По твоим следам

Ночь приходит постепенно, медленно улицы погружаются в темноту, и уже вскоре от былого тепла не остается и следа. Холод пронизывает все тело, из-за чего оно покрывается мелкими мурашками, и хочется как можно сильнее сжаться, чтобы сохранить то тепло, которое было днем. Все звуки стихли, лишь где-то вдалеке можно было расслышать чужие голоса и приятную ненавязчивую музыку. Высокая фигура, скрытая ночной темнотой, незаметно для толпящихся в основном зале вокруг статных гостей уходит, ноги так и несут куда-то вдаль. Не желая больше и минуты слышать этот смех, видеть эти улыбки, хотелось простой тишины и одиночества. Которое преследует на протяжении всей жизни и за все это время стало до болезненного родным, приятным, чтобы вновь окунуться в него с головой. Несмотря на то, что периодически это одиночество приносит огромное количество боли, терзает душу из всей мощи, резко и жестко цепляется за плоть и из последних сил старается растерзать свою добычу, не желая отпускать. К такой хватке быстро привыкаешь, она становится неотъемлемой частью жизни, и ты перестаешь замечать ее, пока она вновь не сделает очередной рывок, вновь надорвав окровавленную плоть и заставив кричать от боли, давиться алкоголем с единственным желанием - быстрее бы закончилось. И в этот ответственный момент она совершает рывок. Парень быстро проходит коридоры один за одним в большом здании, он знает дорогу, знает, где ему станет лучше. Сердце учащенно бьется, перебивая сбитое дыхание. Оно словно хочет выпрыгнуть из грудной клетки, этот звук неприятно отдается в ушах, из-за чего хочется зажмуриться и убежать от него, спрятаться и больше никогда не слышать. Оказавшись в большой библиотеке, он быстро проходится по помещению глазами, убеждаясь, что в этот раз тут точно никого нет, да и он знает, что никто не придет, кроме одного человека…. Но его сейчас видеть не хотелось. Рука касается высокой резной стеклянной двери с деревянным корпусом, вторая, как можно тише, нажимает на ручку и отталкивает от себя. Холодный ветер тут же приятно окутывает лицо, попадает в легкие, окутывая их своей свежестью, и в теле чувствуется долгожданное расслабление. Он отталкивает дверь чуть сильнее и выходит на балкон, становится совсем прохладно, но оно и хорошо. Этого сейчас не хватало, такого привычного, такого нужного. Кажется, что вновь ощущаются руки на шее, они смыкаются постепенно, но не душат, только напоминают, чтобы воспоминания не ушли слишком далеко в закромы памяти, чтобы точно оставить грязный-рваный след, показывающий, что они все еще здесь, они никуда не уйдут и отправятся вмести с ним в могилу. А может, и будут терзать его даже после, когда и его, и владельца этих рук уже не будет. Они оба будут гореть в Аду, в одном котле. Хочется кричать, громко и отчаянно, желая хоть как-то приглушить свои мысли. Ноги трясутся, это он замечает сразу, ведь подойти к перилам и облокотиться на них, удерживая все тело, дается с трудом. Только потом приходит понимание, что мелкая дрожь пронизывает его всего, и тут же про себя напоминает сердце, которое с резкой болью; ноги становятся ватными и заставляют медленно осесть на пол и, опершись на массивное ограждение, скрутиться в комок. Ветер, который минуту назад казался освежающим, прохладным, сейчас обжигал разгоряченную кожу своим холодом. Он сжался еще сильнее, стал совсем похож на комок. Сердце колотилось, тремор не угасал, казалось, что он становится только сильнее. И вновь его кидают на пол, вновь у горла небольшой перочинный нож, который так и хочет вонзиться прямо в горло, перерезать тонкую кожу; эти полные злости глаза, только и желающие убить любого, кто сделает что-то против, впервые смотрели на него так. Словно это не они периодически смотрели на него с нежностью, с радостью или спокойствием; не эти руки прижимали его к теплому телу, когда не оставалось сил, когда мучили кошмары и хотелось кричать, рыдать; когда тело трясло и сердце билось так же часто, а они успокаивали, давая понять, что все не так плохо, что все рано или поздно закончится и больше не придется никого убивать. Но сейчас их не было