под потолком, — религию.       Мы почти не общались — я не показывала интереса, а он не настаивал — но я знала, что он скорпион по солнечному знаку и лев по асценденту, что у него незначительный астигматизм и одна рука короче другой, что он ненавидит клубничную вкусовую добавку и любит цитрусы в любом виде, что у него дома есть две кошки, а у младшей сестры живет морская свинка, что он хорошо ладит с отчимом, чувствует ложь и не терпит, когда его перебивают. Я нашла его странички, включая старые и заброшенные, во всех известных мне соцсетях, вычислила во сколько он ложится спать, сколько у него было отношений, кого он считает друзьями, а с кем просто общается. Если бы он был книгой — я бы прочитала ее от корки до корки, исписала все поля карандашом и изрисовала текст цветными маркерами, а потом проанализировала каждое слово в отдельной тетради, сшитой из пяти других.       Однажды он сказал «хочешь быть со мной — не отставай», и в какой-то момент я обнаружила себя рядом с ним. Вдвоем под этим же фонарем.       Он сидит на бордюре слева от меня, вытянув ноги на дорогу, выпускает изо рта причудливое облако белого дыма, что мгновенно остывает, соприкоснувшись с холодным мартовским воздухом. У него удивительно нежные руки с изящными запястьями, длинными пальцами и аккуратными ногтями. У меня почти такие же, только уменьшенного размера — он в шутку называет это «руки унисекс», ибо ни на ком из нас они не выглядят инородными, слишком мужскими или слишком женскими.       Вдруг зажатая между его пальцами сигарета оказывается передо мной, а я просто замираю со вскинутыми бровями, непонимающе пялясь на спадающий на асфальт пепел.       — Бери, — слышу будто отдаленно. — Не укусит.       Смеюсь коротко и так отвратительно неестественно, что приходится одними глазами извиниться за собственную пластмассовую фальшивость. И взять чертову сигарету, пока от нее не остался один фильтр. Отец говорил, что они дорого обходятся, мать приучила, что если дорого — надо экономить. Наверное, от экономности они оба, раза по два каждый, лежали в больнице, траванувшись паленой водкой.       Взять двумя пальцами, поднести к губам, втянуть дым — я ни разу этого не делала, но получается все автоматически, рефлекторно, как целоваться по-французски. Что-то привычное, знакомое почти на уровне инстинкта. Что-то, что ты видишь с детства и запоминаешь, откладываешь в памяти до нужного момента. Кажется, станешь старше — и этот визуально приобретенный навык пригодится.       А потом позорно давишься кашлем.       Затягиваться по-настоящему меня никто не учил. Кроме него. Он тихо смеется, после чего дает мне самую четкую инструкцию из всех возможных — я ни черта в ней не понимаю и делаю, как чувствую, если я еще на это способна. Вероятно, уже нет.       Потушенный о бордюр скукоженный окурок щелчком отправляется в полет, приземляется ближе к середине противоположной полосы, а я не ощущаю никаких изменений в себе. Нет обещанной легкости в голове, мир вокруг стоит на месте, а я по-прежнему втягиваю живот чуть не до позвоночника, хотя на мне дутая демисезонная куртка длиной до поясницы.       Рядом с ним я всегда так делаю.       При курении ядовитый дым попадает в легкие. Лучше бы в желудок, может, тогда все бабочки перетравились бы, как тараканы от дезинсекции. Или лучше все же выпить дихлофоса?       Они кровожадны — у них острые, как лезвия, крылья, раскаленные до бела лапки, клыки вместо хоботков и красные фасеточные глаза. Когда-нибудь они прогрызут во мне дыру. А я и без того будто после расстрела гранатометом.       Мне не хочется признавать, что влюбилась я в первый день, но и назвать то, что я тогда к нему испытывала «здоровым интересом» я тоже не могу. Любые мои проявления, любые действия и слова искажены, завуалированы и спрятаны в лабиринте, в котором кто угодно заплутает и затеряется навсегда. Я не хотела впускать туда его.       Но теперь мне кажется, что он все там разрушит. Я этого боюсь и одновременно отчаянно желаю.       В один день я смотрю на него и органы во мне перемешиваются, как клубника в блендере. Я чувствую — чувствую! — столько всего, что не могу придумать ни одного конкретного слова, да что там — я дышать не могу. Он выглядит так же, как и всегда, но у меня дух захватывает. Здоровается, и у меня, кажется, ноги подкашиваются.       В моменте я думаю, что сейчас он все поймет, что мое лицо, язык моего тела, взгляд, полный слепого обожания и чистого поклонения, — все выражает мои эмоции, но я знаю, что на деле вид у меня такой, будто на лбу нарисован треугольник «не подходи — убьет!». Я не могу проявиться, как бы ни старалась. И мне, кажется, обидно. До кома в горле. Но заплакать я тоже не могу.       Люблю.       Я люблю его. Так, как не любила ни одного человека в своей жизни, так, что если он скажет шагнуть в пропасть и добавит «пожалуйста», я шагну без сомнений. Мне хочется об этом кричать, но я не сумею сказать это даже шепотом. Даже в мыслях это сначала прозвучало дико, странно, как-то криво и неправильно.       Потому что это неправда.       