lunae cicatrices.

– И куда же собралась Сирасаги-химэ в столь поздний час, да ещё совсем одна? Аяка вздрагивает и оборачивается. Тревогу на лице тут же сменяет мягкая – чуть наигранная – улыбка, когда она видит девушку в белом. – И тебе доброй ночи, Люмин, – взмах веером помогает скрыть так невовремя появившийся румянец на щеках, – мне захотелось прогуляться. Мысленно себя корит за такой ответ: инадзумская принцесса захотела прогуляться совершенно одна посреди ночи, да кто вообще поверит в этот вздор? Следовало ответить иначе, к тому же улыбка нелепа, а жесты слишком резки – ну же, веди себя достойно. Аяка задыхается собственными мыслями, когда вместо осуждения или издёвок Люмин улыбается и нарочито манерно кланяется, протягивая руку в пригласительном жесте: – в таком случае принцесса позволит мне сопровождать её? На раздумья не требуется ни секунды. Впрочем, понять юную Камисато несложно – известная на весь Тэйват путешественница предлагает составить компанию в ночной прогулке, есть ли в этом мире хоть кто-то, кто смог бы отказаться? Потому Аяка мягко вкладывает в ладонь Люмин свою. Когда холодные тонкие пальцы касаются загорелой кожи, в глазах Люмин светлячками загораются озорные огоньки. – Идём же, принцесса, – пальцы переплетаются, и по округе приятным звоном разносится смех путешественницы, – готова поспорить, ты никогда не видела того, что я тебе покажу. Аяке спорить не хочется. Ей хочется замереть, украсть у неумолимо идущего вперёд времени эти мгновения и после бесконечно в памяти их прокручивать. Касаться покрытой шрамами кожи хочется, тепло ладоней чувствовать хочется, пальцы хочется переплетать и не таиться, пусть все смотрят – смотрят и видят, что творится с инадзумской принцессой. Любоваться золотыми кудрями, что в лунном свете белым золотом отливают, хочется. Мягкий смех, под кожу пробирающийся, слышать хочется. Блеск и счастье в янтарных глазах замечать хочется. Улыбку эту, тёплую, особенную, Аяка не знает наверняка, но очень хочет верить – так Люмин только ей, своей принцессе, улыбается – видеть хочется. Хочется чувствовать-чувствовать-чувствовать. – Принцесса, ты заснула? – Аяка вздрагивает и выныривает из омута фантазий. Пытается вспомнить, как дышать, и не может, когда натыкается на пристальный взгляд янтаря совсем близко. Слишком близко. Быстро кивает и отгораживается веером – хвала сёгуну, этот молчаливый спутник ещё ни разу не подвёл. Одёргивает себя мысленно: соберись, Аяка, не подавай виду, что чувства твои далеко не дружеские. Улыбка слишком натянута, но в целом неплохая попытка отвести подозрения: – Прости, Люмин, я – секундная пауза уходит на то, чтобы скрыть нарастающую панику и придумать оправдание, – я не сплю, просто немного задумалась. Люмин прищуривается. Аяка звучит совсем неубедительно, но путешественница находит смущение младшей Камисато забавным. Так почему бы не подразнить спутницу ещё немного? Спокойный выдох – должно быть, Люмин купилась на столь безыскусную ложь. Сердце начинает биться ровно, но замирает вновь, когда ухо насмешливым шёпотом щекочет тёплое дыхание: – Тогда, может быть, мы наконец куда-нибудь пойдём? Остатков самообладания хватает лишь на быстрый, излишне резкий кивок – Аяка заливается краской, позволяя Люмин крепче сжать холодную ладонь и потянуть спутницу за собой, навстречу звёздам и недолгой, но такой желанной свободе. Ноги, точно чужие, безвольно переступают по деревянным настилам, шаг в шаг, след в след. Вскоре стук шагов затихает – должно быть, они вышли за город и теперь идут по траве. Аяке нет дела ни до травы, ни до мира вокруг. Тёплая загорелая ладонь с белыми узорами шрамов легко, невесомо, почти что ласково сжимает чужую – изящную и бледную – и думать о чём-то другом Аяка не в силах. Как бы ей хотелось, чтобы эта ладонь была ласковой. Чужое тепло исчезает. Аяка беспокойно вздрагивает, когда понимает, что стоит одна. Потерянно оглядывается по сторонам, не понимая, где она сейчас находится – и успокаивается, увидев на траве чуть поодаль знакомый силуэт. Люмин довольно жмурится, подставляя лицо лунному сиянию, и хлопает ладонью по земле рядом с собой – приглашает присоединиться. Аяка опускается рядом, подмечая, что они уже успели подняться на гору. Мысленно корит себя – так не совладать с эмоциями совершенно никуда не годится, соберись, Аяка. Люмин же, точно не замечая душевного раздрая спутницы, указывает на одну из ярких точек в небе: – Что это за созвездие? – в ожидании ответа путешественница рассматривает