Как у всех не будет

В арсенале Бакуго Катсуки не было таких слов, как «милый», «любимый», «дорогой», и не то чтобы Шото это задевало, вы не подумайте. Ну по крайней мере, не задевало до тех пор, пока отношения не сделали его слишком сентиментальным, и он не стал пожирать глазами огромное количество корейских дорам. Именно из-за этого, когда он пялился в телевизор и видел, как одна из главных героинь на прощание целует своего парня, а тот в ответ желает ей: «Хорошего дня, милая» — что-то неприятно сжималось в груди. Сжималось то, чего раньше там не было. От осознания, что Катсуки никогда так не сделает почему-то становилось тоскливо. Он ведь хороший парень, правда? И Бакуго конечно же его любит. Иначе не целовал бы так самозабвенно и не готовил бы ему завтраков, да? Шото хотелось верить в это, когда он нес для Катсуки воду на тренировку, которую тот благополучно забыл в общежитии, но в ответ на свою помощь он получил лишь: «Ты невыносимый придурок, ты знаешь?». Вода была достаточно тяжелой, и не важно, что он один из сильнейших учеников UA и все такое. И, блин, ему пришлось брать большой рюкзак с этими ненавистными сползающими лямками, чтобы влезла лишняя бутылка воды. И все что он получил за свои страдания это звание невыносимого придурка?! Вы, наверное, сейчас думаете, что Шото чересчур драматичен, но это совершенно не так. Ведь таких ситуаций он может привести море — вы утонете во всем этом дерьме, если начнете разбираться. Вот хотя бы сейчас: — Половинчатый ублюдок, я не буду смотреть это говно. — Вопреки своим словам Катсуки поудобнее устраивается на кровати Тодороки, сгребая подушки поближе к себе. — Лучше тогда смотреть новости с Каргой. Ситуация типичная: они выбирают что посмотреть, и Шото просто озвучивает то, что выбрал бы он. Один из любимых сериалов Тодороки Катсуки критикует и поливает грязью — разносит просто в пух и прах. Его хочется ударить. Арматурой. По голове. Три раза. Но Тодороки собирает все свое самообладание и пробует снова: — Может тогда «Титаник»? — Шото предполагает, что в этом фильме достаточно экшена и романтики, как раз для пары как они. Бакуго фыркает в ответ, и Тодороки уже готов к очередной порции слов: «придурок», «половинчатый идиот», «ублюдок» — вот чем богат лексикон его любимого парня. Но любящего ли? — вопрос. Вы можете сказать, что он — истеричка, но ему все равно по нескольким причинам: А) Ваше мнение никого не волнует, потому что вы всего лишь Громкий голос Разума, к которому собственно и обращается Шото, чтобы хоть как-то оценить свои действия со стороны. Б) Он большую часть своего времени хладнокровный чувак, которого на эмоции не выводит ничто и никто, о чем ему постоянно намекают или говорят прямо «Эй, бро, улыбнись» или «Ну же покажи гнев!». Шото знает, что он никак не адаптирован социально, поэтому он обращается, черт возьми, к голосу в своей голове, а не к друзьям, потому что не знает что, как и когда им говорить. Так что ДА, он может позволить себе немного чистого гнева, слез и прочего. Вы можете говорить, что он — истеричка, потому что в следующее мгновение после того, как Кацуки открывает рот для очередной порции оскорблений, Тодороки вскакивает с кровати и неконтролируемо несется вперед к экрану ноутбука. Он вырывает шнур из разъема для зарядки, размахиваясь для этого так, что тарелка чипсов со стола падает прямо на пол. — Что ты, черт возьми… — Кацуки начинает говорить, но Шото умело его затыкает. Не губами как обычно, нет. Он просто берет в свои руки этот чертовски дорогущий ноутбук и поднимает высоко над головой так, что верхняя открытая крышка чуть ли не касается потолка. Он кидает уничтожающий взгляд на Катсуки, прежде чем замахнуться и с силой, с гневом грохнуть эту штуку об пол. Ноутбук разлетается по кусочкам, и то место, куда он его кинул, покрывается коркой льда с одной стороны и мерцает искорками пламени с другой. Чертов Бакуго, из-за него он даже не контролирует причуду на должном