Ведь в другой день я хочу вцепиться в его мерзкое лицо и выцарапать ему глаза своими нездорово ломкими ногтями. Когда он не замечает меня в толпе и толкает в плечо — я думаю о нем каждую секунду этой ничтожной жизни, более похожей на жалкое существование, а он не может разок посмотреть немного ниже своего носа? Когда он общается со своей одногруппницей, и это выглядит как сцена из сопливой мелодрамы, где он в открытую с ней флиртует, склоняется, упираясь ладонью в стену и едва не раздевает взглядом, а она готова растечься лужей по университетскому коридору. Когда он отпускает в мой адрес глупую совсем не смешную шутку.       Его идеальный образ постоянно разбивается о какую-то мелкую незначительную ошибку, весь покрывается трещинами, как старая плитка в ванной, и распадается на мелкие кусочки, а я яростно их топчу, обращая в прах, что развеивается по ветру. Не вернусь. Никогда больше не вернусь.       А потом он реверсирует, прекрасным огненным фениксом восстает из пепла, аккуратно собирает и склеивает мои розовые очки. С каждым таким разом я все больше и больше слепну, но когда он держит меня за руку, залитые кровью глаза не кажутся значительной проблемой.       Я живу в прыжке, но не умею летать. Поднимаюсь ввысь и, задержавшись на счастливое мгновенье, падаю, срывая кожу об асфальт. На мне нет живого места, но я надеюсь, что однажды останусь в небе хотя бы на секунду дольше. Я никогда не справлюсь самостоятельно, но точно знаю, что однажды этот порочный круг сам меня выплюнет, больно, грубо и безжалостно.       Я уже вымотана до предела.       — В тебе ничего живого нет, — откровенно говорит он однажды, стискивая в зубах очередную сигарету. Потом в привычной манере добавляет: — Я же не некрофил, котенок.       У меня по спине бежит холодок, а к горлу подступает тошнотворный комок. Когда мы рядом, такое бывает. Я позволяю себе ненадолго отвести взгляд, потеребить торчащую из брюк нитку. Отвечаю как ни в чем не бывало, не делая акцент на повышенном уровне мерзости вырвавшихся из его глотки слов:       — Если исходить из термина… — тихий голос, подчиняясь невесть чему в моей голове, не заступается, не отстаивает мою честь, а цепляется за логическую ошибку. Я будто признаю, что мертва, но даже эту мысль мне не дают довести до завершения, нагло перебивая:       — Да брось, ты же поняла, о чем я, — я слышу в его тоне нотки нетерпения. Знакомые нотки. А потом он вдруг меняется, смотрит на меня из-под упавшей на глаза осветленной челки и походит в этот момент на кота. Лишь открывает рот — и начинает сладко мурлыкать: — Мне с тобой хорошо. Но ты… Не та, с кем хочется связать жизнь, чтобы любовь-морковь, свадьба, дети, развод громкий с битыми тарелками и всякое такое. Мы с тобой — космос, зачем нам эта скука? Ты ведь такая возвышенная. Ты меня понимаешь. Ты одна…       И это уже подкупает меня в достаточной степени — я люблю, до невозможности люблю быть особенной, верить в собственную исключительность и неповторимость, даже четко осознавая, что он просто напросто льет мне в уши жженный сахар вместо меда. Но он в добавок произносит мое имя, и вселенная вмиг схлопывается, оставляя лишь нас двоих, наши имена, передающиеся с языка на язык напрямую, и сигарету, прожигающую черную дыру в белой простыне.       Я не возвышенная. Я удобная. Со мной здорово говорить, потому что я все время молчу, и хорошо молчать, потому что я это умею. Он ни разу не слышал о моих чувствах, но все равно о них знает. Потому что если позвонит в четыре утра — я отвечу, если попросит прийти — я приду, если постучит в дверь — я впущу. Просто, без вопросов и без претензий. Даже если убить его хочу прямо сейчас.       Ненависть он чувствует. А я считаю минуты. Сценарий один и тот же. Сначала он строит диалог, взаимный, отдаленно напоминающий спор о том, какую пиццу заказывать или на какой фильм идти, но я чувствую, как по моей коже нежно скользит холодный металл. Пара неосторожных слов — и лезвие вонзается. Он обязательно делает мне больно, режет глубоко и грубо, а потом вдруг заботливо дует на ранку. На контрасте это сравнимо с экстазом, а он помогает обойтись без сравнений.       И я каждый раз позволяю. Потому что если я ненавижу, это не значит, что я не нуждаюсь в любви. А он любит, только когда я ненавижу.       За все время нашего общения он называл меня по-разному — я даже когда-то гадала перед встречей, кем буду сегодня. А в один день стала собой и взлетела до седьмого неба.       Я не ожидала, что мое собственное имя, то, которым меня звали с самого рождения, и то, на которое я всегда вяло откликалась, способно вызвать во мне настоящий шторм. Он привычно тянул гласные — и мое сердце замирало в изумлении. Он смаковал букву за буквой, будто отламывал по кусочку от шоколадкой плитки. Медленно, аккуратно. Не хватало только пальцы облизать. Но тогда я бы, вероятно, не смогла усидеть на месте, с блаженным видом его слушая.       Я все понимаю. Все истинные цели, мотивы, желания. Но мне нравится жить в иллюзиях, хоть иногда чувствовать себя настоящим живым человеком, любящим и любимым.       Мы — космос. Я возвышенная. Я единственная. Он любит.       Он держит меня за руку, ведя за собой по плохо протоптанной лесной тропе сквозь кромешную темноту, многочисленную зелень и пугающие звуки ночной жизнедеятельности природы. Я не знаю пути, но по одному запаху определяю, куда мы идем. Пахнет старыми конфетами с белым налетом, комодом моей прабабушки, в который я почему-то боялась заглядывать в детстве, пылью на полках, что по большей части состоит из человеческой кожи, дешевой желтой пудрой для лица, и искусственными цветами.       