Пути господни неисповедимы

Break me down

And I'll call you mine

And I know I've been around

Show me that you really care

That you really care

Show me that you'rе gonna stay

On my worst days

Hold mе like you'll never lеavе

Like you'll never leave...

      Саморазрушение Вэй Ина не знало ни конца, ни края, собственно, как и он сам.       Извечный он, не заботящийся ни о каких последствиях, не желающий понимать чувства других и беспокоиться о чём-либо, кроме своих непостоянных желаний.       Ванзци решает посмотреть за горизонт, вместо того, чтобы сосредоточить взгляд у себя под сапогами.       В какой-то из дней у Вэй Ина не останется ничего и никого. Будет удачей, если он сможет выбраться из той ситуации — в которую сам же и загонит себя, — всё тем же целостным человеком.       Так что уж говорить о ком-то или чём-то, что он сможет протащить с собой в будущее? Конечно же, ничего у него не получится.       Тогда-то он и заметит Ванзци — его единственный якорь в мире, который он попросту игнорировал без причины и следствия.       В томительном ожидании проходят тринадцать лет, однако, когда Ванзци видит Мо Сюаньюя, который играет ту самую мелодию, он понимает, что все ожидания во истину оправданы.       Его левый локоть окровавлен, под опадающим рукавом видна глубокая рана, которая, видимо, оставлена рукой лютого мертвеца.       В этом Ванзци не видит проблемы. Так даже лучше, предлогов и оправданий сразу становится вагон и маленькая тележка.       Когда Вэй Ин засыпает в цзинши, всё, что требуется Лань Чжаню — это немного проникновенной музыки гуциня, ноты для которой взяты из секретной библиотеки, немного незамысловатых, но искренних предложений, пара удивительно простых движений и лёгкая улыбка расцветает на бледном точеном лице.       Удивительные возможности мозга — слышать, но не слушать.       Повторить несколько раз и он, наконец, поставит зрачок на рисунке дракона. В конце концов он всегда старался лишь для Вэй Ина. Он уверен, так ему будет лучше.       — Лань Чжань? — потирая глаза задаёт вопрос Вэй Ин. Его тело словно всю ночь лежало на пуховой перине — столь удобно ему было.        Даже не открывая заспанных глаз он чувствует, как солнце настойчиво забивает свои лучи в цзинши.       Однако, когда он всё-таки решает подняться с наиудобнейшей кровати в своей жизни и открыть глаза, то обнаруживает, что находится совсем не в цзинши. Даже, судя по всему, не в Облачных Глубинах.       Он находится в добротном, двухэтажном деревянном доме с большими окнами, пучками трав под высоким потолком и лёгкой атмосферой.       Вэй Ин немного оглядывается, но никак не может припомнить, что это за место и как он здесь очутился.       Наконец, он встаёт с постели. Его верхнее одеяние было заменено на лёгкое ночное, светло-голубого цвета, с темно-красной окаемкой на рукавах и полах одеяния.       — Лань Чжань? — чуть громче зовет Вэй Ин и лишь бросает взгляд на первый этаж через перила.        Там расположена кухонька, рукомойник, чайный столик, несколько шкафов, прялка и пара пуфиков.       Полазив по шкафам, что были на верхнем этаже он нашёл несколько таких же одеяний, как были на нём. Нашёл классические ночные рубахи Ордена Гусу Лань, а уже потом, за всем этим, шли несколько пар одежд, что всегда носил он в Ордене Юньмэн Цзян.       В спальне так же было зеркальце, которым Усянь и воспользовался, когда переодевался.       И только сейчас, получив свое отражение перед глазами, Вэй Ин обратил внимание на ленту. На ней, при всей её красноте, двумя элегантными лебедями красовались белоснежные облака.       Недолго поглядев на неё, Усянь откинул концы ленты за спину, и благополучно о ней забыл в ту же секунду.       В его облике определённо было что-то ему несвойственное, странное, даже кривоватое. Даже его рост будто уменьшился, отчего Усянь чувствовал себя не в своей тарелке настолько, насколько это возможно априори.       На его левой руке, на внутренней стороне, от запястья до предплечья тянулся ещё розовый шрам от недавней травмы.       Вэй Ин, сколько бы на него не смотрел, никак не мог вспомнить, как же он получил эту рану.       