Kill List

Глава 1:День когда я умерла

За день до происшествия: Утро было тусклым и серым, как и последние несколько лет моей жизни. Солнце бледным пятном пробивалось сквозь грязное кухонное окно дяди Игната, не в силах разогнать мрак, который осел в каждом углу этой квартиры, и, что гораздо хуже, в моей душе. Я сидела за старым, липким столом, сжимая в руках чашку с уже остывшим кофе. Дешевый, горький напиток казался воплощением всей моей безысходности. Другая рука вцепилась в край стола настолько крепко, что мои костяшки пальцев начали белеть, выпирая под тонкой кожей. Кофе в стакане дрожало в такт дрожи, пронизывающей всё моё тело, дрожи, которую мне уже не хватало сил скрывать. Воздух был плотным от едкого сигаретного дыма. Игнат сидел напротив, развалившись в скрипучем стуле, словно хозяин мира, а не этой прокуренной конуры. Он курил уже третью сигарету за час, медленно, с наслаждением выдыхая серые кольца, что растворялись в спертом воздухе. Казалось, он ни о чем на свете не беспокоился, ни о чем не сожалел. Это его спокойствие было самым жутковатым. Контраст между его безмятежностью и моим внутренним хаосом был невыносим. –Ты не пробовал убрать её иначе?– выдавила я, мой голос был хриплым и надломленным, словно я долго плакала, хотя слезы давно иссякли, сменившись ледяным оцепенением. Моя попытка придать голосу уверенности провалилась с треском. Я отчаянно цеплялась за любую ниточку, за любую возможность избежать того, что он задумал. Хоть бы он сказал "да", хоть бы предложил другой, менее ужасный путь. Но я знала, что это бесполезно. Игнат медленно, с какой-то хищной грацией, придвинулся ко мне. Его движение было плавным, как у змеи, и от этого становилось только страшнее. Он протянул руку, пальцы коснулись моего подбородка. Кожа на ощупь была шершавой от никотина и пота. Он слегка приподнял моё лицо, и я почувствовала, как струйка сигаретного дыма вырвалась из его рта, опаляя мне щеку, проникая в ноздри, оставляя на языке горький привкус пепла. Его прикосновения были до отвращения противными, но я не могла отвернуться. Знать, что его рука на мне – это одно, но попытка оттолкнуть его означала бы неминуемую расплату, гораздо худшую, чем этот табачный поцелуй. Он провел своей рукой по моей скуле, затем поднялся выше, к волосам, и начал гладить меня по голове, словно домашнее животное. От этого поглаживания меня воротило. –Малышка, ты думаешь, я не пробовал? – произнес он, его голос был низким, вкрадчивым, но под этой приторной лаской скрывалась сталь. С каждым словом его пальцы сжимались на моём подбородке, чуть-чуть сильнее, напоминая о его власти. –Я перепробовал всё. Но её папочка, – он прервался, и в его глазах вспыхнул опасный огонек, – он сделал мне очень плохо. Очень и очень плохо. А за зло нужно платить. Поэтому она будет моей местью. Последние слова он произнес с ноткой смеха в голосе, сухим, безрадостным смехом, который, казалось, исходил не из его горла, а из самой преисподней. Он смотрел на меня, и в его черных, почти бездонных глазах плясала какая-то жуткая, безумная надежда – надежда на моё подчинение, на моё участие в его дьявольском плане. Но в моих глазах, я знала, плясал только неприкрытый, животный страх. Моё сердце колотилось в груди, как пойманная птица, пытаясь вырваться из плена ребер. Каждая клеточка моего тела кричала о бегстве, о сопротивлении, но я была парализована. Он был моим опекуном, и эта роль давала ему безграничную власть надо мной, власть, которую он использовал безжалостно, превращая мою жизнь в бесконечный ад. Я чувствовала, как к горлу поднимается удушающий комок – смесь слёз, страха и подступающей тошноты. Он был такой плотный, что дышать становилось тяжело. –Но я...– начала я, пытаясь хоть что-то сказать, хоть как-то выразить свой ужас, своё отвращение. Но голос дяди Игната резко перебил меня, словно удар хлыста. –Никаких 'но', малышка, – пропел Игнат, и его тон был настолько слащавым, что зубы сводило. Он отпустил мой подбородок, и моё лицо упало обратно, но в глазах его всё ещё горел тот безумный огонь. Он бросил на стол небольшой шприц. Тонкая, прозрачная трубка мерцала в тусклом свете, а сквозь нее просвечивала едва заметная, чуть желтоватая жидкость. –Ты вколишь ей Цианид, и она моментально умрёт. Безболезненно. Считай, это даже милосердно. Мой взгляд застыл на шприце. Эта маленькая смертоносная игрушка, которая должна была стать инструментом в моих руках, инструментом его мести. Мой желудок скрутило, и я едва сдержала рвоту. Дыхание перехватило. Я почувствовала, как его рука снова опустилась на меня, на этот раз на мою шею. Она была холодной и влажной, и он провел пальцем вверх и вниз по моей сонной артерии, заставляя миллиард мурашек пробежать по всему моему телу. Его прикосновение было отвратительно, но оно также было напоминанием о том, как легко он мог бы остановить и моё собственное сердце. –Ты только представь, как её сердце остановится, а зрачки расширятся,– говорил Игнат, его голос наполнился каким-то извращенным восторгом, его глаза блестели. Он продолжал гладить меня по шее, словно это была некая