рядом, они уже давно не касались его с той нежностью. И больше никогда не коснутся так, как раньше. Сейчас не хотелось, чтобы они вновь прикоснулись, вновь доставляли боль, на которую они теперь только и были способны. Больно, кажется, что кости уже начали хрустеть от того, как сильно он пытается сжаться, лишь бы не чувствовать эту боль. Дышать становилось нечем, улица уже не помогала, того воздуха, который проник в легкие, когда он только пришел, уже не осталось, теперь он душил из последних сил, не позволяя холодному воздуху вновь проникнуть в легкие. Это конец. Тремор не прекращался, сердце болело, и дышать стало совсем нечем. Сердце перестанет биться через пару минут, в легкие больше не попадёт воздух, и он просто свалится тряпичной куклой на этой холодной до противного белой плитке. Теплые робкие руки коснулись его плеча, тут же накрывая чем-то теплым. Он дернулся и поднял глаза на стоявшего рядом человека. Паника на его лице и действиях заставили тремор усилиться. Хотелось отодвинуться, уйти, лишь бы этот чистокровный его не трогал и ничего не говорил. Умереть рядом с ним ему точно не хотелось. Но тут его аккуратно заставляют встать с холодного пола, придерживают, не давая вновь упасть. Стало теплее, он сидел на деревянном полу библиотеки, чистокровный закрыл дверь на балкон, и стало совсем тепло. Все еще встревоженный мальчишка сел рядом с ним, посильнее укутав в какой-то плед; сложно сказать, откуда именно он взял его в этом огромном доме. На холодную щеку легла теплая рука, она приятно жгла кожу, и хотелось пододвинуться ближе, прильнуть к ней. Большим пальцем мальчишка растирает что-то мокрое, горячее по щеке. Только сейчас он почувствовал, что слезы одна за другой текут по его щекам; он не мог сказать, как давно это началось. Возможно, еще тогда, когда сидел на балконе. – Джером, я рядом… У тебя, кажется… паническая атака… – медленно и четко проговорил Готье. Джером все это время смотрел ему в глаза, было ясно, что Хитклиф сам до ужаса перепуган. Вероятно, раньше ему ни разу не приходилось сталкиваться с таким. Он прижал Джерома к себе, голова тут же упала на хрупкое плечо, и появилось резкое желание оттолкнуть его от себя и отползти в другой угол. Скрыться где-нибудь в темноте огромного помещения, тщательно избегая мест, где могут настигнуть лунные лучи, проходящие через огромные окна. – З-зачем ты пришел… – голос дрожал, только сейчас он это заметил, но сильнее всего сейчас его волновало, зачем Готье пошел за ним. Особенно когда в доме такое огромное мероприятие, столько чистокровных, а этот дурачок побежал за ним, за низшим. Вдруг кто-то это увидел и использует против него… – Увидел, что что-то не так, и пошел следом, испугался, что тебе стало плохо. И не прогадал. – Ты боишься… – подметил Джером, отведя глаза от лица Хитклифа, и вновь свернувшись в комочек, укрылся покрывалом. Дрожь медленно затихала, дышать становилось легче, хоть до сих пор ощущалось небольшое удушение и неприятно быстро билось сердце, отдаваясь по всему телу. – Ты тоже боишься сейчас. На лице Готье показалась приятная улыбка, такая нежная, спокойная. Видимо, он тоже заметил, что Джерому стало лучше; дрожь понемногу начала угасать. Он прижался ближе к Готье и прислушивался к его дыханию. Такому спокойному, словно он и не переживал несколько минут назад. Вскоре они начали дышать в унисон. Раньше он и не замечал, какой этот чистокровный хрупкий; его тонкая аристократическая рука лежала у Джерома на плече и аккуратно гладила свободный участок кожи, это успокаивало. Глаза то и дело начинали закрываться, все эти мучительные боли, которые сопровождали ему такое долгое время, начали утихать. Сейчас Джером казался совсем маленьким, словно и не было у него этого высокого роста и хорошего телосложения, точно не хрупкого, как у Готье. – Не хочу больше видеть Скэриэла… Он точно доведет нас до могилы. Готье, который все это время думал о чем-то своем, смотря в другую сторону, повернулся и чуть нагнулся, чтобы быть максимально близко к Джерому. Его горячее дыхание тут же обожгло замерзшую кожу; он скривил нос и немного отстранился, показывая, что не