Игра в имитацию

— Я найду зону управления. — Сам справишься, или пойти с тобой? — Пойдём со мной. Замешательство отражается на лице Ин Хо лишь на секунду. Короткий миг, который, конечно, не может быть считан никем из команды. Не в этой ситуации. И, разумеется, не считывается Ки Хуном. Ин Хо коротко кивает. План развивается вовсе не по его сценарию, но от этого, впервые за всю эту нелепую игру в революцию, впервые за всё время обстрелов, он чувствует, как собственное сердце неясно ускоряет ход.

***

После всего произошедшего в мире начинает существовать одновременно две реальности. Объективная — та, в которой всё идёт согласно его плану — пусть и чуть изменившемуся в процессе. В этой реальности он доводит Ки Хуна до зоны управления, он лично стреляет в голову пешки, скрытой за чёрной маской. В которой игры прекращаются — до следующего раза. В которой… Ин Хо позволяет себе раз в жизни отступить от правил, основанных на честности и демократии. Совершает очередную ошибку, но в этот раз идёт на это намеренно и добровольно. Или, если уж быть совсем честным… Он завершает игру, потому что не может отвести взгляда от яркого огня в глазах напротив. Ин Хо не может предать его, не может бросить умирать на этой свалке человечества, когда Ки Хун смотрит на него доверчиво и открыто, когда говорит «прикрой меня» — он прикрывает. Просто потому, что не может иначе. И реальность Ки Хуна. В которой они ликвидировали главу, в которой игры перестают существовать как явление, в которой все они выходят относительно целыми и невредимыми. Выходит Чжун Хи со своим ребёнком, выходят старушка со своим нелепым сыном, выходит транс-женщина, да даже беспринципный Чон Дэ — которому, вырученные деньги, конечно не помогают. Ин Хо не знает, не может знать, счастливы, или нет люди в этой реальности. Он не уверен даже в том, счастлив ли сам Ки Хун. Но это он намерен узнать уже вечером за стаканчиком соджу. Ки Хун приглашает его в бар, где бывал, очевидно, во времена ещё прошлой, доигровой жизни. Это удивляет Ин Хо уже три года — после выигрыша, после возможности изменить свою жизнь, посещать любые недоступные прежде места, быть где угодно — и кем угодно, игрок 456 оставался верным своему отдалённому району с его дешёвыми барами. Но это Ин Хо вполне может понять. Он одевается на встречу просто. Согласно своей роли, он приходит в простой футболке, штанах и куртке, накинутой сверху — за окном стоит осень. Прошло, кажется, слишком много времени после того, как он вывел 456 из игры. Полгода он ждал, пока Ки Хун отойдёт от произошедшего и будет готов встретиться. Терпеливо, словно послушная тупая собака, никак не давая о себе знать и не навязываясь ему, он наблюдал и… Ничего не делал. Как и предыдущие два года. Он умел ждать. И лучше остальных понимал, как тяжело отходить после всего того, что они вместе пережили. Поэтому ему не оставалось ничего иного, кроме как держать лицо. Заморозить всё внутри, наблюдать — и только, за тем, как 456 живёт свою новую, вторую по счёту жизнь, как приходит на день рождения к ребёнку, которого спас, как проживает день ото дня, встречаясь со всеми выжившими — кроме него. Ин Хо не был против. Он лучше всех знал, что не заслужил. После всего того, что сделал, после всех тех смертей, единственное, что он мог — дать ему шанс на новую жизнь, позволить забыть обо всём и никак его не тревожить. Он принимает это как принимает всё, что происходит в жизни. Но всё же, когда ему приходит сообщение с – конечно известного, такого знакомого номера — он не может сдержать растерянного вздоха. [Привет, Ён Иль. Я не забыл, что мы собирались выпить соджу] И это глупое сообщение второй раз за много, много лет, заставляет что-то в его груди с болезненным скрежетом сдвинуться.