Заметив очертания низкого заборчика, я замираю не месте. Он тоже вынужден остановиться. Либо отпустить мою ладонь. Но он держит, а между нами два шага. Я плохо вижу его лицо, но хорошо слышу пьяное хихиканье.       — Испугалась? Забавно. Я думал, это твоя тема.       — Зачем нам туда? — уточняю неожиданно ослабшим голосом.       Хорошо рассуждать о смерти, будучи живой хотя бы физически. Сталкиваться к ней лицом к лицу я по-настоящему боюсь. Сама не знаю почему, но факт наличия страхов дает мне надежду — вдруг я не мертва, а всего лишь заморожена? Огромный кусок льда, плавающий посреди океана, обманывающий моряков маленькой белой верхушкой на поверхности воды. Такой уже как-то отправил на морское дно Титаник, а теперь один матрос, как полный идиот, пытается растопить его зажигалкой. И у него будто даже получается.       — Хочу познакомить свою девушку с родственниками, — отвечает он, и мы оба начинаем смеяться совершенно по-разному. Как же он отвратительно шутит. Уйдем отсюда, и я… С моих губ вдруг срывается холодный призрачный шепот:       — Свою девушку?       — Не придирайся к словам.       И он больше ничего не объясняет, срываясь с места, тянет меня за собой. Он просил не отставать, но даже не дает мне такой возможности, удерживая крепко и надежно. Если бы я захотела — вырваться бы не смогла. Но я не хочу. И не пытаюсь.       Могильный холод забирается под кожу, щекоча кости. По голым щиколоткам скользят травинки, а коленей изредка аккуратно касаются кусты тысячелистника. Я слишком напряжена, уже сама держу его ладонь с такой силой, что она должна побелеть, а он идет впереди уверенно и бесстрашно. Регулярно отпивает из бутылки, которой занята его вторая рука.       Когда мы по его воле останавливаемся, первым делом я делаю то же самое, разумеется, предварительно одними жестами спросив можно ли. Знаю, что не откажет, но не хочу показаться наглой. Пиво для меня не в новинку — знакомый хлебный запах, горьковатый вкус, танец пузырьков на языке и абсолютно никакого эффекта.       — Мой отец, — вдруг слышу я и подхожу ближе. Одними пальцами провожу по его плечу в знак немой поддержки, а он вдруг произносит легко, прежним мягким явно выдающим улыбку тоном: — Ненавижу его.       И я замираю, не представляя, что должна делать. Перед нами надгробие, освещенное солнечными лучами, что отражаются от поверхности луны. Фотография незнакомца, которого я почему-то знаю, дешевые яркие цветы среди синеватой тоски. Можно ли ненавидеть мертвых? А можно ли их любить?       Он лениво оборачивается через плечо, подхватывает мою зависшую в воздухе ладонь — бабочки в моем животе кружат сумасшедшим вихрем, когда я чувствую его кожу своей, — и медленно целует. Здесь темно, но я вижу его глаза, а он видит мои. Сложившаяся картина выглядит слишком интимно, так неправильно, но так горячо. К щекам приливает кровь. Как хорошо, что в полутьме не существует розового цвета.       Стоит отдать ему должное — он мастерски играет моими эмоциями, в наличии которых порой даже я сомневаюсь. Тащит меня в одно из немногих мест, что способны вызвать во мне неподдельный страх, заставляет ему искренне сочувствовать, добавляет смятения неожиданным откровением, вгоняет в краску. А потом, когда я вся превращаюсь в коктейль из несовместимых ингредиентов, обрушивается чем-то средним между мягким вожделением и тихим отчаяньем.       У меня кружится голова.       Он не делает резких движений — знает, что не люблю — но я не ощущаю в нашем поцелуе ни нежности, ни запаха машинного масла. Он будто проверяет, но точно не меня — меня он давно проверил вдоль и поперек, меня он знает.       Странный поцелуй. Не близость, а сплошной анализ. Друг друга и самих себя.       Потом опять, но уже в тепле и мягкости смятых простыней. Еще ближе. Глубже.       — Что в тебе такого? — шепотом спрашивает он, выдыхая дым в мою щеку, а я искусно притворяюсь спящей. — Что в тебе такого, твою мать?       Его мама перекладывает в мою тарелку яичницу. Я протыкаю желток вилкой, а женщина садится напротив. С минуту просто заинтересованно разглядывает, как древнюю мумию в египетском музее, после начинает задавать вопросы. Аккуратно, будто вводит иголку под кожу. Ей, как бывшей медсестре, это привычно. Я отвечаю в своем стиле — сухо, коротко, ловко съезжая с неприятных тем. По возможности перевожу фокус на нее. Люди любят говорить о себе. Я не люблю, когда меня допрашивают. Особенно родители моего… человека? Партнера?       Отвратительно.       Закончив с весьма поздним завтраком, я возвращаюсь в комнату. Ее владельца нет, а я будто не в своей тарелке. Логично, ведь это его тарелка. Я невесомо провожу пальцами по корешкам книг на одной из верхних полок стеллажа. Знаменитые имена, вроде Юнга или Достоевского, соседствуют с менее известными, но большинство произведений мне знакомо хотя бы на уровне «слышала о таком». Серьезная психология, классика, мифология разных народов, современное фэнтези, комиксы DC. Пестрый, но стандартный набор.       