Высокая, божественная связь

Они не знают, как себя вести с ним. Реакции на него — это совершенно разный набор и спектр эмоций. Прострация и плач были ему знакомы, но раньше у него был Ультрамар — дом — со всем тем облегчением, которое приносила знакомая обстановка и люди. Теперь же не осталось никого, кто не считал бы его легендой. Даже спустя годы Великого крестового похода, после предательства Хоруса, его народ — его люди — относились к нему с долей фамильярности и любви, а не только с почтением. Он очень скучает по Ойтен. Его генетические сыновья, от которых он мог бы ожидать самого лёгкого взаимопонимания, смотрят на него с поклонением, что оставляет горький привкус во рту. Калгар так же ошибается, как и все остальные, оставляя Робаута с ощущением, что Калгару не нравится его присутствие, или что Калгар слишком сильно любит его присутствие и ему не нравится сила этой навязчивой идеи. Он проводит в одиночестве больше времени, чем когда-либо во время Великого Крестового Похода, и Доспехи Судьбы только усугубляют это, ставя всё большую дистанцию между ним и чем-то похожим на человечность. Он ловит себя на мысли, что ищет уединения, дабы собрать мысли наедине, лишённый других возможностей. У него нет равных. Когда-то было несколько. Даже в изоляции в скриптории, он обязан с пользой тратить время. Под рукой несколько датападов, на экранах которых разворачивается информация: передислокация войск, подсчёты и строки, все они пульсируют сердцебиением. Перед ним лежит множество даров, заранее проверенных и отсортированных по его просьбе. Списка содержимого любых полученных предметов, скорее всего, было бы достаточно. Для подарков от любого, кто ниже определённого ранга, этого он и ожидает. Эти же он отложил для личного внимания — дары от домов Навигаторов, подношение от вольного торговца, злобные послания от Экклезиархии — предвкушая возможность уловить их скрытый смысл. Стремясь избежать третьих и отложить дипломатическое разбирательство с первыми, он берёт контейнер, присланный торговцем, и подносит, прислушиваясь к жужжанию сервоприводов. Затем двери библиотеки открываются, и он поднимает взгляд, чтобы увидеть эльдарку в дверном проёме. Она входит так, будто это её корабль, её личные покои. На ней не обычные изысканные одеяния, а что-то, напоминающее облегающий комбинезон, её волосы собраны высоко, а прическа оставлена без украшений. — Эмиссар, — говорит он. — Лорд Жиллиман, — отвечает она. Она движется с грацией танцовщицы, хотя это можно приписать скорее всей её расе, чем ей самой. Инстинктивная ненависть к ксеносу дёргается за его глазами, хотя он игнорирует её, так как их временный союз требует этого. Она относится к нему с тем снисхождением, которое её вид приберёг для его, и в этой обыденности её пренебрежения он находит некую нормальность. Более того, она покинула комфортную часть корабля, тайно отведённую для её вида. Она сделала это по какой-то причине, даже если держит её при себе. Женщина направляется к полке с книгами по истории Империума, преследуя свою личную цель. Робаут не будет подстраивать свое расписание под её нужды. Вместо этого он открывает контейнер. Внутри, лежа в защитной оболочке, находится растение в примитивном керамическом сосуде. Оно почти слишком мало для его рук в перчатках. Он ставит его на стол и тянется за следующим предметом. Иврейн прекращает свой поиск, как только контейнер касается дерева, обращая своё пристальное внимание на растение и усаживаясь на край стола. — Это, — говорит она, — гораздо более экзотический подарок, чем я ожидала найти в твоих владениях. — Предметы, содержащие органические вещества, должны были быть преданы огню, — говорит он, но может признать, что это было бы пустой тратой. У растения маленькие бледные цветы и широкие восковые листья. Иврейн обращается с ним, как с тёплой чашкой рекаффа, её длинные пальцы легко обхватывают отбеленную костяную керамику. — Как ты узнала его, когда я — нет? — Его часто можно найти на Девичьих мирах, — отвечает она. — Рядом с входами в Паутину. Обстоятельства его прорастания... особенные. Он хмурится. — И откуда торговка могла знать о ценности предмета? — Она не знала, — замечает Иврейн, всё ещё держа горшок. — Это должно было быть частью большей добычи. Ксенос задумывается на мгновение, прежде чем добавить: — Тебе повезло, что я была здесь, когда ты его развернул. Это разжигает его гнев, хотя он знает, что она не может иметь в виду то же, что и остальные её сородичи, когда они выдвигают свои безапелляционные ультиматумы. — Почему? — в его тоне требование. Она берёт паузу, чтобы подобрать слова, всё это время наблюдая за ним. Её глаза закрываются. Он понемногу становится экспертом в расшифровке их загадочного языка тела, и он полагает, что это просто её способ обдумывания ответа. — Аромат мог представлять для вас опасность, — признаёт она. — Почему? — Он может потревожить