Гарантированное попадание в больные места™

– Я не буду в это играть, – сказал Малфой, даже не поднимая глаз от бумаг. Он сидел за дальним столом, в тени, как всегда. Его не интересовали чьи-то дни рождения, торты и тем более коробки с «развлекательной» магией. – Малфой, никто не просит тебя раздеваться. Это просто игра после тяжёлой рабочей недели, – улыбнулась Синди, уже потряхивая коробкой. – Игра, созданная детьми, которых в детстве роняли в котёл, – бросил он. – Без меня. – Сиди, где сидишь, – буркнула Гермиона, занимая последнее пустое место в кругу, чем вызвала овации компании. Обычно она и сама не задерживалась в пятницу, но неделя и вправду выдалась тяжёлой. Хотелось оставить за ней какой-то более приятный и лёгкий осадок. Коробка сияла багровым, разноцветные огоньки бегали по кругу, и казалось, будто кто-то из Уизли, создавших эту штуку, был слишком вдохновлён и слишком пьян. «Сфера откровений», – гласила этикетка. Гарантированное попадание в больные места™. Волчок запустился и упал не на неё. Слава Мерлину! – Итак… – протянула Синди, вытягивая карточку. – Расскажи секрет человека напротив. Секунды они с Парвати спорили, кто имеено сидел напротив, пока коробка не замерцала в сторону Гермионы. – Отлично, – пробормотала Грейнджер. – Просто замечательно. – Оу, Гермиона, моя очередь рассказывать твои самые страшные тайны, – игриво протянула Парвати. – Дай подумать. Ты… боишься летать. «Недостаточно», – сверкнула коробка. – Ты по три раза проверяешь замки перед сном? Малфой фыркнул еле слышно. – Вот это секрет! – протянул он саркастично. «Недостаточно». – Да ну вас, – отмахнулась она. – Ладно, надо подумать… Малфой фыркнул снова. – Можно ещё сказать, что она задерживается после работы. И тут Парвати осенило. – Я знаю! Только не обижайся, Гермиона. Это ведь всё давно в прошлом, правда… Она сделала театральную паузу. – Гермиона Грейнджер когда-то была влюблена в Драко Малфоя. Мир оборвался. Не затих – а именно оборвался. Как будто кто-то резко снял заклинание, державшее комнату в равновесии. Звук, смех, даже потрескивание лампы – всё исчезло. – Что ты только что сказала? – Гермиона резко выпрямилась. – Ну… это ведь правда, да? – Парвати пожала плечами. – Ты в школе говорила во сне. Однажды. – Ты… – Коробка не принимает ложь, ты же знаешь. – она подняла руки в примирительном жесте. «Секрет принят», – объявила магия в центре стола, холодным, торжественным шёпотом. Кто-то неловко хихикнул. Парвати пробормотала: – Ну, у всех были странные фазы. Я, например, как-то страдала по Флитвику. Не осуждайте. Общий смех заполнил помещение, снимая неловкость. Но Гермиона не слышала. Потому что ей показалось – нет, она точно знала – что кто-то не смеётся. Что кто-то поднял взгляд. И что этот взгляд – на неё. Медленно она повернула голову. Малфой всё ещё сидел в тени. Но теперь смотрел на неё, а не в бумаги. Он не улыбался. Он не издевался. Он просто смотрел. Словно это был не стол в министерском офисе, не коробка Уизли, не её лихорадочное сердцебиение. Коробка пискнула, заморгала, и теперь очередь дошла до Теда с четвёртого отдела – тот должен был выбрать между «поцелуем» и «стихотворением в честь начальника». Он выбрал стихотворение. Кто-то отхлебнул глоток сливочного шипучего. Кто-то съел салфетку. А кто-то признался в любви к начальнице Сандре. Но Гермиона не слышала. Она улыбалась — механически, в нужных местах. Сказала что-то в ответ, когда рядом с ней пошутили. Переставила стакан. Налила себе воды. Поднялась, чтобы помочь с пустыми тарелками. Но