Я кручусь в компьютерном кресле то в одну сторону, то в другую, тереблю первую попавшуюся ручку. Мысли мои скользят меж извилинами и сменяют друг друга плавно, а сердце бьется ровно. По оконному стеклу с обратной стороны ерзает длинная кедровая ветка, царапаясь пышной хвоей и ударяясь тяжелыми шишками.       Когда он предложил показать мне семейную дачу, я думала, что попаду в крепкий уютный деревенский домик с видом на огород или наоборот — в облагороженный коттеджный поселок с вечеринкой у соседей. Я не рассчитывала, что дом окажется прямо в лесу. Ночью лил дождь, и все это могло бы быть похоже на фильм ужасов, если бы я могла позволить себе быть громче.       Кроме психологического фактора меня ничего не останавливало — его мать, сестра и отчим приехали только сегодня утром. Не знаю, почему именно сегодня. Минимальная неловкость все равно ощущалась. Хотелось бы думать, что они свято верят в то, что мы ночью абсолютно одни в доме посреди леса играли в карты на подзатыльник. Но очевидно, что нет.       До вечера я не покидаю комнату без необходимости — не хочу лишний раз видеться с его семьей. На кухню не захожу вообще. И все время дышу в половину, напряженно и тихо, будто ожидая опасности.       Когда он возвращается легче не становится. Я чувствую улыбку в его голосе, и щека сама дергается в нервном тике. Он оказывается за спиной, так близко, что дышит в макушку. Холодные пальцы сдвигают широкий ворот футболки, горячие губы целуют между плечом и шеей. На меня ледяной волной накатывает раздражение.       — Останешься? — шепчет он, опуская руку к моему животу, не отлипающему от позвоночника. Кажется, сейчас почувствует, как отчаянно бабочки бьются в стенки желудка, а я согнусь пополам от режущей боли. Какого черта я вообще так на него реагирую, когда хочется развернуться и двинуть локтем между глаз, черных и липких, как смола?       — Нет, — отвечаю твердо и так холодно, что он резко отстраняется на пару жалких сантиметров. Отлипает, можно сказать. Был бы настоящим котом — уши бы прижал, я уверена. — Я хочу домой.       Хочу. Но понятия не имею, где это.       Мне не хочется быть здесь с ним в окружении толстых деревянных стен, когда из кухни доносится аромат горячего ужина, а до ушей редко долетают обрывки фраз и звук смеха его младшей сестры. Семейный теплый уют обвязывает веревкой мою шею и душит, душит, душит, а я могу лишь хрипеть, отчаянно цепляясь за жизнь. Будто она мне такая нужна.       Возвращаться туда, где я живу, я тоже не горю желанием. Но он, взяв у отчима машину, почему-то отвозит меня именно в это место.       Лампочка в прихожей давно перегорела — никто не поменял, никому нет дела. В ванной свет жесткий, ослепительно белый, как в операционной. Мою комнату тускло освещает торшер и через тюль пробиваются огни города, который я ненавижу, но никак не могу отпустить.       Ветер, проникающий через щель в окне, раскачивает из стороны в сторону паутину в углу — ее создателю, пауку, вероятно, очень весело сейчас. Ногам холодно. Я щелкаю выключателем, расправляю скомканное одеяло, забираюсь под него с головой. В детстве я боялась темноты, того неизвестного, что может в ней поджидать, и, казалось, если я спрячусь, оно меня не тронет. Теперь мне нечего бояться, кроме нехватки воздуха, и я почти сразу выныриваю обратно.       Оно давно меня нашло.       От себя не спрячешься.       Я проверяю телефон. Яркость экрана на минимуме, к темноте я привыкнуть не успела, и жмурить глаза не приходиться. Он пишет «ты в порядке?», и буквы начинают расплываться. Тоска сдавливает мое сердце огромными сильными лапищами, угрожая разорвать его на части. В горле ком. Пальцы со скрипом впиваются в матрас.       Стрелки на старых бабушкиных часах вдруг поворачиваются в обратную сторону, а я оказываюсь в недалеком прошлом, совершенно потерянная и, честно сказать, слегка напуганная развернувшейся ситуацией.       — Скажи, что он в тебе нашел? — спрашивает один из моих одногруппников, дыша прямо мне в лицо непередаваемым ароматом — смесью табачного дыма и зубного налета. Коверкает собственный голос, будто пародирует кого-то: — Почему наш местный секс-символ влюбился в шизофреничку?       Я замираю, пытаясь найти в лабиринтах сознания ответ. Но я понятия не имею. Мне говорят еще что-то нелестное, местами даже противное, как пленка на горячем молоке. Слова, голоса, лица — все смешивается между собой и разливается вокруг меня черно-белой жижей, забрызгивая мою серую кожу, одежду, волосы. Кажется, пара капель попадает куда-то в область души, если я себя не переоцениваю, и таковая имеется.       И тут в бесцветной картине мелькает красный.       Он за плечо отодвигает меня от скалящейся гиеньей стаи. Передо мной — только его спина, вытянутая перевернутая трапеция. Я вижу лишь движение мышц, приближающийся и тут же отдаляющийся локоть, после чего слышу сдавленный хруст и болезненный стон. Его рука опускается, и он пару раз встряхивает ее, сбивая, вероятно, не самые приятные ощущения после достаточно грубого соприкосновения с чужим лицом. Костяшки красные, пальцы подрагивают.       — Чтобы рядом с ней тебя не видел больше, — его голос напоминает мне пулю, ждущую своего часа, — стальной, холодный, опасный смертельно, но такой обманчиво спокойный. Перечить никто не решается. Как же. Солнечный мальчик сорвался.       