слабые умы. Он не может не смотреть на неё. Через всё, через что они прошли, она всё ещё смотрит на него с той же высокомерной надменностью, что и её народ. Это вызывает у него отвращение — и, более того, принижает её в его глазах, раз уж она так сильно рискует в деле с тем, кого считает слабым, когда выживание её народа столь тесно с этим связано. — Принеси его мне, — приказывает он. Мгновение она смотрит на него, но подчиняется, сначала ставит горшок на место, прежде чем развернуться с насеста, который она устроила на столе, и отнести его ему. Ей приходится поднять его над головой, чтобы поднести до уровня его лица, держа словно подношение. Он такой же, как он заметил при первом осмотре: белые цветы, зелёные листья. Он не сразу понимает. Он едва может уловить запах, даже с его обострёнными чувствами и столь малым расстоянием. Что-то слабое, цветочное и свежее. Это напоминает ему о чистом белье и маслах, которые Ойтен наносила на запястья перед государственными приёмами, когда Конор был ещё жив. Он наклоняется вперёд — насколько позволяет броня, мурлычущие сервоприводы сглаживают эти несколько градусов — и вдыхает снова. Иврейн отступает на пятки с носков и прижимает горшок к груди. — Нет, — произносит она. — «Нет»? — повторяет он, не веря своим ушам. Бронированная перчатка на левой руке скрипит, когда он пытается сжать кулак, его раздражение растёт, и он чувствует, как лицо наливается жаром, краснеет. — Кто ты такая, чтобы отказывать… И он останавливается, ладонь расслабляется. — Ясно, — резюмирует он. — Это было поучительно. Робаут наблюдает, как она возвращает растение в контейнер, в котором оно было доставлено. Успокаивающий звук всасывающего воздуха от герметичного затвора расслабляет его, и Иврейн аккуратно отставляет его в сторону от остальных. — Что бы оно сделало с другим? — Сняло бы с них оковы. У тебя оно лишь ослабило их. — Она пожимает плечами. — Как и у меня. Он хочет вдаться в сравнение, отчасти чтобы унять непривычное беспокойство, зародившееся в его теле — он не может позволить себе ещё одну связь с Иннари, — но это вопросы, которые он может решить позже. — Как долго? — спрашивает он вместо этого. — Для нас — на некоторое время. Для тебя, вероятно, меньше. — Для тебя, в частности. — Совершенно недолго. Теперь, когда он может предвидеть схему манипуляций, он чувствует, как они пытаются развернуться в его сознании, изменить ход его собственных мыслей. Это опьянение, и оно только усиливается. — Твоя природа даёт тебе неуязвимость к нему. — Да, — говорит она. — Но это не распространится на твоих соратников. — Нет. Его рот влажный. Он слишком остро осознаёт расстояние между своей плотью и керамитом доспеха. — Ты хорошо справляешься, — замечает Иврейн. Как ново, в это время, когда вокруг столько лести и восхищения, быть уличённым в недостатке кем-либо, кроме его Отца, или при сравнении с кем-либо, кроме его братьев. — Что бы сделали твои соратники, будь они были затронуты? Он замечает, что она держится очень спокойно. Искусственно. Он мог бы увидеть, как она напрягается, чтобы броситься в бой, если бы готовилась. Вместо этого она держит себя именно так. — Искали бы утешение на своём Пути или друг с другом. — Сражаясь? Она пожимает плечами. Слишком человеческий жест для неё. Это выглядит нелепо. У её комбинезона высокий воротник, но он обтягивающий, и он видит впадину на её шее. — Совокупление, — произносит она, словно извиняясь. В здравом уме он бы возненавидел её жалость. Сейчас это просто жалкое оскорбление. — Понимаю, — отвечает он. — Ни то, ни другое — не вариант. Он не может позволить себе потерять контроль, ни перед своими генетическими сыновьями, ни перед кем-либо ещё. Что же тогда ему остаётся, кроме как сидеть здесь и терпеть. Если это обернётся яростью — настоящей, неконтролируемой яростью (и ему противна и отвратительна даже мысль об этом, со всеми вытекающими сравнениями, даже когда ликование при мысли о любом физическом напряжении прокрадывается) — тогда он сможет выместить её на мебели и предметах в этой комнате. Иврейн, как он предполагает, хватит ума убраться с его пути. — Ты один, — говорит она, прерывая его задумчивость. В её тоне слышится некая нотка, которая, как он подозревает, делает это вопросом. Он подозревает, что она не имеет в виду первый вариант. — Нет подходящих кандидаток. Их никогда и не было. Он отбросил второй вариант ещё до первого. Она приподнимает бровь — и снова, в этом есть слишком человеческий аспект, невысказанное утверждение, уверенность, — хотя, возможно, это присущее также и Эльдар. — Почему? — спрашивает он всё равно, даже если отвечать ему не понравится, если ответ — её прихоть или очередное пророчество. От неё не следует ответа, но он знает. Они не могли быть более далёкими, менее похожими, и всё же. Правда о том, насколько её покровитель был вовлечен в его возвращение, правдивость любого из её утверждений — всё ещё существует некая близость между ними, что-то, что он не разделяет ни с одной другой живой душой. Ещё одна тайна за уже запертой дверью. — Я не могу снять броню, — произносит он вместо этого. Как глупо, учитывая, что она была той, кто предупредил его об этом. — Есть иные способы. Она тянется к какой-то невидимой застёжке на плече, и её комбинезон падает, словно брошенное знамя. Иврейн внезапно обнажена перед ним. Различия в её и его строении и ещё более огромны, чем у человека и Астартес — сходства нарушены костями неправильной формы в неправильных местах, в слишком малом количестве или в слишком необычных изгибах, и он ощущает, как отвращение поднимается в равной степени со страстью. Он возбуждён под броней, подключённый к её системам, и потребность теперь кажется навязчивой. Она вышагивает из сброшенной одежды и снова садится на стол. Подарки от Экклезиархии и домов Навигаторов отброшены в сторону, и она становится на колени на столе перед ним, едва на уровне его глаз. Эльдар проводит большим пальцем по его нижней губе, и он приоткрывает их. Затем она встаёт, ставит ногу рядом с его горжетом, её руки держатся за его нимб для равновесия. Её живот прижат к его лицу, её колени расположились по обе стороны от его шеи в скудном пространстве между горжетом и наплечником. Он может учуять её запах — плоть, кровь, духи — незащищенная кожа её живота трётся о его небритую щёку. Он мог бы её укусить, мог бы разорвать. — Тебе нужна инструкция? — Я понимаю теорию, — отвечает он, голос звучит хрипло для его собственного слуха. — Хорошо. Она приподнимается на последние несколько дюймов, и он позволяет голове упасть назад. Её анатомия чужда в самых абсолютных терминах. Это всё ещё завораживает его достаточно, дабы он горел, чувствовал клаустрофобию внутри брони, чтобы желать выбраться. Как он и сказал, он понимает теорию. Она даёт ему много данных для обработки. Его пальцы изгибаются, не в силах сжать кулак, не в силах коснуться, но ей это нравится. Она громкая, когда он проводит кончиком языка определённым образом, или ласкает, или дразнит проникновением. Но что ей нравится больше всего — это постоянная, интенсивная стимуляция, и чем дольше это продолжается, тем более неистовой она становится, так что затем более целесообразным кажется высунуть язык и позволить ей тереться об него. Звуки эхом разносятся по скрипторию. Её голос не того тона или тембра, чтобы имитировать человеческий, но в нём всё равно явно звучит наслаждение, подчёркнутое звуками его усилий, более тяжёлым дыханием, и под всем этим, почти заглушённым, жужжанием брони. Эффект ли это растения или захватывающая природа его задачи — он может почти игнорировать всё это в пользу прямого действия. Она отвлекает его достаточно. Одна рука в его волосах, другая держит изгиб нимба для поддержки, и затылок его головы остро прижат к гребню, где герметизируется его шлем — неестественный угол, наверняка не предусмотренный Каулом. Иврейн оседлала его лицо, проводя своим лоном по его высунутому языку, и подбородок Жиллимана теперь липкий от его собственной слюны. Он так сильно хочет коснуться её, что это похоже на безумие, и он может видеть в своём воображении, как делает это сотней разных способов. Он ничего не может сделать. Он излишний, инструмент для её использования, пылающий в ловушке своей брони, и когда её ногти царапают его скальп и она задыхается, раздается грохот стола, когда его колено ударяет по нему, случайный дёрганый толчок, увеличенный в сто раз, и дерево трескается. Пока его разум проясняется, систематически очищая себя от беспорядка, она не слезает мгновенно. У него есть ещё несколько мгновений с её кожей, прижатой к его, её изгибами, накинутыми на него. Её дыхание нормализуется. — Это было... поучительно, — выдыхает она. Он снова может ясно мыслить, разум вновь способен обрабатывать действия на более, чем один ход. Иврейн аккуратно слезает, и с него, и со стола, и одевается. Он видит лишь краткий проблеск влажности, блестящей на её лоне и бёдрах, слабый румянец на месте, где его щетина тёрлась о неё. — Ты... — начинает примарх, и она бросает взгляд на него. — Ты выбросишь его? Она глядит в глаза, не моргая, прежде чем кивнуть. Эльдар подходит к нему, край её рукава в ладони, и она вытирает его щёки и рот. Она не поворачивается к нему спиной, когда уходит, не до тех пор, пока не возьмёт оскорбительный подарок в руки. — Я предупрежу твою охрану, — заканчивает она. — Дай мне некоторое время. — Робаут не будет давать им полного объяснения. Таковы преимущества лорда-регента. Но с торговкой нужно будет разобраться, и он хотел бы иметь время, чтобы подумать об этом наедине, а также обо всём, что произошло. Она кивает и направляется к двери. Он наблюдает, как она уходит, и готовится к суматохе, которая скоро начнёт... пусть у него ещё и есть в запасе несколько минут. Он облизывает губы. На них — её вкус.