Чудесный сон

      Туманная ночь. Обветшавшее судёнышко — по сути своей спасательная шлюпка — с одним-единственным человеком на борту, натужно скрипнув разламывающимся бортом, причалило к узкой полосе песчаного берега — уже через несколько метров раскинулись тёмные непроходимые джунгли.       Дожёвывая кусок сушёной рыбы и отбрасывая весло в сторону, белокожий и светловолосый юнец перемахнул через борт и ступил на песок. Полторы недели назад пиратский корабль, на котором он был в основном музыкантом, разбился о рифы во время шторма — и он, будучи юношей эгоистичным, в одиночку занял спасательную шлюпку и уплыл в неизвестность. Выжил ли ещё кто-то с того корабля — его мало заботило.       Но, что неутешительно — он приплыл не в Испанию. В Испании никогда не было таких густых мрачных джунглей и безмолвствующих топей, где у самой земли стелится непрозрачная дымка, а из темноты как будто бы глядят горящие глаза зверей. Юноша застыл в нерешительности. Начитавшись книжек, он поначалу думал, что даже на необитаемом острове без труда выживет — но сейчас, столкнувшись лицом к лицу с неосвоенными землями, он поостерёгся даже идти туда. Тем более, что эти огненно-рыжие глаза зверя, несинхронно покачиваясь, то пропадали за деревьями, то снова показывались — и явно неумолимо приближались.       Юноша взял в руки до этого небрежно брошенное на берег весло и схватил его двумя руками подобно мечу — своё оружие он обронил в море, когда торопился обрезать верёвки, удерживающие шлюпку — и замер, готовый к беде.       Послышались шаги. По влажной хлюпающей земле шли, верно, люди — было их пять или около того. «Значит, это не необитаемый остров», — он мысленно выдохнул, но весло не опустил.       Ждать пришлось несколько минут — и вскоре песок осветился светом двух факелов, а из чащи высунулись пять орлиных голов. «Аборигены», — он сразу понял, но решил не бросаться в бой: одно весло против пяти диковинных толстых мечей с вставленными в них острыми чёрными камнями — расклад не лучший. — «Может, если я буду вести себя спокойно, они меня приютят?»       Один человек-орёл с факелом — выяснилось, что орлиные головы были лишь шлемами, — подошёл поближе и осветил юного пирата полностью — и тут же один из аборигенов, отбросив свой клинок, пал ниц в земном поклоне, что-то выкрикнул на непонятном щёлкающе-шипящем языке, и через мгновение другие два последовали его примеру, а те, что с факелами, ограничились тем, что встали на колени.       Юноша ошарашенно замер. Главный из орлов, тот, что поклонился первым, поднял голову и говорил с ним — но он не понимал ни слова, только кивнул, когда понял, что от него требуется ответ.

***

— Белый Тескатлипока идёт! Всем в стороны! Это Белый Тескатлипока!       Мальчишка, которого они нашли, почти наверняка являлся Белым Тескатлипокой. Помимо того, что он был белым, он также был красив, как Тескатлипока, имел при себе дудку — значит, умел играть музыку, — и приплыл с востока, как и предначертано.       Люди поселений, через которые они проходили, заслышав крики и суету, тут же приходили поглазеть — а ещё кланялись новонайденному божеству и подносили дары в виде фруктов, маиса, кофе и мяса — чтобы выслужиться. Воины-орлы это всё собирали и несли с собой, чтобы потчевать Тескатлипоку.       Был один минус в его прибытии: Белый Тескатлипока, приплывший с востока, должен возвестить конец Четвёртого мира. Воины-орлы не знали, что с этим делать, а потому решили доставить его в Теночтитлан, чтобы тлатоани сам рассудил об этом.       Дорога заняла две недели. Юноша мало ел и часто играл на дудке, и все воины-орлы уверились, что он и правда является Тескатлипокой — так что, стоило их узкой лодчонке только причалить к городу-посреди-озера, стоящему прямо на водной глади, как один из орлов тотчас выскочил и понёсся стремглав к храмам, дабы доложить о нежданной находке пилли и чтобы те могли решать его судьбу.       Тескатлипока по пути всё глазел на барельефы на каменных домах: там изображены были люди, змеи, орлы и ягуары, люди со змеями вместо голов — они его особенно захватили, и воины-орлы поняли, что этот Тескатлипока на редкость кровожадный. Даже стены черепов при храме его так не впечатлили, он на них почти не смотрел — а ведь при взгляде на них майя хмурились и морщились, ведь они, ацтеки, использовали настоящие черепа, а не вырезанные из камня.       В храме, на одной из открытых платформ, где пилли и жрец Тесткатлипоки собрались для обсуждения, долго было шумно. — Он не говорит по-нашему, значит, он варвар! Не может Тескатлипока быть варваром! — взрывался один толстяк в яркой пёстрой накидке, украшенной перьями. — Но он играет на дудке и по внешности полностью соответствует, — строго отвечал другой человек в почти такой же накидке, только более высокий и худой. — К тому же, это Белый Тескатлипока, который прибыл к нам из дальних земель, — примирительно говорил третий. — И, кажется, он не только по-нашему не говорит, а вообще не говорит.       Все два десятка собравшихся одновременно вперились взглядами в юношу-иноземца: на горле у того был длинный ещё не сравнявшийся шрам. — О-о-о, ну тогда да, — зароптал кто-то из толпы. — Доблесть, достойная Тескатлипоки. — А ничего, что у него шрам? Это же Тескатлипока. — Именно потому, что это Белый Тескатлипока, ничего страшного.       Жрец же в обсуждении не участвовал — вместо этого он со всех сторон и ракурсов осматривал иноземца: и в рот позаглядывал, и расстояние между глазами оценил, и длину нестриженных волос — длиннее, чем полагается воину, но гораздо короче, чем носят крестьяне. Он даже раздел ошарашенного юнца и оценил то, что мужчины друг у друга оценивать не должны. В конце концов, не найдя, к чему придраться, жрец провозгласил: — Без сомнения, это Белый Тескатлипока. Доложите тлатоани.