Да и вообще, казалось, что сейчас его память потеряла в весе. Но не это говорить человеку, который забывал всё, что говорил в ту же секунду, как слова вылетали из его рта.       Наконец, Усянь решил спуститься.       Походя по дому, окликая Лань Чжаня, но так и не найдя оного, он решил выйти на улицу.       Как он и думал — благородный лес. В десяти чжанах он заметил бликующее на солнце озеро, окружённое соснами.       Рядом с домом пролегала чёткая тропинка, казалось, у неё нет ни начала, ни конца. И всё же, делать было нечего. Вэй Ин махнул рукой и пошёл по тропинке за дом.       — Лань Чжань? — с беспокойными нотами в голосе начал звать Усянь.       Он не задумался, почему именно это имя первым всплыло в его памяти.       Он также не думал о том, почему уверен, что звать должен именно Лань Чжаня. Так выходило само собой, и он этому послушно поддавался.       — Лань Чжань! Где ты? — пройдя ещё минуты три в гнетущей тишине леса он увидел фигуру, облачённую в белое и склонившуюся над чем-то на земле.       — Лань Чжань! — отчего-то разозлившись закричал Вэй Ин, ускоряя шаг. — Что происходит? — он замахал рукавами своих одеяний.       Ванзци обернулся к нему со сложным выражением лица и спустя секунду промедления поставил лейку на землю.       — Ты собираешься хоть как-то объяснить то, — подойдя на расстояние не более двух футов Вэй Ин замер перед мужчиной.       Он был словно непривычен взору, его стойка, его лицо, что выражало крайнюю обеспокоенность и озабоченность чем-то.       — Что ты оставил без каких либо объяснений своего… — Вэй Ин задохнулся, однако слова вылетали из него так естественно, словно он произносил их уже ни одну тысячу раз. —…мужа?       Лицо Лань Чжаня почти мгновенно разгладилось, и он улыбнулся, повергнув Усяня в короткий шок.       — Прости, — всего лишь произнёс Ванзци, открывая руки навстречу «мужу». — Это было безответственно с моей стороны, — он ласково обнял Вэй Ина, который непривычным, но словно обязательным жестом уложил свои ладони на спину Лань Чжаня.       — Именно. Это было безответственно, — пробормотал в основание шеи Вэй Ин, чувствуя невесомый поцелуй на своей макушке.       — Как ты себя чувствуешь? — Усянь тяжело вздохнул.       — Я… У меня в мозгу такая страшная сумятица. Я… — Вэй Ин со щелчком сглотнул и стыдливо признался. — Я даже нашей свадьбы не помню, — Ванзци легонько хмыкнул, улыбаясь в смолистые волосы супруга.       — Пошли в дом, тебе нужно побольше отдыхать, — наконец сказал он, после чего убрал лейку с грядки, на которой пышным цветом росла морковь и направился в дом, уводя за собой возлюбленного.       Сев на пуфики в доме, они замолчали.       Лань Чжань недолго разглядывал Вэй Ина, словно видел в первый раз, однако, в его глазах играли радостные искорки и Усянь, от чего-то, был доволен тем, что видел перед собой.       — Как же мы обручились? — завел разговор Вэй Ин вопросом, который первостепенно его терзал.       Взгляд Лань Чжаня посеребрился теплотой, а лицо, наоборот, приобрело в своих чертах строгость и некоторую обиду.       — Когда все хотели ополчиться против Старейшины Илин, — пальцы рук Ванзци слегка поджались. — Я нашёл это удобным для нас моментом. Не было ничего лучше этого. Ты любил меня, а я тебя. Поженившись, мы потратили один камень, а убили двух птиц, — Вэй Ин, казалось, начал понимать.       Ну конечно. Стоило им убить, по сути, адепта Гусу Лань, который перекрестил свою жизнь с одним из его прямых наследников, то это было бы равноценно объявлению войны.       Хоть Вэй Ину и было горько от того, что он не помнил ничего об их совместной жизни — лишь какие-то обрывки их юности, самая малость из взрослой жизни, но то, что он помнил, было туманно и расплывчато. Разве полагалось двум влюблённым ругаться на чём свет стоит?       Глядя на себя в этих воспоминаниях Вэй Ин себя невольно корил: он вечно выглядел в них мрачным и холодным, почти безразличным.       Думая о взгляде Лань Чжаня; что в прошлом — слегка печальном, но тревожащем самые потаённые глубины души, что в настоящем — нежным и чутким. Он думал о том, что просто обязан начать всё с чистого листа. Так не пойдёт.       