Холодное вскрытие

ᛊⰞᛋᛕᛋ

            Ёшики лежал на кровати, по ощущениям, в грязной и неубранной комнате, что было нормально для подростка его возраста. Грязь нависала, словно этой скверны становилось больше. Воздух казался густым, вязким, словно сюда закинули бочку чего-то ядовитого. Парень лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как тишина давит на виски, будто кто-то невидимый лежит на его теле.       Давно наступило утро, но он не находил в себе силы подняться, будто его тело было каменным. Казалось, что кто-то другой захватил его тело, а разум был заточен в неподвижной тюрьме. Безжизненный взгляд был направлен перед собой, обращённый к потолку.       В дальнем углу, который давно никто не убирал, висела старая паутина, нет, она была не просто старой, а древней и многослойной, покрытая пылью и мошками, там даже была муха. Труп, который не сдался даже пауку. Сухой и безжизненный, создавалось впечатление, что всем всё равно на неё. Ему тоже. Сам не может прибраться и почистить стены от этой паутины. А паук, наверное, давно перебрался в комнату получше или того, умер.       В последнее время было трудно слышать, будто все голоса находились под водой. Его матери потребовалось пару раз настоятельно постучать, чтобы он отвлёкся от своих мыслей и поднялся.       Ёшики хотел ответить, что он уже встал, но смог только открыть рот, какой-либо звук не смог выдавить из себя. Поэтому нависла тишина, мать, услышавшая ходьбу за дверью, вернулась к своим делам на кухне. Он не чувствовал ничего. Пальцы скользят по пуговицам рубашки, но не ощущают ткани, будто между его кожей и одеждой был барьер, из-за которого он не может почувствовать шероховатость, мягкость ткани.       Сухие губы, по которым он прошёл языком, смачивая их. Он совсем не чувствовал его, словно он был онемевшим, как будто ему дали таблетку или вкололи что-то в рот, лишив вкуса и чувствительности.       Каждое движение давалось с неестественной задержкой, будто это этим телом он не владел. В ванной зеркало показывало Ёшики совсем постороннего человека. Щётка плавно двигалась вверх-вниз. Не было вкуса мятной свежести во рту, ни прикосновения щетин к дёснам, будто ему и вправду вкололи обезбол, отражение в зеркале напротив посылало лишь ответный пустой взгляд, словно подтверждая неестественность всего происходящего. Может это его сон? Один день из его жизни, прежде чем он отправится на небеса. Может это его ад? Это похоже больше всего. Жизнь, где из-за дня день он будет мучиться от воспоминаний и душевной боли.       Каждый раз, он не помнил, как добирался, как шёл, как разговаривал с кем-то по пути, тем более и в школе. Мир будто выключили, и все краски в нём поблёкли на пару тонов. Он путает и не отсчитывает число дней, в которых он существовал в таком режиме. Это кажется неважным. Всё перестало быть важным. Разве завтрашний день важен? Что должно произойти важного в этот день, чтобы он жаждал будущего. Ничего не случится, он и сам это знает. Никак не появится и не исправится, он не в сказке, а в самом суровом настоящем, где есть только он один. И эта боль. Боль, которая, кажется, никогда не исчезнет. Давящее чувство, будто впилось в его душу, навечно срослось, продолжая поедать его мысли и сознание. Поэтому, может, он ощущал себя пустышкой, куклой, которая лишь бродила из точки А в точку Б.       Громкий школьный звонок, который раньше бесил, сейчас кажется лишь полым звуком из-под ваты. Рука, сжимающая школьную сумку, кажется, чужой, куском плоти, который пришили к нему. Во время урока он проводит пальцем по строчке в учебнике, но глаза никак не фокусировались — буквы расплывались, как в лихорадке.       Еда стала походить на безвкусную массу, больше походившей на мокрую смятую бумагу, которую было невозможно проглотить без боли. А после желудок наполнялся неприятной какой-то наполненностью, словно в него вдели слишком много опилок. Очень тянуло к полу, тяжесть в ногах, которые он не ощущал, и сильное желание лечь к холодному дереву и никогда не вставать. Теперь он походил сам себе на игрушку, наполненную опилками, которую никто не хотел брать. Которая одиноко висела на полке в тире.       Он слышал его и ощущал. Впервые такое произошло в раздевалке, когда Ёшики переодевался в спортивную форму. С левой стороны от него — находился шкафчик Хикару, он услышал его голос, как мягко в своей привычной манере произнёс: — Так не хочется идти… Хэй, Ёшики, давай прогуляем?       