***

— Так что после того, как они выплатили долги, она открыла свою лавку. Теперь готовит бинсу, представляешь? Говорит, бизнес маленький, но уже и постоянные клиенты появились. А у Чжун Хи родилась девочка. Назвали… — Ин Хо сидит напротив. Между его ладоней на дешёвом столе стоит рюмка соджу, но он не может заставить себя к ней притронуться, снова глядит на яркий свет напротив, снова, как последний дурак не может отвести взгляда. Совсем как тогда, только видоизменившийся. На играх во взгляде Ки Хуна горел отчаянный, больной огонь. Последний, тот, который бывает в глазах тех, кому больше нечего терять. Теперь Ин Хо сидит напротив и греется в лучах мягкого, живого тепла, пока снаружи льёт ливень. Ки Хун говорит что-то ещё, явно ждёт ответа, и Ин Хо растерянно моргает, заставляя себя включиться в реальность. Чёрт, да что с ним творится? Он никогда не считал себя, ни невнимательным, ни растерянным. — Прости, что ты сказал? — чуть неловко подаётся вперёд он. — Я спрашивал, как ты, Ён Иль, — улыбается Ки Хун. Ин Хо хочется скрыться от этой улыбки, отвести взгляд, отгородиться — потому что он тупеет на глазах, он не может вспомнить значения слов, он не может быть собой. Но вместе с тем… Ему не хочется никуда уходить. — Как ты после выхода? Тебе удалось… Всё исправить? Жена поправилась? Ин Хо смотрит на него нечитаемым, чёрным взглядом. Он хочет заставить себя мягко улыбнуться, как-то сгладить ситуацию для Ки Хуна, но в итоге лишь качает головой. — Нет. Их не удалось спасти. За столом виснет пауза. Тяжёлая, как укрывающая их ночная темнота, холодная, как окружающий ливень. Ин Хо растерянно роется в мыслях, ищет какую-то фразу, чтобы продолжить разговор, чтобы не возвращать Ки Хуна мыслями в аналогичную ситуацию о себе самом, чтобы он не ушёл от плохих воспоминаний — и от него в том числе, потому что, видит бог, он весь был одним сплошным плохим воспоминанием… Но пока он подбирает слова, Ки Хун вытягивает вперёд руку — и накрывает его ладонь своей. — Мне жаль. Ин Хо вскидывает на него растерянный взгляд, теряет все свои слова, теряет все планы. Всё внутри, кажется, ломается окончательно. — Выпьем? — выдаёт он единственное, что успевает выцепить из панически жужжащего улья мыслей.