Он разворачивается, окидывает меня тяжелым взглядом из-под опущенных бровей. Я вдруг чувствую себя размером с игольное ушко, хотя его гнев направлен не на меня, а на мою защиту. И он совершенно безмолвно обхватывает мою руку и уводит.       Я не знаю, куда мы идем, и уверена, он тоже не знает. Мы очень долго молчим, и мне впервые это претит. Будто хочу что-то сказать, но не понимаю, что именно. Или просто не могу заставить себя понять, а потом еще и сказать вслух. Слова… нет, лишь одно слово крепко держится за стенки горла, я бы даже сказала, больно.       Его теплая ладонь в моей мертвенно холодной. Или наоборот — моя в его. В носу еле уловимый озоновый запах. Песок вперемешку с мелкими камнями хрустит под четырьмя подошвами.       — Шизофрения — очень редкое заболевание, — отзываюсь я, осторожно разрезая густую тишину спокойным тембром чуть выше грани шепота. — Чаще всего передается генетически. У меня странная семья, но из известных мне родственников, таким никто не страдал. У меня нет галлюцинаций, бреда, даже паранойи. Я нелюдима, отстранена от общества, флегматична — если в кратце. Не берусь утверждать и заниматься самодиагностикой, но, возможно, шизоид. Глупо называть меня «шизофреничкой».       Он слушает меня внимательно. Я смотрю только на дорогу перед собой, но чувствую это, будто он сидит прямо в моей голове. Так мало кто умеет — как правило, люди привыкают к молчанию, им нравится возможность говорить о себе до бесконечности, и совершенно неинтересно слушать обычно безмолвного собеседника. Он другой. Ему не все равно. Он хватает каждое мое слово со скрытой алчностью, как странник в пустыне глотает отравленную воду.       Когда я вновь замолкаю, воздух начинает слабо вибрировать, сотрясаемый тихим смехом. Я это называю «смеяться шепотом». А он вдруг говорит:       — Пожалуйста, солнце.       Эта реплика, странная, на первый взгляд совершенно неуместная, никак не связанная с моим, надо сказать, тоже не самым ожидаемым, монологом, выбивает меня из колеи. Наша связь удивительна. Я немногословна, но когда приходит время сказать что-то действительно важное — а это почти всегда пара-тройка слов, как я люблю — мое красноречие просыпается, а каменные губы двигаются хоть и слабо, но без труда. И он понимает, будто расшифровывает меня. Ему слишком легко это дается.       Только зачем?       Я в одной футболке, но мне тепло. Потому что он рядом, смеется, говорит, слушает, просто существует где-то поблизости. Нет, потому что на самом деле я лежу под одеялом в своей комнате. Это осознание наоборот прошибает меня холодом, и я укутываюсь плотнее, одновременно смазывая соленые дорожки на щеках и подбородке.       Сон обволакивает меня ужасно медленно, будто вязкое болото не спеша поглощает мозг. Я не могу ускорить этот процесс, но и остановить его не в силах.       Я не вижу его лица, и весь он расплывчатый, размытый, то появляется, то исчезает, то стоит на левом берегу тихой реки, что убивает мелкими волнами, то оказывается совсем рядом, шепчет что-то несвязное, но я не ощущаю его дыхания, держит за руки, но я не чувствую прикосновений, давления подушечек пальцев на кожу.       Мы встречаемся взглядами. У меня глаза, наверное, еще больше остекленели, и скоро станут прозрачными, как утренняя роса на зеленых перышках-травинках. На его глаза снова падает тень, они такие же темно-темно-карие, такие, в каких не тонут, а блуждают вслепую. Темнота — густая, пугающая, непредсказуемая. В ней нет ничего — ты не чувствуешь пространства, не видишь и не слышишь. Оближешь — отравишься, понюхаешь — задохнешься. Умрешь, обязательно умрешь.       Если я захочу вырваться, он не отпустит. Я бегу. Почти не двигаюсь с места, но устаю, будто ворочаю тяжеленные мешки с цементом. Цепляюсь за ветки, но не вижу крови. Ноги ватные, скованные невидимыми кандалами, время замедлено, а пространство вокруг — густой кисель.       Я падаю, но это происходит так долго, что я ощущаю себя в свободном полете. Ударяюсь о землю, поднимая в воздух ворох сухих желтых листьев. Боли нет. А он возникает передо мной и протягивает руку, улыбается своей фирменной улыбкой и зовет по имени. Тогда я и начинаю растворяться, просто исчезать, сливаться в единое целое с окружающей средой.       Река журчит, кажется, звонко над нами смеясь. Вода бьется о щиколотки, обращаясь в пену. Я смотрю на его обнаженную спину, уже четко осознавая, что сплю.       У него много шрамов. Мне и раньше доводилось видеть его тело, в том числе разглядывать с чисто научным интересом, как я умею. «Будто собралась расчленять» — его же насмешливые слова по этому поводу.       Моя кожа совершенно чиста — только еле заметные тоненькие полосы в особо тонких местах и след на боку от неудачно торчащего гвоздя. Он же — звездное небо. Россыпь маленьких кривых точек на плече, рассеченная губа, шрам на груди и несчетное количество на обеих ногах. Часть перекрыта татуировками, но мне хватает и внимательности, и любопытства.       Я обычно не задаю вопросов, но когда он замечает, куда именно направлен мой взгляд, его лицо вдруг мрачнеет, а усыпанное отметинами тело заметно напрягается, он криво натянуто улыбается и пытается меня отвлечь привычной игривостью, а у самого в глазах что-то такое болезненное и скрипучее, как старые качели в нашем дворе.       