уровне! — Ты… — Глаза Кацуки невероятно круглые, кажется, такого удивленного лица у него не было никогда. — Ты меня достал, Кацуки Бакуго! — Выходит намного больше гнева, чем он планировал изначально, но Шото это сейчас мало волнует. — Ты задолбал назвать меня придурком, ублюдком и поливать прочим дерьмом! Бакуго чувствует себя буквально придавленным к месту этим взглядом и этими словами. Он не может даже раскрыть рот. — Я тебя люблю! Всегда любил, черт возьми! Но не похоже, что это взаимно. — Тодороки горько усмехается. Гетерохромные глаза сияют ненавистью, и Бакуго готов поклясться, что видит капельки слез, собирающиеся в их уголках. — Ты последняя задница, Кацуки Бакуго! — Голос Шото дрожит, но он снова переходит на громкий крик. — Ты, блять, даже фильм со мной посмотреть нормально не можешь! Катись к черту! И вопреки своим словам, Шото сам выбегает из комнаты, чудом не сшибая Киришиму за углом. Ему так обидно. Он так зол. К черту эту любовь! Слезы потоком льются из его глаз, перекрывая нормальный обзор. Он несется по лестнице вниз. Слышит топот ног позади — прибавляет ходу и пробегает по гостинице, прикрывая ладонями свое заплаканное лицо от удивленных одноклассников. — Стой, Половин… Шото! — Бакуго кричит где-то позади. Он даже сейчас хотел назвать его: «Половинчатый». У него ведь есть имя, если Бакуго не хочет быть неженкой и называть его милыми прозвищами, почему бы, черт возьми, не использовать его ИМЯ. Тодороки бежит по дорожке все дальше от общежития. В какой-то момент он сворачивает, прячется в тени деревьев, где Катсуки не должен его увидеть и падает на траву, не чувствуя твердых камней под коленками. Он облокачивается спиной на дерево, прижимает к себе коленки, обнимая их руками, роняет голову и беззвучно ревет. Потому что он никому не нужен. Ни семье. Сестра и брат к нему просто не привыкли. Ни отцу. Ни друзьям, потому что он не научился кому-либо доверять. Ни своему любимому парню. Кто он вообще такой. Из укрытия он слышит быстрое шебуршание гравия под чьими-то ногами. И после, слегка впереди, раздается крик: «Шото, черт возьми, где ты?», — голос Бакуго звучит чересчур отчаянно для того, кому Тодороки не нужен. Но у него нет сейчас сил разбираться в этом. Выходные были не самыми лучшими — его отец звонил в каждый из этих двух дней и задавал свои обычные вопросы о его успехах. Причем звонил не только ему, но и учителю Айзаве: «Тодороки, Старатель интересовался у меня как твои успехи. — Шото готовился к нападению, и голос учителя из-за спины не должен был стать такой важной для него вещью в этот момент. — Может мне не стоило говорить, что ты хорошо стараешься, судя по сегодняшней тренировке» Это была так себе мотивация — наверное, поэтому в том тренировочном бою Мидория его легко победил. Старателю недостаточно просто хорошо стараться — причина, почему сегодня вечером у Шото было от него три пропущенных. — Тодороки, бро! Выходи, пока Катсуки не убил кого-нибудь! — Не знаем, что он сделал, но мы заставим его извиниться! — Шото! Голоса одноклассников со всех сторон заставили его снова тихо заплакать. Зачем они ищут его… Он ведь никому не нужен. Он не помнит сколько листочков он насчитал у маленького деревца напротив, перед тем как окончательно стемнело, но помнит как неприятно холодило лицо от слез, как трясло все его тело и какими уютными казались собственные коленки для пульсирующей головы. Какие-то странные голоса обступали его со всех сторон. Он помнит смутный луч света, теплые надежные руки и щебетания любимого голоса, что зовет его своим. «Мой хороший, блять, как я люблю тебя, Ледышка недоделанная». Это что-то новенькое и невыносимо приятное. Шото так тепло. Он просыпается от луча света, что струится из приоткрытых штор и падает ему ровной полосой на лицо. Тодороки потягивается, выходя из сладкой дремы, и, кажется, задевает что-то рукой — на мягкий ковер с тумбочки падает нечто желтое. Часы? Но у него нет будиль… Шото подскакивает на