***

— Никогда не забуду, как мы выиграли тогда! — смеётся Ки Хун. Его волосы полностью мокрые от дождя, и Ин Хо чувствует, как собственная куртка тяжело давит на плечи. Растерянно мотает головой, силясь смахнуть с ресниц капли воды. — Тот валан… Я думал мы покойники. Если бы не ты, мы бы тогда все… — Если бы не я, у тебя бы было время всё переиграть, — замечает Ин Хо, держась за плечо мужчины, явно не желая обрывать этот смех окончанием фразы — что бы с ними со всеми случилось. Даже напиваясь до беспамятства, он не забывает, какую роль играет сейчас. Кто он сейчас? Ён Иль, просто хороший парень, потерявший жену? Ин Хо, победитель 28-х игр? Ведущий, от одного взгляда которого пешка понимает, что должна пожертвовать собой? Он — очень пьяный мужчина, который не может удержаться в пространстве без того, чтобы не цепляться за другого, не менее пьяного мужчину. Он — Хван Ин Хо, лжец и последний уёбок, который неизбежно попадёт в ад за всё содеянное, но до этого позволит себе ещё немного погреться вместе с ним под ледяным осенним дождём. — Ён Иль, слушай… — Ин Хо, — неожиданно для себя произносит он. Пытается выровняться в пространстве, хотя бы стоять ровнее, чтобы можно было глядеть на него. — Меня зовут Ин Хо. Я… Прости, Ки Хун, я не хотел называть своё имя на играх. Не знал, кому можно доверять. Он почти готов к тому, что Ки Хун оттолкнёт его, развернётся и уйдёт. Он готов к тому, что в нынешней стадии опьянения, скорее всего, просто повалится в ближайшую лужу в этой социальной яме — и полностью это принимает. Но, чёрт, Ин Хо до безумия хочется хотя бы раз в жизни услышать, как он называет его по имени. Больное, глупое желание — которое, конечно, вовсе не стоит того, чтобы рисковать ради него этой нелепой пьяной близостью. Но он идёт на это вполне осознанно. Пьяный взгляд Ки Хуна останавливается на его лице. Смотрит словно внимательно — но в итоге в нём нет ни крупицы того отторжения, которого можно было бы там ожидать. — Всё хорошо, Ин Хо, — кивает мужчина. — Я понимаю. Так вот… У меня дома есть кое-что получше соджу… Он не помнит, как именно они доползают до дома Ки Хуна. Того самого дома, где он жил ещё в лучшие свои времена, до дома, за которым со дня его победы велась постоянная слежка. Ин Хо не может вспомнить точно, но ему кажется, он палится нещадно, в какой-то момент сам придерживает Ки Хуна, ведя его в направлении, о котором он не должен ничего знать, слушая пьяный и сбивчивый рассказ о тех, с кем и сам был знаком — за кем продолжал следить, разумеется, но без особого интереса и опосредованно — через других людей. Они доходят до дома, и Ин Хо устало приваливается спиной к стене, пока Ки Хун рядом пытается найти ключи. В голове всё плывёт — и это тоже уже очень далеко от его плана, он вовсе не ожидал, что всё пойдёт по такому сценарию, когда шёл на встречу… И не был уверен, что не приближал его своими действиями собственноручно. — Готово-о! — с пьяной радостью объявляет Ки Хун, распахивая дверь, тут же роняя в проход ключи. — Эх чёрт… — Я помогу, — наклоняется он, не представляя, как собирается сохранять концентрацию для подъёма. Закрывает и открывает глаза, в попытке остановить крутящееся пространство. — Сейчас… — Ин Хо, брат, ты совсем перебрал, — журчит где-то над ухом смех мужчины. — Иди сюда… Ин Хо чувствует, как под его руку просовывается рука мужчины, послушно пытается подняться — снова держится за него. Совсем как в той дурацкой, самой удачной, самой первой их командной игре. Он до сих пор помнил, что чувствовал тогда. Как не мог перестать смотреть на него — и ничего, совсем ничего не понимал. Они вваливаются в квартиру — и Ин Хо наконец перестаёт ориентироваться в пространстве. Несмотря на слежку, он никогда не был в этом месте. Да если бы и был — теперь, когда горит только одна слабая лампа, ночью, он бы попросту не смог увидеть очертания окружающей обстановки. Ещё и потому, что вовсе не смотрел по сторонам. — Ки Хун… — начинает он, напарывается спиной на какой-то шкаф, пропускает волосы через пальцы. Он намеревается спросить что-то в рамках своей роли, что-то глупое и обыденное — что спросил бы потенциальный друг и бывший участник, но вместо этого в очередной раз проёбывается, спрашивает то, что хотел узнать сам. Все эти полгода. — Почему ты… Не писал мне раньше? «Почему ты встретился со всеми игроками — но за всё это время ни разу не написал мне?» Иррациональная, детская обида. Так глупо. Да и о вопросе он жалеет почти сразу. Потому что, чёрт, ответ ему прекрасно известен. Ки Хун не писал ему — потому что с самой первой встречи прекрасно понял, кто он такой. Потому что видел тьму внутри него, видел его тем, кем он и является — лжецом и убийцей, манипулятором, последним мудаком. Тем, на кого и рассчитаны эти игры. Тем, от которых обществу будет не жаль избавиться. — Ну как… — Ки Хун смотрит на него растерянно. Даже стоя на месте, шатается из стороны в сторону — до того пьян. — Я хотел чтобы ты… Чтобы… У тебя ведь жена, я… Ин Хо расширяет глаза в изумлении. Ему даже кажется, что он не сразу понимает сказанное. То есть, слова, конечно, понимает — но не смысл, нет. Может быть, он просто отключился от количества дешёвого бухла и лежит сейчас где-то на столе под дождём. Печальное, должно быть, зрелище. А если так, если всё это не более, чем плод его воспаленной больной фантазии, то… Он выпрямляется, несмело поднимает руки, сжимает в пальцах плечи мужчины напротив. — Ки Хун. Я… думал о тебе. — «всё это чёртово время». — Не забывал. Это всё очевидно его больной сон. Алкогольная кома, не иначе. Потому что Ки Хун совсем близко. Смотрит на него — прямо как на играх, с неясным, неадекватным огнём в глазах, а потом вдруг подаётся вперёд, напарывается губами на его губы, шагает ближе, вжимая его лопатками