спутницу, и та впервые жалеет, что порой использовала занятия по астрономии для того, чтобы выспаться перед тренировками. Пытаясь не растеряться под пристальным взором янтаря, Аяка напрягает память, вглядываясь в сияющие точки, и неуверенно отвечает: – Кажется, Божественная Кицунэ. Путешественница не может сдержать усмешки: – "Божественная Кицунэ"? Звучит так, будто его назвали в честь Мико. Уголки губ принцессы затрагивает улыбка, и Камисато чуть расслабляется, позволяя себе подвинуться ближе – и будто бы невзначай коснуться чужого загорелого плеча своим. – Вернее будет сказать, что госпожу Гудзи назвали так в честь этого созвездия. В одной из старых легенд говорится, что каждый, на кого боги обратили свой взор, может найти отражение своего пути среди звёзд на небосклоне Тэйвата. И от того, под какой звездой ты родился, зависит твоя судьба. Люмин не перебивает – лишь молча слушает, по-птичьи склонив голову набок и внимательно глядя на звёзды. Хмурится, разглядывая незнакомые ей сплетения созвездий, точно ребёнок, который не понимает, как устроен мир. А затем взгляд янтаря возвращается к аяке – и резкие, колючие слова приговором разрезают воцарившуюся было тишину. – Вздор. Жизнь каждого зависит только от него самого, и на судьбу не влияют какие-то там точки в небе. Аяка задыхается – неслыханная дерзость. Никто ещё не осмеливался перечить звёздам и судьбе – никто не посмел бы назвать их жалкими точками. Даже самые великие путешественники склонялись перед неотвратимостью судьбы – и всё же слова Люмин зарождают зерно сомнения. – Вздор? – вторит, невольно повышая голос, не из злости – из страха. Из страха, что путешественница права. Веер опускается на колени принцессе, а вопрос вырывается сам собой – в конце концов, когда ещё, если не сейчас? – Тогда что же, по-твоему, определяет судьбу человека? – Сам человек. Люмин откидывается на спину и вытягивается на траве во весь рост, глядя в чужое для неё небо. А затем упрямо повторяет, точно разъясняет неразумному ребёнку: – Сам человек и определяет свою судьбу – ни звёзды, ни предсказания, ни что бы то ни было не должны превращать человека в безвольную марионетку в руках богов, связанную "путеводными нитями" по рукам и ногам. Перекатившись набок, Люмин подпирает щёку ладонью, и янтарные глаза будто заглядывают Аяке прямо в душу. – И ты – живое тому доказательство. Загорелая ладонь тянется, чтобы убрать выбившуюся прядь аяке за ухо – и та снова замирает. Но не перебивает, не спорит, не продолжает повышать голос – любопытство пересиливает. где-то в глубине души Сирасаги Химэгими всё ещё просто любознательная маленькая Аяка, и ей хочется узнать, может ли путешественница сказать что-то такое, что заставит дочь клана Камисато отказаться от многовековых убеждений. – И чем же это я доказываю твою теорию? – Люмин лишь смеётся, и Аяка невольно тает от этого смеха. А затем сердце снова отказывается биться. – Ты здесь. Аяка сбита с толку. Что угодно о её роли в клане, о её роли в Инадзуме – но она не ожидала такого ответа. Растерянно переспрашивает, снова сжимая в ладонях веер: – Что, прости? – Ты здесь, - Аяка почти слышит, как Люмин закатывает глаза от необходимости объяснять, – ты, дочь клана Камисато, сейчас не делами клана занимаешься, а прохлаждаешься со мной и любуешься звёздами. Не думаю, что твоё созвездие предписывает тебе такую судьбу, Сирасаги-химэ. Стало быть, это твой выбор. Или я ошиблась? Крыть нечем. Путешественница снова видит больше, чем ей следовало бы видеть, а Аяка скрывает меньше чувств, чем она могла бы скрывать. – Пусть так, – сдавленно кивает Аяка, всё ещё отказываясь признавать поражение – не в привычках Камисато сдавать позиции, и в этом Аяка не уступает брату, – но и ты здесь. Это и твой выбор тоже? Невысказанный – настоящий – вопрос тяжёлой тишиной повисает в воздухе, и тонкие пальцы сжимают веер с такой силой, что деревянный корпус впивается в ладонь. Ожидание кажется почти невыносимым, и Аяка готова начать молиться любому архонту – пожалуйста, только пойми правильно. Путешественница не сводит взгляда со спутницы, будто пытаясь понять, о чём таком думает Сирасаги-химэ. А затем расплывается в тёплой, почти кошачьей, усмешке – Аяка готова поклясться, что это и в самом деле искренняя улыбка. Люмин неторопливо потягивается, снова садясь рядом с Камисато, тянет ладонь, чтобы убрать, наконец, мешающий веер и сплести пальцы. И тишина перестаёт быть тяжёлой, а бьющееся в бешеном ритме сердце наконец обретает покой.