Я иногда думаю, что знаю слишком мало. Какие-то незначительные мелочи, которые дают мне чувство контроля. Он любит горячие бутерброды на завтрак, хорошо плавает, целует кошек в носы и рисует младшей сестре смешных динозавров. Огромное множество фактов уживаются в моей голове, но не несут в себе никакого смысла. Он много говорит, но я понятия не имею, о чем он молчит. Что у него на душе?       Может быть, я не такая уж и особенная.       Я медленно делаю шаг, отдаляясь от берега. Мне не страшно, но что-то не дает двигаться быстрее, словно я застряла в липком сиропе. Еще шаг. Я на мгновенье покидаю и без того несуществующую оболочку, смотрю на свое лицо, и оно не выражает ничего, кроме умиротворения. Возвращаюсь и оглядываюсь одними глазами, снова и снова отступая назад по теплому каменистому дну.       Он следит за мной с берега. Его глаза по-прежнему черны и удивительно безжизненны, сам он абсолютно расслаблен, и каждая мышца выражает равнодушие. Не холодное и не горячее, не мягкое и не твердое. Обычное, как кусок хозяйственного мыла, которым мама где-то далеко-далеко в прошлом отстирывала мои испачканные травой джинсы. Что-то не так, но отключенное сознание не может уловить что конкретно. А спокойная река шумит все сильнее. Ей уже не смешно.       Когда волны начинают беспорядочно биться о мою грудь, то полностью ее пряча, то обнажая, я замираю. Мое дыхание ровное. Я продолжаю смотреть в его глаза, выискивая в них ответы на вопросы, которые даже сформулировать не могу. Я чего-то жду?       Хватит.       Я не особенная. Я откидываюсь на спину. Бурлящая вода принимает меня, жадно поглощает каждый мой изгиб, каждую выпирающую кость, каждую родинку, каждую неровность. Мое тело опускается на дно.       Не особенная.       — Что в тебе такого, твою мать? — шипит он сквозь зубы, и я впервые вижу его всепоглощающий гнев, направленный четко мне в лоб, подобно прицелу снайперской винтовки. Тьма в его глазах сгущается и одновременно горит ярко-рыжим пламенем. — Что с тобой не так?       Я вспоминаю себя. Стеклянные глаза, смотрящие в самую душу и сквозь нее, тусклые волосы, стекающие по плечам, торчащие ребра, неизвестно откуда берущиеся синяки на ногах, синие вены и фиолетовые капилляры, просвечивающие сквозь тонкую бледную кожу. Нелюдимая, отчужденная, заторможенная. Мне чужды эмоции, я не умею говорить о чувствах, у меня холодные прикосновения и злой взгляд.       — Все, — легко отвечаю и слабо пожимаю плечами.       Он смеется, но не по-доброму. Отталкивает, и я, и без того очевидно зажатая в тупике, врезаюсь лопатками в стену позади — тело мягкое, безвольное, будто тряпочное, наскоро набитое дешевым синтепоном. Я не испытываю страха, когда вижу, как напряжена его челюсть, как он сжимает и разжимает кулаки, видимо, пытаясь самого себя успокоить. Скорее интерес. Научный.       Он носит гипсовую маску, не снимая. Она давно приросла к его лицу. Солнечный мальчик, всеобщий любимчик, душа любой компании. Перед ним красная дорожка, и множество девушек, мечтающих оказаться на ее унизительном месте — только бы он был рядом. Бери любую, показывай и доказывай любовь без пресмыкания сколько хочешь. Они жаждут, они готовы на все.       Я просто появилась — и гипс пошел трещинами. Сквозь них сочится все, что было спрятано годами. Густая черная жижа, пенящаяся у наших ног. Гнев, страх, гордыня. Ненависть? Он тоже меня ненавидит?       Он делает шаг, и бабочки в моем животе кружат беспорядочно, острыми крыльями-лезвиями рассекая плоть. Я не поддаюсь порыву, я устраиваю очередную проверку личной гипотезы — подаюсь вперед, ныряя в раскаленное пространство между нами, прижимаюсь к нему ровно настолько, насколько могу себе позволить, и обхватываю его торс руками.       Он замирает и, кажется, даже не дышит. В тишине я на пару секунд улавливаю глухой звук биения его сердца. Стучит быстро, но я не могу утверждать, что тому виной волнение, он ведь только что выглядел так, будто готов размазать меня по стенке за то, что по-настоящему влюбился. За то, что не может мне отказать, пытается угодить, отчаянно желает быть ближе, но не хочет всего этого чувствовать.       То, что между нами происходит, он называет «особой связью». Связь эта построена на моем тихом поклонении, странном взаимном вожделении и долгой громкой тишине. На эмоциях, скачущих от пика до дна, на сигаретах, которые я курю только с ним, на взглядах, выражающих слишком многое. Со мной удобно, но ровно до тех пор, пока он не со мной.       Я не назову точной даты, в которую это началось.       Однажды он назвал меня своей. В порыве страсти я не обратила на это внимания, как и на привычно-непривычную боль, создающую контраст ощущений. А потом обнаружила на шее и ниже несколько багровых пятен. Я никогда не понимала этой концепции — даже если ты пометишь человека таким способом, разве кто-то поймет, что это был именно ты? Но замазывать следы тональным кремом не стала.       Некоторые слишком старались игнорировать, некоторые косились странно. Еще бы — у местной «шизофренички» насыщенная сексуальная жизнь, как неожиданно. А может, это всего лишь ожоги от утюжка для волос, недаром ведь у нее волосы всегда такие прямые?       