в дверцу жалобно скрипнувшего шкафа. Ин Хо лишь беспомощно — это ещё что за херня? — сжимает пальцами его плечи, отвечает на поцелуй как-то смазанно, прикрывая глаза и подаваясь навстречу. Он чувствует на языке сладковатый привкус соджу, чувствует самого Ки Хуна, а ещё — чёрт, чувствует, словно вот-вот умрёт от странного, неадекватного кайфа. От адреналина, мешающегося со страхом. Просто смешно — он уже давно, с самой своей победы, не испытывал ничего подобного. Ему не было страшно. Ни разу после, ни единого раза на играх. Он не чувствовал ничего, он не боялся смерти, но теперь ему кажется, что он вот-вот умрёт — если мужчина напротив оттолкнёт его или прекратит, если отстранится, сочтёт это пьяной глупостью, ошибкой. Но Ки Хун не отстраняется, напротив, он распаляется очевидно быстро для пьяного человека, шагает ближе, неловко стукается зубами о его зубы, и Ин Хо тоже чуть смелеет, он отвечает на поцелуи, ведёт руку выше, зарываясь пальцами во влажные отросшие волосы и позволяет себе рваный стон от ощущения совершенно неадекватного кайфа, расходящегося по телу. Чёрт, он ведь даже не думал, что сможет коснуться его так. Не позволял себе думать — как и всегда замораживал любые мысли, стоило им пойти хоть немного не в том направлении. Потому что он не заслуживал его касаться. Не после всего — явно нет. Он не имел права на подобные мысли — даже когда дрочил в собственной квартире запрещал себе думать в этом направлении. Представлял не его, вовсе нет. Так — размытые образы. Изображения в отдалении. Но никогда не позволял себе большего. И думать не мог о том, что когда-нибудь Ки Хун захочет его коснуться. Но Ки Хун хотел. По крайней мере сейчас, отрывая его от шкафа, роняя на футон и пьяно наваливаясь сверху, он касался его так открыто и горячо, что Ин Хо готов был кончить уже от этого. Ки Хун возится с его ремнём, и он приподнимается, совсем глупо тянется за поцелуем, одной рукой разбираясь с ширинкой на его штанах, второй — за затылок притягивая ближе, вовсе не готовый жертвовать даже секундой его касаний. Он не уверен до конца, чего именно хочет Ки Хун, но точно знает, что даст ему что угодно. После всего произошедшего, после того, что мужчина делал с его сердцем, разумом и в принципе ощущением себя самого, реши Ки Хун сейчас достать пушку и выстрелить ему в голову, он лишь послушно подастся вперёд. И ни о чём не пожалеет. Он знает, что должен спросить — и что спросить было бы правильно, но при всём желании не может заставить себя разорвать поцелуй. Да и Ки Хун не слишком позволяет ему это — целует напористо и жадно, с ноткой нетерпеливого раздражения ведёт бёдрами навстречу его руке, и Ин Хо подчиняется, послушно спускает бельё, забирая в руку его член. Разрывает поцелуй и завороженно смотрит, как Ки Хун запрокидывает голову и рвано стонет от удовольствия, толкаясь бёдрами навстречу его ладони. Ин Хо прикладывается губами к его шее, подбирает тот темп, который нравится ему больше всего, он покрывает поцелуями линию челюсти и скулы мужчины, пока тот не ловит его губы и не целует самостоятельно, напористо и жарко, снова проникая языком в его рот и наконец разбираясь с его ремнём, запуская руку в его брюки. И хоть Ин Хо прошибает от удовольствия, хоть он бросает всю свою выдержку на то, чтобы не кончить от одного только его касания, он прекрасно знает, что это вовсе не обязательно. Он бы кончил так или иначе. Он готов был кончить просто от его вдохов над ухом, от влажного прикосновения языка. Ки Хун нетерпеливо толкается в его руку, явно готовый кончить совсем скоро, и Ин Хо снова сжимает волосы на его затылке, фиксируя, подаваясь вперёд, снова напарываясь на горячие искусанные губы, увеличивая темп, забирая себе все его стоны, все рваные вздохи и нетерпеливые движения. В конце концов, это — всё, что у него было и будет. Пусть даже он был последним человеком в мире, кто заслуживал чувствовать что-то подобное, видеть что-то настолько прекрасное. Жизнь была несправедлива, так? А он был последним мудаком… Нет. Он был всего лишь человеком. Который забирал то, что мог. То, что хотел дать ему мужчина, которому он сломал жизнь — который в отместку разбил его сердце. Ки Хун кончает в его ладонь, с усталым стоном упирается влажным лбом в его лоб, пытаясь отдышаться. Ин Хо растерянно выдыхает, обнимая мужчину за талию, смазано касается губами его скулы, опуская голову на горячее — даже через футболку — плечо. Чувствует себя не то, что пьяным — оглушённым новой странной реальностью. В которой Ки Хун вот-вот скажет ему уйти. Наверняка ведь посчитает всё это пьяной ошибкой или чем-то подобным — пусть. Так было бы правильно. Справедливо. Но Ки Хун тянет время, и он утыкается носом в горячую шею пока ещё можно, ловит последнее тепло, что ему позволено, уставившись чёрными глазами в тёмное пространство. Сейчас. Ещё немного — и он уйдёт. Он слышит, как восстанавливается дыхание мужчины, он… Он суматошно вздрагивает, чувствуя прикосновение к своим волосам. Ки Хун опускает руку на его голову, заставляя чуть отстраниться. — Оставайся, — просит он, приподнимаясь. Опускается на футон, но не даёт ему отстраниться, пьяно увлекает за собой, и Ин Хо инерционно падает следом, чувствуя, как погружается, кажется, на самое дно своего безумия — потому что ничего подобного, конечно, не может происходить в реальности. — Ночь длинная. — Останусь, пока ты не скажешь уйти, — поворачиваясь на бок, шепчет он. Глядит в устало умиротворённое лицо самого невероятного мужчины из всех, что он встречал. Ин Хо знает, что не заслуживает ничего хорошего в этой жизни. Знает, что за всё рано или поздно придётся платить. Но пока Ки Хун спит рядом, пока подгребает его сонно к себе в попытках укрыться от ночного холода… Он понимает, что час расплаты ещё не наступил.