Not Normal

Это происходило несколько лет подряд. Каждый день. Сону вставал и ложился, будучи единственным ребëнком в семье. Его мир был лишь его. Его родители были лишь его. Его жизнь не делилась на «до» и «после» — она была полноценна. В голове ребëнка обычно не мелькает мысль о том, что он хочет себе такого же себя рядом. Брата. Сону в самом деле об этом не думал. Он был слишком счастлив, его любили родители, с каждым днëм у него было всë больше знакомств в детском саду. А уже в школе он успел отличиться своей прилежностью и стать старостой. Прошло меньше года, после окончания начальной школы. Сону уже исполнилось четырнадцать. Родители подарили ему укулеле, которую Сону расхваливал за каждым завтраком (он правда очень еë хотел). В средней школе было чуть сложнее, но Сону был старательным, так что почти не ощущал нагрузку. И одним спокойным вечером, когда Сону наигрывал какой-то старый оппенинг на разноцветных струнах, вся его жизнь изменилась в корне. Осень бежала к зиме в объятия, не позволяла людям наслаждаться остатками тепла. Сону отложил укулеле, когда услышал незнакомую речь. Нет. Говорили на корейском, но плохо. Голос не был высоким. Не был низким. Сону искренне удивился. Гости в такое время? Натянув белые гольфы — первые попавшиеся носки — Сону вышел из комнаты и тихо прошёл по тëмному ещё коридору. В кухне горел приглушённый свет. Папа о чём-то тараторил-шептал. Ему изредка отвечал отец и новый голос. Новый голос не был взрослым — вот что понял Сону. Так говорили его одноклассники в младшей школе, только без акцента. Кто этот человек? Они встретились взглядами, как только Сону вышел из-за стены. Их разделяли пять шагов, не больше. И даже так они оба поняли слишком много. Больше, чем нужно. Папа начал говорить — пускать стрелы в сердце. Отец пытался найти понимание в глазах родного сына, но не смог. Да, это тяжело, он мог понять Сону. История Рики оказалась печальной. Его родители погибли в пожаре, а другие родные были в Японии, на родине. Семья Нишимура, словно знали, что подобное может произойти, так что давным давно написали заявление об опекунстве. Семья Ким согласилась. Да, никто не мог ожидать этого. Никто. Сону не мог ожидать этого больше всех. С той осенней ночи в жизни Сону появилась новая часть мира, которая никак не могла подойти к уже привычному содержанию. Встать утром и успеть первым занять ванную. Почистить зубы своей щёткой (он трижды путал свою щётку со щёткой Рики). Закрывать дверь на щеколду, чтобы к нему случайно не вошли и не увидели чего-нибудь (вообще его не видели, потому что они даже не родные). Сону глобально бойкотировал нового члена семьи. Хоть он и младше. Хоть он и потерял родителей. Сердце щипало дискомфортом. Ким не мог понять, что он чувствует. Ему жаль Рики, но он не может позволить себе приблизиться к нему. Все попытки диалога — нагло прерывались делами, которые Сону придумывал на ходу. Все попытки попросить помощи с домашкой — игнорировались. Но так было днëм. Ночью, когда за стеной, в комнате, где раньше жили родители, глумились всхлипы и хрипы, Сону вставал со своего места. Он ненавидел свой слух и чуткость сна. Но больше он ненавидел свою слабость. Слабость перед тем, кто изменил всë. В первый раз, когда Сону появился на пороге комнаты Рики, альфа сжался и попытался спрятать свои слëзы. Он думал, что Сону не придёт? Он был уверен в этом. Это тоже бесило. Кровать прогнулась под весом омеги. Он легко потянул чужую голову к себе. Прижал лбом к груди. Сам умостил подбородок на макушке. Рики тогда замер. Смолк. Остаточные тихие всхлипы иссякли. Он уснул слишком быстро. Утром от Сону в его кровати не осталось и следа. Следующий такой приступ слëз Рики не заметил, но утром осознал себя обнимающим Сону. Тот уже не спал, но настойчиво писал что-то в телефоне. — Достал хлюпать носом мне на ухо. Я не высыпаюсь из-за тебя. Рики отпустил его и извинился. Следующей ночью Сону пришёл до всего. Рики ещё сидел в кровати и что-то дочитывал в учебнике по корейскому. Розовая подушка пролетела рядом с Рики со свистом. Следом, на кровати, оказался сам Сону. Он чуть скорчился, когда увидел, как Рики помечает