Он не помнит, каким мужем был, но теперь, начиная с этого дня и этой секунды он клянётся, что будет посвящать всего себя этим отношениям, что станет лучшим на этом свете мужем.       Ванзци, тем не менее, не обращая внимания на некоторую задумчивость любимого, продолжал:       — Мы ушли в затворничество. Построили этот дом, возделали огород, начали разводить кроликов. Ты хотел спокойной жизни и я со всей радостью дал тебе её, — Вэй Ин оглядел домик другим взглядом.       Сейчас он понимал, что именно это и казалось ему странным по пробуждении — его идеальность. Этот дом был будто скроен по его желаниям. Ничего особенного — ни единого излишка, лишь домашняя простота и уют.       — А рана на руке? — всё ещё разглядывая полочки и ковер на стене, который, вероятно, спряли именно на этой прялке, стоящей посередине комнаты, спросил Усянь.       Ванзци бросил на ру́ку, скрытую рукавом, искренне недовольный взгляд и фыркнул.       Вэй Ин словно чувствовал, что в словах, в характере, в тоне голоса Лань Чжаня что-то переменилось, но это было лишь непознанное «что-то». Он словно в моменте ловил его, но конец сразу рвался, не давая до конца рассмотреть и понять, что же из себя представляет это изменение.       — После всего, — издалека начал Ванцзи. — К нам лишь иногда приходит брат, — Лань Чжань бросил взгляд на поляну за окном. — Но ты всегда рвался в люди и, наконец, мы решили выбраться в город, но тебе там стало плохо, а один из… — он призадумался на секунду. — Тех, кто хотел казнить Старейшину, воспользовался этим. Я жалею, что допустил это, Вэй Ин, — Усянь аккуратно присел у ног мужа, уложив руки на колени и прижавшись к ним щекой.       — Ничего. Всё в порядке, это мелочь.       Ванзци слегка оторопел от его действий, однако, ничего не сказал, заглядевшись на столь желанную ласковую улыбку, которая была обращена к нему.       Он всё ещё не позволил себе до конца расслабиться. Он не был уверен, что всё получилось так, как было нужно и не был уверен, что сможет вновь провернуть тот обряд, чтобы подчистить так, чтобы не убрать ничего лишнего, но и не оставить ненужного.       По сему, Ванзци ждал самого главного и трепещущего вопроса, который был услужливо подкинут его новоиспеченным мужем:       — Почему же я, — неуверенно завёл потерявшийся разговор Усянь, дёргая за кромки верхних одеяний Ванзци. — Потерял память?       Лань Чжань замер, словно был к этому не готов. С его лица моментом сошли все краски, а мышцы на руках сжимались, словно в желании схватиться за что-то.       Наконец, он двинулся — в моменте, он встал на колени перед Усянем, вцепившись в его такие податливые ладони. Теперь они оба были на коленях, но каждый по разной причине.       Лань Чжань сглотнул и его кадык нервно дернулся.       — Это моя вина и мне её не загладить, — с искренней болью заговорил Ванзци. — Тебе сожгли Золотое Ядро, — Вэй Ин только после этих слов понял, что ничего не чувствует.       Нет никакого бурления по венам, нет тепла в районе груди. Нет ничего, что когда-то было, но отчего-то это не ощущалось огромной потерей. Было и было, в конце концов, когда-то он избрал тёмный путь, чем самостоятельно отверг всë, что ему предлагало Ядро.       — Я правда виноват, Вэй Ин, и я пойму, если ты не захочешь меня видеть. Не захочешь меня знать… — Ванзци бросил неустойчивый взгляд на супруга и, заметив, что остаётся без ответа, он слегка испуганно повысил голос, спросив необычно настойчиво:       — Почему ты молчишь? — в этот момент его слабость всплыла как на духу, ведь для него по истине — самое тяжкое наказание — молчание и тишина.       Вэй Ин уже однажды замолчал для него на тринадцать лет, не откликаясь ни на одну мелодию гуциня. Не давая знать о себе даже единой нотой.       И сейчас Лань Чжаню было невыносимо держать в своих руках столь драгоценные ладони, слышать этот особенный запах Вэй Ина и не слышать от него ни единого звука.       Неужели, он переусердствовал в своём желании сломить? Неужели, он слишком увлёкся, потеряв суть? Вдруг, вместо того, чтобы сделать, как он всегда мечтал — лучше, — он сделал только хуже и больнее?       