Я поняла, как жестоко ошибалась на счет идеи обозначать свое таким образом, когда увидела его взгляд. Все увидели, и я знаю — сложили дважды два со скоростью калькулятора. Тьма в его глазах окутывала меня жадными, совершенно собственническими, объятьями, проникала глубоко под кожу и растекалась по венам, окрашивая собою кровь. Я никак не могла этому помешать, но мне даже нравилось.       Он не «сломался» одним днем. Он погружался в новые чувства постепенно, и понял это только когда оказался на самом дне. Там, куда не проникает свет солнечных лучей, а мой голос, повторяющий его имя, звучит отовсюду и ниоткуда одновременно. Закрывать уши бесполезно, а барахтаться поздно.       Но он отчаянно пытается.       Время уважительно замирает, наблюдая за нами, секундная стрелка дрожит от напряжения. Я пытаюсь надышаться его запахом, им самим надышаться, перед тем, как случится неизбежное. Мечтаю остаться в этом мгновенье навсегда. Хочу, чтобы он никогда не смог меня отпустить.       Но он хватает мои плечи и отталкивается, одновременно отталкивая меня. Смотрит зло, но смятенно и даже как-то виновато. Похож на загнанного в угол зверя — боится, но рычит. Поднимает дрожащую руку, указывая на дверь.       — Уходи, — паром вырывается из его рта.       Расстояние между нами замерзает, покрывается ледяными узорами, а кончики моих пальцев жжет от холода.       Я не задаю вопросов. Я никогда не задаю вопросов. Никогда.       Подошва кроссовок шаркает по асфальту. Луна тоскливо смотрит на меня с неба. Редкие звезды шепчут «слабачка». И они правы. Я иду медленно, едва поднимая ноги, будто он одним единственным словом поглотил мои жизненные силы. Все, до последней капли. Мне не паршиво. Мне никак.       Я раз за разом прокручиваю в голове одни и те же события — все случаи, когда я могла злиться, требовать, отказывать, выгонять и просто слать куда подальше. Все разы, что я молчала, кивала, игнорировала. Все пропущенные ходы. Все проигранные битвы. И он ни разу не задумался, что я чувствую не то, что выражаю. Что я вообще что-то чувствую. А я чувствую?       На долю секунды меня наполняет решимость — и тут же отпускает. Такое уже бывало. Я знаю, что не смогу противостоять. Глухое принятие ощущается на языке таблеткой парацетамола, горькой и почти бесполезной. Смирение, беспомощность, привычное осознание отсутствия контроля, будто я — всего лишь марионетка в его нежных руках, не способных на любовь.       Тропинка времени ведет меня дальше и дальше, и ночь почти незаметно сменяется пасмурным, но светлым днем. Принтер с характерным звуком извергает из себя лист за листом. Бумага неслышно шуршит под давлением моих пальцев. Глаза бегут по строкам.       «Заявление. Я — пробел — прошу отчислить меня из числа студентов — пробел…»       Ножки стула с мерзким звуком царапают паркет на полу. Наконечник ручки, зажатой в пальцах, выводит мое имя, причину отчисления, сегодняшнюю дату и все остальные формальности. Где-то на полке в моей комнате, между «Белыми ночами» и «Неточкой Незвановой» расположился билет на поезд. У меня меньше недели, чтобы забрать аттестат. Не знаю, куда я так торопилась, но это даже хорошо — чем раньше я исчезну, тем меньше шансов, что кто-нибудь захочет попрощаться и отговорить. Больше всего я боюсь поддаться.       Мы давно не общаемся. Думаю, ему все равно.       Из кармана моего серого пиджака едва выглядывает синяя обложка, согревая сердце. Открытая сумка лежит в углу моей комнаты, а на кухне наверняка сидит насупившаяся мать — она со мной не разговаривает, только вздыхает тяжко и смотрит недовольно, наливая слишком жидкий суп в тарелку. Я привыкла еще в детстве.       Мне больно, но эпицентр этой боли находится где-то в лопатках, будто сквозь плоть пробиваются крылья. Быть может, рожденная ползать научится летать? Точно не здесь.       Я осматриваюсь. Шаг за шагом. Университетские коридоры с потрескавшейся бледно-зеленой краской на стенах и скрипучими половицами; аллея с хрустящими под ногами листьями, окрашенными стволами яблонь и потертым лаком на деревянных лавочках; город…       Я замираю напротив старой остановки. Вдруг начинает накрапывать дождь, а под дырявым металлическим навесом возникает две фигуры.       У меня волосы вымокли так, что выжимать можно, одежда вся противно приклеилась к телу — я похожа на выдру, только вынырнувшую с каменистого речного дна. А ливень заканчиваться не собирается, только небо пронзительно громыхает, рассеченное молниями.       Рядом со мной бездомная собака, и вид у нее немногим лучше, чем у меня, и то потому что встряхнула спутавшейся шевелюрой, обрызгав меня. От нее пахнет мокрой шерстью, но я все равно осторожно провожу ладонью от головы до выступающих позвонков. Отрываю ломоть от батона, что несла домой из магазина, а моя временная спутница удивительно осторожно берет его с моих рук, а потом буквально проглатывает. Смотрит с такой преданностью. Ждет, что закончится дождь — и мы уйдем вместе. Верит, что я теперь ее хозяйка. А я лишь хмыкаю и протягиваю новый кусок хлеба.       