одно из правил карандашом. — Ты как собираешься школу заканчивать, если не знаешь базы? Альфа сгорбил плечи, когда понял, что в самом деле выглядит позорно. Он всё ещё заменял часть слов на японский, когда говорил. Писал он медленно. Читал вслух плохо. И дело не в незнании — он стеснялся. Особенно сейчас, когда Сону вдруг придавил мягкость своей щеки к плечу Рики, чтобы заглянуть в учебник. — Завтра зайди за мной после школы, объясню тебе то, что ты не понял, по пути домой. Ночью они уснули рядом. Рики не тянул руки к Киму. Сону вообще отвернулся от него, устроился на самом краю. Утром они лениво распутывали свои конечности, чтобы хоть как-то высвободиться. Кто лез обниматься первым — Сону не знал. И думать не хотел. Но где-то в глубине души ему было страшно, что он был первым. Позволять своему сводному брату уползать в душу — не хотелось. Сону его и братом называть не желал. Пока в один день, а точнее ночь, не увидел кое-что. Сон тут же отошёл на второй план. Плечо Рики было оцарапано. Да, это могло быть что угодно. Альфа рос быстро, а от того мог быть неуклюж. Но. — Тебя обижают? Да. Хоть Рики и мотнул головой в отрицании. Сону по одному взгляду понял, что Рики не просто обижают. Его ненавидят. — Спи. — Прости, я не хочу доставлять проблем. Прости. Сону мысленно сдавил все свои внутренности, чтобы не среагировать на этот разбитый шёпот. — Тебе не за что извиняться. Ты не виноват, что у тебя в классе учатся бестолочи. Новым днëм за школой, где Рики вновь прижали к стене, чтобы самоутвердиться за счёт чужой слабости и застенчивости, вдруг появились ещё люди. Это шли ребята со средней школы. Альфы во главе с омегой. Во главе с Сону. Он что-то печатал в своем телефоне, пока шёл и выглядел так, словно происходящее его мало интересовало. — Руки от моего брата убрали. Пока они у вас ещё есть. Альфы, что стояли за спиной Сону, выглядели угрожающе. Но страшнее всего выглядел сам Ким. Его глаза были холодными, они смотрели сквозь каждого, кто ещё стоял и выдерживал зрительный контакт. — И больше не смейте мешать ему. У меня есть фото, как вы делаете это. Директор этой школы — друг моего папы. Вас повышвыривают, как щенков, если я захочу. Рики ощущал себя странно после, когда дома Сону вместо того, чтобы игнорировать, зашёл в комнату и сам сел рядом, чтобы помочь с домашкой. Брат. Мог ли Рики называть так Сону? Мог ли вообще видеть в нëм кого-то? Позволено ли ему было? — Спасибо. — Не за что. Твои проблемы — мои проблемы. Сону сказал это так, словно в этом не было ничего важного. Словно сердце Рики не сошло с ума после этого. На выпуске из младшей школы, Рики стоял с огромной улыбкой. Он держал свои честно заработанные оценки и был счастлив. Всë благодаря Сону. Рики говорил на корейском, как на родном. Умел шутить и каламбурить. На первом году обучения в средней школе за Рики стали бегать омеги. Это было приятно, хоть и как-то неправильно. Он всё ещё чувствовал себя неуверенно. Его друзья-альфы уже знали омежье тело (или только так говорили). Быть неопытным привычно, но противно. Рики не знал куда себя девать и как быть. Он искал помощь в интернете, но смущённо откладывал телефон каждый раз, когда набредал на видео, в котором происходило что-то, чего он видеть не хотел. И дело было не в том, что Рики боялся. Ему не было противно. Рики не понимал почему каждое такое видео, каждая мысль о подобном, почему-то неразрывны с братом. Сону — омега. Он старше. Опытнее. Его глаза холодные, но не настолько, чтобы морозить. Рики не нужно было видео, чтобы представить, как Сону просто смотрит на него и... — Помнишь, ты говорил, что мои проблемы — твои? Сону икнул, когда Рики ввалился в его комнату без приглашения. — Тебя опять обижают? Омега сидел на столе, одна его нога была закинута на поверхность, пока вторая свисала вниз. Он делал себе педикюр. Чуть небрежно, но с какой-то натуральной грацией. Сону всегда таким был. Словно всегда знал, чего он хочет и чего не хочет. Он был капризным, но никому не позволял решать проблемы за себя. Что сподвигло его стать таким? Неужели появление Рики сделало это с Сону? — Нет. Но мне нужна твоя помощь. Лак пах