Ванзци сжимал чужие ладони в своих и боялся взглянуть на Вэй Ина, потому что страшился увидеть на его лице самое чёткое доказательство того, что он был не прав, пытаясь что-то починить и исправить, «сделать как лучше».       Но спустя ещё мгновение тишины Вэй Ин задвигался, словно занося топор над преклонённой головой Лань Чжаня.       Он освободил правую ладонь из бережного захвата и дотронулся ей до нефритовой щеки.       — Не стоит беспокоиться, — голова Лань Чжаня поднялась так же резко, как его сердце ударилось о грудную клетку.       Усянь же с некоторым необъяснимым трепетом касался прохладной кожи, ласково улыбаясь и заглядывая в полные неверия глаза мужа.        — В этом не ты виноват.       — Ты же даже не помнишь, как обстояли дела, — покачав головой ответил Ванцзи, но не спешил отстраняться от лелеющей руки.       Сама судьба благоволит им — она даёт им всё, чтобы они были вместе. А теплота ладони и слов любимого возвращает в Лань Чжаня уверенность в правоте своих действий.       Он хочет положить свою ладонь поверх той, что гладит его кожу, но замирает в нерешительности.       — И что? — издаёт смешок Вэй Ин.       — Я верю в тебя и знаю, что ты в любом случае сделал всё, что в твоих силах, — на этих словах Ванцзи так и поплыл мягкой лужицей, но это выразилось лишь в резко опущенных плечах. — Поэтому нет прока в том, чтобы корить себя. Так ты только терзаешь свою душу, Лань Чжань.       Все таки Ванзци поднял свою руку, чтобы обхватить ей такую тёплую, такую родную и поднести к губам.       — Мой родной, любимый, дорогой, — шепчет он, перебивая почти каждую букву поцелуем, полным покорности и любви. — Я прошу тебя, давай больше никогда не уйдём отсюда? Я сделаю всё, чтобы достать всё, о чём ты попросишь, но прошу, оставайся здесь, в безопасности. Что, если я тебя потеряю? Ты ведь единственный, кто у меня есть, — слова были преисполнены горечи, страха, обиды, даже злости, но самым довлеющим над всеми чувствами, была любовь, которая словно окутывала каждую буковку, прежде чем та вылетала изо рта Лань Чжаня.       — Конечно, — тихим шёпотом согласился Вэй Ин. Его собственное сердце болело от интонации, с которой говорил Лань Чжань.       Он так любил этого человека, что готов был ради него на всё, пусть и не помнил ничего о них.       В итоге, он был первым, кто неуверенно потянулся за поцелуем.       Лань Чжань ответил со всей страстью и любовью, что была в нём.       Они быстро оказались лежащими на полу.       Ванзци накрыл собой Вэй Ина и целовал до потери разумности.       Сладость губ была скрыта за горчинкой боли, которую он пережил.       Мягкость губ Ванзци царапалась об искусанные края губ Вэй Ина, возмещая собственную сладость чужой.       Лань Чжань кусался, словно маленькое животное, тосковавшее по хозяину. И ощущение поцелуя было настолько правильным, что не было ни единой лишней мысли в голове, кроме как:       — Лань Чжань, давай поженимся ещё раз? — с покрасневшими и распухшими от укусов губами спросил Вэй Ин, Ванзци замер. — Я хочу знать, как ты выглядишь в красном, — проговорил Усянь расплетая ленту в своих волосах, потому что хотел увидеть хотя бы отблеск красного на Ханьгуань-Цзуне и, накинув ленту на плечи мужа, он всё с той же лаской и игривостью в голосе продолжил:       — Я хочу поклониться с тобой земле и небу, отцу и матери и… — Вэй Ин прервал самого себя поцелуем. — Друг другу.       Лань Чжань улыбнулся, пытаясь запечатлеть этот миг бесконечного счастья в себе навечно.       — Конечно, — отвечает он и целует.       Целует и кусает до огоньков в глазах, пока улыбка сглаживает их.       У них будет всё.       Каждая просьба Вэй Ина будет выполнена со сторицей. Каждое желание будет утолено мгновенно. Каждый вопрос будет восполнен ответом.       И Лань Чжань улыбается, потому что знает, что подарит своему супругу всю свою любовь, всë своё сердце, всего себя, весь этот мир. Он достанет для него звезду с неба и сделает всё невозможное, если только Вэй Ин попросит.       Взамен всего лишь на одну-единственную вещь.       Его настоящую жизнь.