прелюдия к его кровавому спектаклю. –Это будет настоящий шедевр. Месть, которая не оставит равнодушным никого, кто об этом узнает. И ты, малышка, будешь её частью. Эти слова, его жуткий восторг, его ледяное прикосновение – всё это стало последней каплей. Внутри меня что-то оборвалось. Я резко, судорожно выдохнула, словно пытаясь вытолкнуть из себя весь этот кошмарный воздух, которым дышала рядом с ним. Сбросила его руку с себя, и на этот раз он не стал препятствовать. Мои пальцы, всё ещё дрожащие, но теперь с какой-то отчаянной решимостью, обхватили холодный пластик шприца. Я не сказала ни слова. Слова застряли где-то в горле, преобразовываясь в немой, отчаянный крик. Разговор был окончен. Выбора не было. Внутри меня творилось настоящее безумие. Страх смешался с отчаянием, отвращением к себе и к нему, с чувством полной, абсолютной безысходности. Мне было до ужаса страшно это делать. Представление об этой маленькой, беззащитной деве, которую мне предстояло лишить жизни, скручивало мой живот. Я не знала её, никогда не видела, но сам акт… сам акт был чудовищен. Мне всегда казалось, что я никогда не смогу причинить вреда даже мухе, а теперь я… я должна была стать убийцей. Но я не могла перечить дяде Игнату. Он был моим опекуном с тех пор, как не стало моих родителей. Мне было тогда всего десять, и мир рухнул. Игнат, брат моей матери, взял меня к себе, не из доброты или семейных чувств, а потому что это давало ему полный контроль над небольшим наследством, которое мне оставили. Мои родители, наивные и доверчивые, никогда не думали, что их собственный брат окажется монстром. Сначала это были просто слова, упреки, унижения. Потом – пощечины, толчки. А затем началось систематическое, ежедневное подавление моей воли, моего духа. Он ломал меня, медленно и неотвратимо, превращая меня в свою тень, в свой инструмент. Он лишал меня всего: друзей, учебы, мечт. Мой мир сузился до стен этой квартиры и его прихотей. Его глаза, те самые темные, которые сейчас смотрели на меня, всегда были полны скрытой угрозы. Он внушал мне, что я ничего без него не стою, что мир опасен, а только с ним я могу выжить. И я, маленькая напуганная девочка, поверила в это. Я верила, что он моя единственная опора, даже когда эта опора была острием ножа, приставленным к моему горлу. Теперь же Игнат требовал от меня нечто невообразимое. Я знала, что речь идет не просто о мести. Речь шла о его власти надо мной, о том, чтобы окончательно сломить меня, превратить в безмолвную, покорную куклу, способную на всё по его приказу. Он выбирал именно меня, чтобы это сделала, не потому, что сам не мог, а потому что хотел увидеть мой моральный слом, мою деградацию. Я поднялась из-за стола, держа шприц в руке, словно он был раскаленным углем, обжигающим мне ладонь. Кофе в чашке так и осталось на столе, горькое и недопитое. Я повернулась и пошла, ни сказав ни слова. Мои ноги двигались механически, одна за другой, по знакомому коридору. Каждый шаг отдавался глухим стуком в моей голове. Воздух за спиной, в кухне, казалось, сгустился, пропитанный его победоносной ухмылкой, его запахом табака и зла. Я даже не знала её имени. Он называл её просто "она". Какой она была? Красивая? Молодая? Возможно, такая же напуганная, как я, только в её глазах, наверное, горела надежда, что всё это скоро закончится. Надежда, которую ему не терпелось потушить. Моё сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет ребра. Холодный пот выступил на лбу. Я чувствовала, как с каждой секундой приближаюсь к краю бездны. Отступить нельзя. Я знала, что будет, если я ослушаюсь. Он не убил бы меня сразу. Нет, он сделал бы мою жизнь ещё более невыносимой, превратил бы каждый день в пытку, пока я сама не начала бы молить о смерти. Он умел ломать медленно. Эта жертва, эта молодая жизнь, была моей последней возможностью сохранить хотя бы видимость существования, пусть и такого, постыдного, пропитанного кровью. Я прошла мимо зеркала в коридоре. На меня смотрело бледное, измученное лицо, с глазами, полными безнадежности. Это было не мое лицо, а маска, искаженная страхом и подчинением. Я видела в них не человека, а тень, готовую исполнить чужую волю. Шприц в моей руке казался продолжением моей собственной, грязной судьбы. «Её папочка сделал мне очень плохо», – слова Игната эхом отдавались в моей голове. Что именно? Долги? Предательство? Возможно, он просто убил кого-то, кто был дорог Игнату. Или, что более вероятно, просто помешал его грязным делам. Неважно. Для Игната не существовало нюансов, только месть – холодная, продуманная, переданная по наследству. Мои пальцы сжались на шприце. Кончик иглы казался невероятно острым, способным пронзить не только плоть, но и саму душу. Я чувствовала, как внутри меня медленно, но верно что-то умирает. Моя невинность, остатки морали, последние крохи человечности – всё это испарялось под давлением внешних обстоятельств и внутреннего ужаса. Завтрашний день должен был стать не просто днём убийства. Он должен был стать днём окончательного прощания с той, кем я когда-то была. Днём, когда я переступлю черту, откуда нет возврата.