неприятно. Рики прошёл глубже в комнату и открыл окно. Сону хмыкнул и продолжил заниматься своим делом. Он ждал, когда проблемы озвучат, только вот молчание затянулось. А Рики замер. Сону был в плотно прилегающих шортах и таком же топе. Его тело было выставлено на показ каждой из стен этой комнаты. И для Рики теперь тоже. — Ну? — Я хочу научиться лизать омегам. Руки Кима зависли. Он не закончил мизинец. Он даже осознавать не закончил, когда Рики двинулся к нему. — И что это значит? — Научи меня. Это было странно. Неправильно. Ужасно стыдно. Но честно. Честность всегда была оружием против Сону. Особенно, когда ею пользовался Рики. Его глаза всегда напоминали щенячьи, а тело почему-то ощущалось слишком одиноким не заласканым. За правду хотелось награждать. — Родители приедут позже, они поужинают в ресторане. Это было добивающим. Настолько, что Сону улыбнулся. Хитро и злостно. — Где твоя совесть? Собираешься лизать тому, чьи родители тебя приняли, как собственного сына. А потом что? Попросишь научить тебя трахать омег? Альфа понял, что поступил отвратительно, но было поздно. — Выйди из моей комнаты и больше не подходи ко мне. И Рики вышел. Его глаза слезились, хотя он и не позволял себе плакать. Зачем он это сделал? На что надеялся? Он правда собирался..? Ужасно. Что с ним делает это желание обладать и присваивать? Инстинкт, что был заложен природой. Рики чувствовал себя психом, когда закрыл дверь на щеколду ночью и несколько раз кончил от одних только картин, которые мог бы застать, если бы Сону разрешил ему научиться. Лизать не какому-то там омеге, а Сону — вот что стало высшей степенью запретной фантазии. И так-то, всё могло быть хорошо. Да, они игнорировали друг друга, почти как обычно. Не занимались больше вместе. Не общались за столом. Не смеялись с глупых мемов в твиттере. Родители собрали чемоданы резко. Настолько, что даже не успели толком попрощаться. У папиного отца случился инсульт. Несмотря на то, что отношения их были натянутыми (из-за того, что папа бросил когда-то учëбу, чтобы выйти замуж), папа распереживался и решил взять отпуск. Отец сделал то же самое. Сону поехать не мог, так как должен был готовиться ко вступительным. Рики брать с собой не было смысла, ведь он знать не знал никого из своих новых родственников. И всë должно было быть хорошо. За неделю ничего не могло произойти. Так думали все. И родители, и дети. Только вот оказалось, что со дня на день у Сону могла начаться течка, и перед ним встало две проблемы: Рики — альфа, которого Сону терпеть не может; Рики — альфа. Омежьи течки у всех проходят по-разному. У Сону они интенсивные, но скорые. Три дня — максимум. Три дня голодных игр, ведь в квартире остались сразу два желающих друг друга человека. Проблема один сошла на ноль в первые же часы мучений. Сону стало абсолютно без разницы на свою гордость. Он больше не мог отрицать, что желает своего недобрата, который и так собирался лизать ему. Проблема два нашла Сону в комнате и тут же вжала его в кровать. Рики действовал ужасно жадно. До мурашек. Он целовал так, словно стремился сожрать. Одно он не контролировал совершенно — укусы. Они были болезненными, но даже это помогало Сону. Он отвлекался на мимолëтные вспышки боли в разных местах. Эпицентр почти не ощущался болью, скорее тяжестью. Сону был мокрым и красным. Его разбитость сводила с ума, а ответная жадность выбивала из ритма. Рики касался, кусался, лизал, целовал, но не заходил дальше шеи. Его домашние очки неприятно сталкивались оправой с серëжками. Зубы клацали рядом с болящей припухшей грудью. — Ляг и сними грëбаные очки. Омега почти рычал. Его ладони упëрлись в плечи Рики. За те полгода, что они нормально не общались — оба изменились. И если Сону сейчас выглядел просто прекрасным цветком, то вот Рики. Как бы сказал Чонвон — одноклассник Сону — ошкафел. Но даже такой огромный и сильный Рики — поддался. Развернулся. Сбросил очки. И тут же получил то, о чëм просил тогда, когда пришёл в комнату омеги с просьбой в последний раз. Сону буквально уселся на его лицо, вжался мокрыми губами в рот и подбородок, проезжаясь чуть выше в поиске ощущений. Неожиданностью стало