всё было как в тумане. Голоса — будто сквозь толщу воды. И всё, что она ни делала, было не тем. Она не могла отвлечься. Потому что взгляд Малфоя всё ещё горел у неё за спиной. Как будто он не просто смотрел на неё — а видел. После игры люди начали расходиться. Кто-то с облегчением, кто-то с кислым послевкусием, кто-то – просто унося остатки торта на салфетке. Коробка уже почти не светилась. Всё было сказано. И даже больше. Гермиона осталась в комнате, словно приклеенная к стулу. Она не поднимала глаз. Держалась. Привычка. Рефлекс. Упрямство? Когда последний смех за дверью стих, Малфой как раз собрался уходить. Пальто накинуто, шарф – небрежно, будто не было этой дурацкой игры, коробки, секрета, взгляда, который ещё гудел внутри неё. Он просто шёл к двери, словно закончился самый обычный рабочий день. – Малфой. – Грейнджер? – голос его был ровным. Почти удивлённым. Почти. Она встала слишком резко – стул скрипнул, как будто тоже не хотел её отпускать. – Я просто… хотела сказать. Это было глупо. То, что сказала Парвати. Это правда, но… очень давно. И это ничего не значит. Сейчас. Она говорила быстро. Как будто торопилась спрятать смысл между строк. – Подростковый абсурд. Глупость. У всех бывают такие моменты, ты же понимаешь. Он смотрел на неё молча. Долго. И в этой паузе она вдруг начала чувствовать себя по-настоящему голой. Не физически – куда страшнее. Как будто внутри кто-то снял с неё последнюю защиту. – Глупость, – повторил он. – Конечно. Он сделал шаг ближе. Она не двинулась. Он поднял руку. Неспешно. Почти нежно. – Прядь, – тихо сказал он, и его пальцы коснулись её щеки. Невесомо. Осторожно. Как будто боялся, что она исчезнет. Как будто сам не понимал, зачем это делает – но не мог не сделать. Пальцы скользнули к виску, уложили выбившуюся прядь за ухо. И задержались. Чуть дольше, чем нужно. Ровно настолько, чтобы всё внутри неё сжалось. Это не было дружеским жестом. И уж точно – не случайным. Так не прикасаются к чужим жёнам. Чужие мужья. Он посмотрел на неё. В упор. Как будто хотел что-то сказать. Как будто слова уже были на языке. Но вместо этого выпрямился – и резко, как выстрел, сказал: – Я женат. Делая предыдущий момент ещё более неуместным и неловким. – Я знаю, – ответила она тихо. – Я замужем… И за эту секунду проскочило всё. Словно кто-то вскрыл шкатулку чужой жизни и на миг позволил заглянуть внутрь. За это касание – за эти два пальца у её виска – пронеслась целая история. История, в которой он не отводил взгляд от неё в школе, боясь, что кто-то заметит. История, в которой она не боялась признаться, что думает о нём. Он увидел: как она могла бы смеяться на их кухне. Как могла недовольно хмуриться, перечитывая фрагмент книги или очередного отчета. Как могла целовать его, не думая, что за этим последует. Она увидела: как он касается её руки и заключает её в самый отчаянный и желанный поцелуй в её жизни. Жизнь, которая могла бы быть. Где они не испугались бы. Где они выбрали бы друг друга. Всё это мелькнуло между ними. Как вспышка. Как откровение, на которое не решались годами. Как поцелуй, который случился только внутри. И именно поэтому он отпрянул. Потому что в эту секунду он понял: если он останется – он перестанет врать. Себе. Ей. Всем. И Гермиона вдруг поняла, что его молчание – самая громкая правда, которую эта игра могла вытащить наружу. Она осталась стоять, в пустой комнате, под остаточным светом волшебной коробки, которая больше не сияла – потому что правда была сказана. Но никто не говорил, что от правды становится легче.