Он знал, что это его слуховая галлюцинация и не нужно отвечать, что-то было знакомое во сне. Ёшики пробормотал себе под нос, чтобы из одноклассников его никто не услышал: — Ладно…       Следующая галлюцинация была тогда, когда он шёл по пустому коридору, смотря себе под ноги, временами все мысли сводились лишь к одному человеку.       Черты слишком хорошо отобразились в памяти, из-за чего любая галлюцинация сильно выматывала сознание своей правдоподобностью. Длинные холодные пальцы, в некоторых местах исчирканные ручкой. Родинка на основании мизинца, которую Ёшики заметил, когда засмотрелся на их сцепленные руки, тогда Хикару тащил его в спортзал. Затем взгляд медленно поднимался по спине, остановившись на воротнике, поверх белых волос, которые выглядывали из-под воротника. Похоже, что сильно отросли. И по правде говоря, ему это шло. Это шло многое на самом деле. Почти всё. Он не заметил, как в тот раз не сводил с него глаз. Вечно взъерошенные и колючие, но при прикосновении с пальцами были очень мягкими и податливыми, как шёрстка у котёнка.       А затем перед ним в коридоре представился сам Хикару. Его взгляд. Глаза, в каких было слишком много всего, различных оттенков вперемешку с голубым, дополняла прозрачная сероватая глубина, в которой можно было прочесть радость, игривость, хитрость и много чего ещё, если бы он остался продолжать смотреть в эти глаза. Смех, что слышит даже сейчас, заставлял ослабевать и остаться в этих образах, которые наслаивались друг на друга. Он говорит что-то, не издавая ни звука, а затем улыбается, слегка наклоняя голову и смотря прямо в глаза Ёшики.       Сам Ёшики сжимается от этого. Всё кажется слишком реальным. Он сам не уверен, что перед ним. Это воспоминание? Его фантазия или желание. Ничего не понятно. Он закрыл глаза, будто желал остановить время и остаться в этом кошмаре побольше. Горло пересохло и слегка побаливало. Бабушка из деревни, говорила, что горло может болеть из-за того, отчего мы не можем «проглотить свои обиды», и это оказывается на физическом состоянии. Губы будто онемели, и он не мог ничего сказать, лишь слабо выдохнул. Хикару перед ним ничего не делал, он чувствовал это, не открывая глаз, что «человек» перед ним, просто наблюдал за Ёшики. Лоб покрывался холодным, а сердце бешено стучало. Он никак не мог успокоиться.       Спустя несколько моментов он наполнился решимостью открыть глаза и медленно поднять взгляд на него снова. В эту секунду его словно пронзила мощная стрела. Его одолела холодная дрожь, пальцы сжались в кулак, а глаза забегали. Галлюцинация за долю секунды перешла от солнечного Хикару к последнему, которого он увидел на горе. Было невыносимо, будто его чем-то ударили.       Грязный… Несколько прядей были слипшимися от крови, правый глаз выглядел очень болезненным, а выражение лица он никак не мог распознать. Словно этот человек перед ним вот-вот исчезнет. Ёшики прикусил губу, сглотнув. Голову наполняли различные звуки, которые делали её тяжелой и приносили звенящую боль в ушах. Звуки то утихали, давая передохнуть, то как второй волной накатывали на него, заставляя падать с ног.       С дыханием всё было хуже. Когда он осознал, что не может сделать вдох, постепенно накатывала паника, и он хватался за своё горло, сжимая, будто пытаясь достать камень, который мешает проникновению воздуха в его легкие.       Сбившись со счета времени, он нашёл себя лежавшим на полу, как что-то мокрое накрывало его сухие губы. Он дергался и брыкался руками, отталкивая незнакомца. Кто смеет вот так прикоснуться к нему? Как в этот момент на его лоб легла холодная, будто до привычного сворачивания в животе, знакомая рука. Она мягко поглаживала его по волосам, а затем, раздвинув их в стороны, легонько коснулась лба. Чувствовалась в этом какая-то нежность, которая переносилась теплом в его сердце, согревая. Ёшики успокоился и позволил прикоснуться к нему вновь.       Этот рот принялся дуть в его рот, накачивая воздух к нему в лёгкие. И когда губы отодвинулись, он был едва ли в сознании, но ощущал легкий аромат апельсинов и ещё каких-то фруктов. За последнее существование это было единственное, что он мог учуять среди других поблекших и тусклых запахов, которые невозможно было отличить от друг от друга. И вот, этот аромат цитрусов медленно заполнял его лёгкие, расцветая в них. Он сделал глубокий вдох, а затем ловил воздух ртом, дыша непрерывисто и неровно. Он ощущал панику внутри себя, как бешено колотилось сердце, желая высвободиться из грудной клетки.       