то, что Рики не стал робко пробовать Сону, не стал выжидать, как девственник чуда. Он жестоко впился в задницу омеги пальцами и полностью обездвижил его. Язык длинный и юркий скользнул внутрь. Рики впился в подобную персику мягкость и собрал всю сладость, что могло дать альфе омежье лоно. Сону не прекращал попыток двигаться. Он хотел ощутить язык везде, хотел слышать, как Рики глотает слюну и смазку. Глаза альфы бесили своим довольным хитрым прищуром. Бесит. Сону больно впился в его волосы, и прорычал что-то совсем дикое. Руки исчезли, скатились на бëдра. Сону возрадовался победе и задвигался сам. С оттяжкой он проезжался по напряженному языку, распределяя по лицу альфы собственные выделения. Дико и грязно. Они не останавливались даже когда Сону уже еле стоял в коленно локтевой, принимая в себя всего Рики. Они продолжали затапливать простыни. Продолжали касаться друг друга. Продолжали изучать лимиты друг друга. Рики узнал, что может кончить от одних лишь поцелуев в головку — главное, чтобы губы, что целуют, принадлежали Сону. Сону знал, что любит подчиняться больше, чем подчинять — главное, чтобы шею и запястья сдавливали руки Рики. Каждый новый день они находили друг в друге какую-то новую грань удовольствия. На пятый день, за пару дней, до возвращения родителей, Сону пришёл в себя окончательно. Он всё ещё позволял себе нежиться в руках Рики, но стал менее диким. Теперь в его касаниях перестала прослеживаться хаотичность. Он стал нежнее, ласковее, мягче. Сону никогда не был таким в жизни. Он не был таким с Рики. Хотя они оба изменились. Оба теперь ощущали друг друга иначе. Оба осознали это в полной мере, когда нашли себя на кухне. Обнажёнными. Почти. Сону был в одной из разношенных футболок Рики и с его пальцами во рту, пока сам альфа скользил меж распухших из-за утреннего отлиза складок, мучая и не позволяя ощутить наполненность. Сону свëл брови, когда тело наконец-то ощутило весь размер внутри. Низ живота приятно свело, а довольная улыбка расцвела на лице. Рики любил этот момент. Каждый раз. Каждое проникновение оставляло на лице Кима такой след блаженства. — Ты такой красивый. Это вырвалось само. Рики побаивался говорить что-то, ведь Сону уже не был в течке, он был в себе. — Знаю. И опустившись на стол лопатками, вспотевший и разбитый Сону оказался божеством, а не простым человеком. Рики понял, что не проживёт без своей новой религии ни дня. — Ты умел лизать, да? Просто хотел меня? Рики ощутил, как его скромность стала возвращаться. — Нет. — Значит пошёл к кому-то другому? Рики проскулил, ощущая опасно сжимающейся вокруг члена стенки. — Нет! Я просто действовал так, как хотел. Давление ослабло, сменилось пульсацией. — Значит ты ждал, когда я позволю тебе? — Нет, я ждал, когда мы помиримся. — Ты бы не дождался, если бы не течка. Ты это знаешь? Альфа притормозил, оставаясь внутри. Сону приподнялся на локтях, а после вообще оказался утянут наверх. Ближе. Вплотную. — Я бы пришёл. Уже собирался, но всë было так невовремя. Экзамены. Поступления. Холод между нами. — Ужасно. Мы говорили, что братья, а в итоге трахаемся пятые сутки. Рики заткнул Сону своими губами. Движения обновились, стали совсем плавными. Сону мелко двигал тазом навстречу. Это было правильно. Но ужасно неправильно одновременно. Они были отвратительными, но при этом сейчас они идеально подходили друг другу. Сону впускал в себя идеально. Рики удерживал и ласкал так, словно был создан лишь для этого. Да, их жизнь не была лучшей. Они часто вели себя не так, как ожидалось. Они вообще разрушали все ожидания родителей сейчас, буквально занимаясь любовью на кухонном столе, где обычно кушают всей семьёй. Они сблизились вновь. Сильнее, чем когда-либо. Но впереди их ждут они же сами. Неидеальные. Сону не перестанет быть капризным, не перестанет ощущать себя одиноким и преданым, не перестанет огрызаться. Рики будет смущаться, ему будет не хватать поддержки, он будет нуждаться в Сону не только, как в омеге, но и как в фигуре родителя. И сейчас. Они оба. Принимают это. Полностью. Абсолютно. Щелчок входной двери сопроводил по коже обоих мурашки. — У нас проблемы. И они решат их вместе.