Остановка сотрясается с мерзким протяжным звуком. Кажется, молния попала, но нет. Это он. Везде меня найдет. И в грозу летом, и в стужу зимой, и в шторм посреди океана.       Он покрасил волосы дешевой краской. Красная вода, стекающая по его лицу, выглядит весьма угрожающе, волнистые пряди налипли на лоб и шею. Сидит слева от меня, едва заметно подрагивает — еще бы, в такую погоду в одной футболке — и улыбается, приопустив веки. Я невольно наклоняю голову, разглядывая его профиль, моя временная подруга делает то же самое, разглядывая еду в моих руках.       Он поворачивается. Наши глаза встречаются. Вместо приветствия пронзительно долгий зрительный контакт, попытка покопаться друг у друга в мозгах. Это игра. Проиграет не тот, кто первым отвернется, а тот, кто первым посмотрит на губы. Неподходящий момент. Я отворачиваюсь.       – Ты замечательная, — его мокрые пальцы скользят по моей мокрой шее. Мягко, но ощутимо, и я сдерживаю порыв прильнуть ближе, сквозь целлофан оставляю следы-кратеры на батоне, который сейчас кажется наиболее комичным участником шоу. Мою бледную холодную щеку опаляет горячее дыхание. — Тебе идет быть такой.       — Мокрой? — звук барабанящих по остановке дождевых капель поглощает мой шепот. Но он всегда меня слышит.       — Заметь, ты сама это сказала, — я чувствую его улыбку кожей, когда он прижимается губами к углу между шеей и подбородком. Когда он перехватывает вырвавшийся из моего рта шумный выдох, я наконец убираю все съедобное в сторону и отдаленно, будто из-за слоя стекла, отделившего нас двоих от внешнего мира, слышу собачье чавканье. Это все так неправильно, так неуместно, а у меня кружится голова и мурашки бегут по телу совсем не от холода.       Он отлипает от меня неохотно, когда сквозь толщу воды до наших ушей доносится дребезжание приближающегося автобуса. Во мне костер до небес и дым от него же перед глазами, а этот гад улыбается совершенно обыденно и тащит меня в сторону разверзнувшихся — такой уж был звук — перед нами дверей.       «Сохранил бы ты это самообладание, будь на тебе брюки поуже и футболка покороче?»       Собственное имя до боли знакомым голосом звучит по-прежнему сладко, вырывая меня из не менее сладкого прошлого, но теперь мне хочется убежать.       — Какого хрена? — в последнее время я слишком часто вижу эти нахмуренные брови, скулы, очерченные за счет сжатых зубов, и глаза-угольки, горящие злостью. Это даже обидно. Обидно, что все закончится на такой ноте. Что я запомню его таким. Или нет? — Ты отчисляешься? Почему я узнаю обо всем последним?       — Не последним, — поправляю я мягко и пожимаю плечами, глядя снизу-вверх самым невинным взглядом, на который только способна. — Одним из. Если бы ты спросил, я бы рассказала. Но ты не спрашивал.       Он не спрашивал. Мы вообще ни разу не поговорили после того инцидента. Только взглядами встречались непозволительно часто и задерживались непозволительно долго. И смотрел он на меня так, будто я лично сбрасывала бомбу на Хиросиму, а я — так, будто его не существует. Да, пожалуй, я обязана была поведать ему о своих планах на ближайшее будущее.       Выражение его лица смягчается. Я наконец-то вижу заветное чувство вины. Руки все еще сжимаются в кулаки — он не перестал злиться, просто себя он ненавидит больше, чем меня. Вполне заслуженно.       — И куда ты теперь? — он знает ответ.       — Уезжаю.       — Надолго?       Я молчу. Мы оба все понимаем. Но я хочу, чтобы он сказал себе это сам, чтобы повторял из раза в раз, снова и снова разбивая сердце на мелкие кусочки. Ветер подхватит их и унесет. Надеюсь, частичка дойдет и до меня.       Он долго смотрит сквозь меня, а его бездонные глаза бегают, пытаясь в асфальте под нашими ногами отыскать лазейку. Полы моего пальто покачиваются на ветру, из прически выбивается прядь, спадая на лицо. И передо мной вдруг возникает зеркало:       — Я могу, — его тон становится моим, совершенно моим. — Пересмотреть наши отношения.       Я не здесь. Я глубоко в нем. В его сердце, в его душе, в его голове. Я давно пустила корни. Вместо темноты — мое отсутствие, вместо тишины — мое молчание. Мой серый образ с ним в мыслях, во снах и воспоминаниях, мой тихий голос читает ему статьи из учебников, звучит по телевизору из зала и раздается в безликой в толпе, где у каждого прохожего мое лицо. Я повсюду, но не рядом. Я стою перед ним, но меня уже нигде нет. И больше никогда не будет.       — Я знаю, что можешь, — я осторожно располагаю ладони на его плечах, приподнимаюсь на носочки. Носом касаюсь щеки, обдавая кожу дыханием — надеюсь, еще теплым. — Но только если потеряешь.       Это, наверное, самое обычное из всего, что между нами было — я просто его целую, а он просто мне отвечает, мешая коктейль из трепетности и отчаянья. Коротко, несмело, как в первый раз. Потом я обвиваю руками его шею, а он утыкается лбом в мое плечо, вдыхает запах замши и держится так крепко, будто висит над пропастью, а я — спасительный канат.       — Мы еще увидимся?       — Да. Завтра, на вокзале, в пять.       Поезд трогается. Постепенно разгоняясь, увозит меня куда-то в сторону свободы. Старый город, старая жизнь, старые чувства — все остается за спиной, пока мимо проносится один пейзаж за другим. Я смотрю на время. Два часа три минуты.

«Я до сих пор жду нашего завтра, милая.»