позволит приблизиться настолько близко. Готье такая реакция позабавила, и он, мягко улыбнувшись, свободной рукой, которой не приобнимал Джерома за плечо, заправил выбившийся красный волос за ухо, чтобы видеть это лицо. Сейчас он выглядел словно злой и одновременно испуганный котенок, которого всю жизнь запугивали, били, и сейчас он старался всеми силами защитить свою жизнь, которую так легко оборвать. – Скэриэл не лучший человек. Я не знаю, что происходило между вами все эти годы; видимо, ты натерпелся от него разного, – Готье примолк, словно подбирая слова. – Я думаю, тебе не стоит больше идти за ним словно верный пес. Следуй за мной… Джером.. Это не приказ, простая просьба. Вновь эта дурацкая улыбка на устах; Джером словно завороженный смотрит на нее, потом в эти глаза. С такой мягкостью на него никто не смотрел, только если… мама; мама смотрела на него в самом раннем детстве так же. Тело уже не подчинялось, сил не осталось, и он вновь уложил голову на плечо Готье, оказавшись с ним совсем рядом; приятное тепло от дыхания на лбу; веки отказались слушать хозяина и окончательно закрылись, не позволяя больше видеть, что происходит вокруг. Готье не требовал от него ответа на свою просьбу, действия для него были важнее. И Джером, может, и неосознанно, согласился быть рядом, помогать и следовать как верующий за своим богом. Он по-прежнему был как дикий котенок. Не позволял Готье слишком многого; только сегодня, впервые за все время, оказался так близко. Дозволил коснуться, помочь. Доверился. Хоть, может, уже через час от этого доверия вновь не останется и следа, может, он оттолкнет его со всей мощи и больше не позволит даже пальцем коснуться. Но все равно будет где-то рядом, следить, и когда понадобится помощь, он придет. Сделает все, что в его силах. Готье убрал руку с чужого плеча; хоть и прошло всего пятнадцать минут, вероятно, его знакомые или друзья уже заметили его отсутствие, и дальше рисковать было действительно опасно. Джером начал засыпать, видимо, сил у него совсем не осталось, и Готье не смел его будить. Он медленно поднялся, параллельно укладывая Джерома на свободную часть покрывала, чтобы тому не стало слишком холодно, убедился, что тот лежит удобно, и на мгновение лег рядом. Их кончики носов соприкоснулись, из-за чего Джером резко открыл глаза. – Тише… Все хорошо. Оставайся здесь, тебе нужно отдохнуть. Я не позволю им тебя потревожить. Джером, уже пришедший в себя окончательно, но сонный, уже хотел что-то возразить: с чего бы это вдруг его кидают тут на полу? Хоть и полностью осознает, что работать дальше сил у него действительно нет; глаза слипаются, тело, которое еще недавно пронизывала дрожь, совсем ослабло и даже не позволяло сопротивляться Готье. Джером прикрыл глаза, и тут же его высохших и потрескавшихся губ касаются мягкие, мокрые губы Готье. Он неуверенно целует, старается вложить все свои умения, и Джерому от этого становится забавно. Он, конечно, хотел оттолкнуть, хотел крикнуть что-то и совсем забиться в угол, чтобы тот просто ушел. Но сопротивляться не смог; не смог и дальше наблюдать, как Готье неумело жмется к его губам; перехватывает инициативу и прижимает как можно ближе. Их языки переплетаются, когда напор оказывается слишком сильный, и Готье приходится приоткрыть рот. Отстраняясь, между ними появляется блестящая нить слюны, которая тут же пропадает, вызывая у них двоих порыв неловкого смеха. Джером отпускает Готье, тут же становится прохладно, хочется, чтобы он вернулся обратно и прижаться к нему. Забыть про все и всех. Он впервые показал обнаженную слабину, которую так и хотелось скрывать до конца жизни. Казаться сильным и непоколебимым, но они все не из металла, все слабые. Все боятся. Готье быстро уходит, сказав лишь "Я вернусь за тобой" на прощание, и закрывает дверь на замок. Чтобы Джерома точно никто не потревожил, никто больше не смог дотронуться до этой оголенной слабости. Сила тут же угасла, перебраться куда-то в более укромный уголок сил не осталось, и веки вновь сомкнулись, позволяя расслабиться и понять, что дальше он пойдет не за Скэриэлом. Дальше он пойдет за Готье, за Киллианом.