Дневник Тодороки

В далеком детстве мать отвела Тодороки к психологу, которого сама же и посещала. Считая своего ребенка слишком закрытым и необщительным, Рей предоставила доступ к его разуму милой женщине лет сорока. Шото особо ничего о ней не помнит, за исключением ее спокойного голоса и совета рисовать свои проблемы в детском альбоме, ну тогда это звучало как: «Ты можешь рисовать свои страхи, монстров, что прячутся по углам, на листочке, а потом рвать этот листочек, чтобы они никогда не выбрались в мир». Тогда маленький Шото этому совету не последовал, но вспомнил о нем позже. После очередной убивающей тренировки с отцом почувствовал невероятный гнев и спонтанно решил записать об этом чувстве в тетрадь. Листы рвать не пришлось: гнев сошел и без этого. О, там он не скупился в выражениях, называя отца Последним уродом Планеты, Долбаным отребьем, Куском говна, ну и прочее. Тетрадь стала его отдушиной. Личный дневник, в который он спешил записать все свои молчаливые переживания и негодования. Там он мог послать кого и куда угодно, мог поделиться всем-всем с белыми страницами. Он даже свою первую дрочку там описал. Так что Шото не преувеличивает, когда говорит: «поделиться всем».

***

На момент, когда Тодороки поступил в UA, существовала уже двадцать одна тетрадь, каждая из которых была хорошо припрятана в надежном месте. Их было жалко жечь или выкидывать, несмотря на то, что Шото их никогда не перечитывал. Все-таки там излиты все муки и радости его души. В Академии стало больше счастливых записей, а на втором курсе появились и те, что Шото определил для себя как «особо опасные». Там он описывал свои непонятные чувства к однокласснику Кацуки Бакуго.

***

Тодороки вернулся в комнату после тренировки — весь в поту и пыли — рухнул на колени перед низким письменным столиком, доставая из-под подушки свой дневник. Ему требовалось срочно вылить все свои чувства: «Сегодня мы тренировались по командам на скорость. Так уж вышло, что мне пришлось быть в одной лодке с Бакуго. Он снова не мог нормально контролировать свой гнев, — здесь Тодороки вспомнил, как взрывной парень чуть не сжег его лицо своими ладонями, но это не самое важное. — Все было нормально, пока из-за причуды Мины на костюм Бакуго не попала кислота, и ткань не начала плавиться. Черные нити материала просто исчезли, открывая вид на накачанный верх. И я, как последний болван, вместо того, чтобы продолжать бой с Мидорей, залип на кубиках пресса своего одноклассника! Стоял и смотрел на его ноги в мешковатых низких штанах и на голый торс, думая, какой же он горячий! Черт, мы продули из-за меня! Бакуго чуть не подорвал мою тупую голову, но я мог думать лишь о том, как близко его тело, губы. Блядство!» Тодороки выронил ручку, вцепляясь пальцами в разноцветные волосы. Он до сих пор помнит, как Кацуки орал на него, тряс за воротник костюма, а он, как умственно отсталый, молча смотрел на него в ответ. «Половинчатый урод!», — рявкнул Бакуго, с силой тряхнув Шото напоследок. Он ушел — злой и стремительный, гневный и горячий. Дрянной Бакуго. Чертовски горячий. Сексуальный. Прямиком из лучшего журнала для взрослых. Шото будет гореть в Аду за свои мысли. Чертова влюбленность. Во имя вашей психики, не стоит говорить, что следующую страницу Шото исписал всем тем, чем бы он занялся с взрывным, горячим парнем без футболки. Знал бы кто, каков Тодороки (с эмоциональным диапазоном от нуля до одной десятой) на самом деле.