Прохладная рука скользнула по затылку и приподняла его голову, потом он почувствовал под собой что-то мягкое. Видимо, кто-то подогнал его голову под свои колени. Здесь он отключился, словно провалился в глубокую, тягучую, вязкую массу, но где-то на фоне едва улавливал чей-то плач.       Открыв глаза, он почувствовал запах стирального дешевого порошка, от постельного, которым он был укрыт почти до головы. Он оказался в больнице. Это заставило его задуматься. Принять суровую правду, как Ёшики увидел Хикару, лежащего на земле. Это и правда был он. Было так тяжело принять, осознать. Он сжал ткань одеяла. Слезы наворачивались. Ёшики долго их сдерживал, особенно когда рядом с ним были люди, которые, по любому, осуждали его за холодность, а если бы он расплакался перед ними, показал бы свою слабость. Всё это было так тяжело, даже сделать вдох. Слёзы, казалось, лились рекой, но внутри себя, не считая грусти и печали, скопившихся он ощущал легкость, будто сейчас он наконец освободился от чего-то ужасного.       Хикару… Хикару, мне так жаль. Это имя для Ёшики значило слишком многое. И сейчас, произнося, его он чувствовал все те эмоции, которые он получал в течение многих лет и в последние дни. Он не хотел этого, ничего из этого не хотел. Хотел бы увидеть вновь эту улыбку, которая была способна растопить сердце каждого. Эти детали, эти глаза. И тупые рожицы, которые он делал, чтобы рассмешить его. Какой же ты дурак, Хикару, до ужаса невозможный.

ᚷᛋᛕᚣᚹᚴ

            Он не понимал, что искал. Зачем вышел из дома. Чего он хотел. Ноги как будто сами тащили его по улицам, несясь кому-то в навстречу. Не понимал, пока не встретился с глазами Ёшики.       Тут он остановился. Человеческое сердце слегка дрогнуло. С чего бы? Что за реакция… Ёшики продолжал стоять и смотреть на него, словно знал об их случайном столкновении.       "Хикару" подозревал, кем он был в глазах Ёшики. Нет, можно сказать, он знал. Полагая, в своих мыслях он отмечал его всегда как "НеХикару", пусть и не произносил этого вслух, но порой одного взгляда хватало, чтобы увидеть это.       "Хикару" понимал, что Ёшики постоянно его сравнивал со своим другом. В его полумертвом взгляде он видел, какое место тот он занимал в его сердце. Это заставляло дрожать до кончиков пальцев. То ли от злобы, то ли от отчаяния. Он не знал. У него не было таких чувств. Для Ёшики он был словно ходячая галлюцинация, мимолетное воспоминание, которое, почему-то, существовало здесь и сейчас.       Как он проецировал черты Хикару на нём самом, что, несомненно, он и был им. Должен быть им.       Ёшики всегда обращал внимание на их схожести, даже произносил это наблюдение вслух. Когда он поперхнулся газировкой, потому что хотел рассмеяться, но брызги попали на его футболку в виде пятна, Ёшики произнес, как робот с широко открытыми глазами: — Ты так похож на него…       А затем, словно пробудившись от сна, отвернулся, вернувшись к своему прежнему безжизненному состоянию.       Попытки увидеть в нём прошлое. Он сам являлся прошлым.       Он был им, когда одевался прямо как человек из его воспоминаний.       Когда пародировал манеры, привычки, жесты. Чем больше он был похож на него, тем более становился отстранённее от него Ёшики, будто вовсе не был с ним.       "Хикару" много говорил о своей любви к нему. Что, возможно, эти чувства настоящего Хикару, которые тот прятал от Ёшики. Что теперь они передались ему, и он не понимает. В самом деле, это чувства Хикару или же его собственные, потому что Ёшики первый человек, который пришёл ему на ум, в воспоминаниях, когда он вселился в это тело.       Ёшики на это отвечал, что если это в самом деле его чувства, то тогда он страдает чем-то похожим на синдром утёнка, потому что первый, кого он встретил — это Ёшики, и он просто привязался к нему, как к самому первому. Утёнок, который вылупился из яйца, цепляется за первого попавшегося, бегая за ним, считая своей мамой. Что звучит одиноко, когда этот первый начинает отвергать утёнка. — Значит, для тебя я утёнок? — Вроде того.       Эти слова заставляют тепло растечься по нему, словно он съел вкусный и очень тёплый суп взахлёб. Что он был кем-то для кого-то, помимо "Хикару". Что для его любимого Ёшики он был не только ходячей галлюцинацией, которая его преследовала без его желания.       Может, он сможет стать кем-то. Не обязательно человеком. Кем-то другим. Может, даже похожим на человека.