кровати, резко садясь. Это не его комната. Это комната Бакуго. Воспоминания вчерашнего вечера крутятся в голове и наконец собираются в целостную картинку. Он вспоминает, как разбил ноутбук, будучи несдержанной истеричкой. Вспоминает, как во сне слышал голоса, а потом Бакуго нес его до общежития. Кажется, среди общего гула выделялся голос учителя Айзавы. Черт — щеки Шото неумолимо краснеют от стыда. — Доброе утро что ли. — Из душа выходит Катсуки. На парне, к сожалению, есть вся его домашняя одежда. Тодороки сглатывает под пристальным взглядом рубиновых глаз. Он определенно точно должен что-то сказать. Например, какая он лютая истеричка. — Бакуго, господи, я… — Нет, молчи. — Внезапно Бакуго оказывается рядом. Он садится на кровать перед Шото и (что?) невероятно нежно, (это происходит?) открыто смотрит в гетерохромные глаза. Он берет руку Тодороки в свою и этот жест кажется Шото невероятно милым. — Я, блять, не привык говорить о таком и никогда не говорил. Но ты должен знать, что я тебя люблю. — Красные глаза сияют искренностью. — Я никого так не любил как тебя, Половинчатый. — Любовь на мгновение наполняет все лицо Кацуки, перетекая из глаз в невероятную эмоцию на лице. — По поводу всяких тупых животных прозвищ, я хочу сказать, что никогда не назову тебя зайцем, — неприязненно морщится. — Или прочей херней. Смогу ли я повторить все это еще раз? Вряд ли, если ты, блять, не разобьешь еще что-нибудь в припадке, так что слушай внимательно: имущество целее будет. Тодороки буквально задерживает дыхание. То, что говорит Кацуки, то как он гладит его ладонь большими пальцами, — он запомнит все это на долгие годы. — Когда я говорю, что ты — невыносимый придурок, это значит, что ты самый, блять, милый и заботливый человек каких я встречал. Когда я говорю, что ты — дебил, я думаю о том, какой ты невероятно смышленый и пиздецки умный. — С каждым новым словом сердце Шото звучит все громче. — Если я назвал тебя стремным уродом — это о том, насколько же ты чертовски красивый. Что я, блять, каждому готов глаза вырвать, чтобы не смотрели на чужое. Кацуки приблизился на несколько миллиметров вперед, или это сделал он — Шото? Рука на его собственной руке чувствуется самой правильной вещью на этом свете. — Но если я назвал тебя долбоебом, ну тут ты реально накосячил. — Острая ухмылка прорезает красивое лицо, и не найдя сил сопротивляться, Шото впивается в эти чудесные губы, вплетает руки в светлые колючие волосы. Они целуются невероятно нежно: Бакуго гладит его спину под футболкой пижамы, шепчет так, что из-за гула в ушах Шото едва слышит это тихое: «Я люблю тебя… ты мне так нужен». Изголодавшиеся по долгим касаниям, по теплому дыханию друг друга, прямо как в сериалах, что смотрит Шото. Только лучше. Намного. По-настоящему. Когда они находят силы оторваться друг от друга, Бакуго целует его в лоб на последок и хриплым громким голосом выдает из-под острой усмешки: — Придурок, нафиг было ноутбук разбивать, его ж теперь только выкинуть. Бакуго смотрит на него так, что Шото моментально приходит к выводу: ноутбук для вечерних просмотров может пока подождать. Им будет слегка не до этого. Не до кино. Очень сильно не до кино. Шото лишь улыбается. — Напугал вчера всех до усрачки… Одевайся давай, Половинчатый. — Бакуго встает с кровати, и Тодороки сползает за ним. Он все-таки кому-то нужен. В арсенале Бакуго Кацуки нет этих привычных прозвищ для любимого человека. Он не говорит Шото о том, какой он милый или же невероятно красивый, но это ни к чему. Ему достаточно горящего благодарностью взгляда и громкого «Придурок» вместо «Спасибо, милый», ему достаточно жаркого поцелуя украдкой и страстного «Выглядишь как чмо» вместо «Какой же ты красивый». Этого более чем достаточно. Это их язык. Он — полный придурок для Бакуго. Он — такой урод, что традиция «Вечер кино» никак не начнется уже неделю, хотя Шото купил новенький ноутбук. Он любит Кацуки Бакуго. А Бакуго любит его. К черту дорамы!