***

      Затем Белого Тескатлипоку провели в его личные апартаменты в храме Тескатлипоки, который стоял чуть поодаль. Здесь было просторно, был проведён акведук с питьевой водой, постель устлана мягкими тканями, и всюду — радующие глаз украшения и предметы роскоши. Белого Тескатлипоку помыли младшие служители, затем его переодели в дорогое одеяние, причесали надлежащим образом, а затем накрыли стол свежим жареным мясом зверей, кукурузой, фруктами и вином из агавы. Тогда же, пока Тескатлипока ещё не изволил кушать, в его покои привели десять красивых женщин-куртизанок — он долго смотрел на них, как будто не понимал или раздумывал, и потом указал на одну из них пальцем. Она теперь должна была ему прислуживать и выполнять все его прихоти.       Белому Тескатлипоке не запрещалось выходить из храма. Он часто ходил по улицам, присаживался на каменные лавочки — лавочки здесь установлены были на случай, если другой Тескатлипока — Йоалии Ээкатль, — устав бегать по ночам и поднимать ветер, захочет передохнуть, — и играл на дудке. Вокруг тогда тотчас же собирались танцующие старики и дети, и горкой начинали выситься подношения. Все подношения тщательно проверялись закреплёнными за Тескатлипокой воинами и допускались к столу только при полной безопасности.       Забот у Тескатлипоки не было. Он мог есть и пить, сколько хотел, играть на дудке, спать с любыми женщинами, ходить по Теночтитлану — только в храмы других божеств его не пускали, но это естественно. У него всегда была новая одежда и ему не приходилось работать.       Решено было Белого Тескатлипоку почтить, как почитали любого другого Тескатлипоку — глядишь, он и передумает уничтожать Четвёртый мир.

***

      Белый Тескатлипока, как его теперь называли, находил эту жизнь чудесной. Он играл что хотел и когда хотел, не приходилось тягать тяжести и подворовывать бумаги с других кораблей, ел досыта и спал с красивой женщиной. С чего вдруг ему оказали такую милость? Поначалу он много задумывался об этом, но к концу первого месяца обвыкся и стал понемногу изучать язык. Он был немым, но это не мешало ему понимать и кое-как общаться жестами.       В родной Испании его ничего не держало. Отец погиб на войне, мать скончалась в пожаре — вот и все его семейные связи. Дедушек и бабушек уже не было в живых, дядь и тёть вообще не было в природе — он полжизни побирался на улицах, а потом попал на пиратский корабль, потому что был молод, симпатичен и мог играть на флейте. Обращались с ним не очень хорошо — так что он и к пиратам не был особо привязан.       Здесь же — не жизнь, а сказка. Красотка под боком чирикает ему что-то, и пусть он понимает только простейшие слова, которые кое-как выучил, это действует, как опиум. Вино, пусть и терпкое, льётся рекой. Каждый день свежие фрукты и мясо. На улице всегда тепло, вокруг — чудесные виды. И ему не нужно ничего делать: просто живи, как птица в огромной клетке размером с город. Он играет только потому, что хочет, а не потому, что иначе его выбросят в ближайшем порту — и люди вокруг радуются, когда он играет, а не ворчат, «что за заунывность ты затянул? Боевую нам!».       Этот утопический сон длился три месяца. На исходе третьего, к закату тридцатого дня, было организовано пиршество. Яства, которых он раньше не видел — точно с королевского стола — покрывали весь стол, и он понял, что может есть. Он наелся досыта и напился вина, а люди в ярких накидках из перьев вокруг шутили, уже даже почти понятным языком, и он много улыбался — казалось, жизнь только начинается.

***

      Голова от вина — как вата. Заходящее солнце яркими оранжевыми лучами бьёт по глазам. Он силится поднять веки — но в лицо бьёт терпкий дым, от которого всё тело немеет. Он смутно чувствует, что лежит на ровном камне под открытым небом, а не на мягких тканях и шкурах своих покоев — но ему всё равно, ему слишком хорошо, чтобы просыпаться.       На груди отчего-то становится очень тепло. Эта теплота растекается в стороны, стекает по бокам, и, кажется, он слышит, как капли этой теплоты звонко разбиваются о каменный пол. Он всё же приоткрывает глаза — и видит жреца, того самого, который регулярно его навещал и справлялся о здоровье, а ещё угощал странным горьким напитком, который здесь называли «кофе». Они с ним даже играли в местные настольные игры, похожие на шашки, и неплохо, как казалось Тескатлипоке, сдружились. Жрец в одной руке держит кинжал из обсидианового стекла, и с острия капает эта всеокутывающая красная теплота, а в другой руке у него — нежное бьющееся сердце. Теплота стекает по рукам, пропитывает жреческую накидку, падает на онемевшее тело Тескатлипоки, и он всё глубже и глубже погружается в мягкую дрёму. «Это как чудесный сон», — с улыбкой на устах думает Тескатлипока, холодея. — «Я не хочу просыпаться».