***

Мидория проснулся ранним утром от громкого хлопка двери о стену. Он подскочил, как только услышал топот чьих-то ног, что так безобразно и бесцеремонно загремели по полу. Проморгавшись как следует, Изуку наконец разглядел в полутьме силуэт… — Тодороки? — Он даже попытался себя ущипнуть, когда различил двухцветные волосы в темноте. Чужак ничего не ответил — резкими движениями распахнул шторы, впуская яркий солнечный свет в помещение. Мидория снова зажмурился, пока по его комнате продолжили шустро перебирать чужие ноги. Тодороки, казалось, что-то искал, заглядывая то туда, то сюда. «Где же она?», — без остановок Шото повторял одно и то же. — Ты что-то потерял? — Мидории удалось разглядеть своего очень обеспокоенного друга в синей пижаме с дурацкой мотивирующей надписью. Казалось, до этих слов присутствие Изуку в комнате вообще не замечали. Но сейчас разные глаза Тодороки широко распахнулись, и он моментально оказался перед Мидорией, крепко хватая его за плечи. — Изуку. — Самым серьезным тоном начал Шото, также серьезно глядя в глаза. — Ты не находил в своей комнате никаких тетрадей? — Нет, а что? — удивленно пролепетал сонный друг. — Черт бы побрал этот мир! — За всю историю их продолжительной дружбы Тодороки использовал эту фразу лишь три раза: тогда они сражались не на жизнь со злодеями первоклассного уровня. Шото отпустил его плечи, отступая к окну, нервно заламывая пальцы и волнительно кусая губы. Он выглядел очень обеспокоенным и злым, чем до ужаса пугал Изуку. — Тодо… — Блять! Мидория не мог в это поверить, и, слушайте, должно быть он все еще спал, потому что как иначе объяснить тот факт, что Тодороки Шото, тот самый, который «Спокойствие UA», который «Будет конец света, он продолжит доедать свою чертову собу», тот который «Половинчатый, блять, покажи им гнев, а не очередной покер фейс!», он… ну, он пнул кровать Изуку, при этом покрывая весь мир благим матом. — Где я мог ее оставить?! — взревел Шото, уже хватаясь за любимую кружку хозяина комнаты. — Тодороки, стой! — Мидория мигом оказался рядом, выхватывая лимитированную керамику из рук друга. — Что оставить? И тут Шото со взглядом маньяка — серийного убийцы, уставился прямо на Изуку. — Тодороки. — Мидория отступил на маленький шажок назад, но дикий волк неумолимо приближался к нему. — Изуку. — Шото вцепился в него, как волк в невинную овечку. Смесь дикой паники и тревоги застыла на красивом лице. — Ты должен мне помочь. И это даже не вопрос.

За час до этого

Сегодня у Кацуки с самого утра хорошее настроение. Он не знает, что конкретно повлияло на это, но день кажется ему прекрасным. Он выспался, хорошо позавтракал и теперь собирался спокойненько запереться в своей комнате, пока в нее не пригнало — как они сами про себя думают: его друзей — доставучих одноклассников, которые каким-то чудесным образом попали в UA. С приятными мыслями о том, какой из новых боевиков стоит смотреть первым, Бакуго шествовал по коридору. Он, как обычно, прошел бы дальше, но на полу, перед дверью Деку, его внимание внезапно привлекла белая тетрадь. Кацуки хотел было осмотреться, но заметив на тетради черным фломастером «№22», хмыкнул, отмечая, что это — «Очередная тетрадь задрота». — Неужели он их еще ведет? — Бакуго лениво наклонился, подхватывая вещицу. Страницы тихо прошелестели под напором его пальцев. Но уже на первом развороте, Кацуки понял, что ошибся. Это не почерк дебильного Деку. Запись на странице вообще не имела ничего общего к героям и фанатским бредням сумасшедшего придурка: «Не думаю, что когда-нибудь смогу стать общительнее, как мне советует мама. Я и друзей то завожу с трудом, думаю, если бы они не подошли ко мне первыми…» — Что за херня? — Бакуго брезгливо сморщился, перелистывая чей-то сопливый текст. «Сегодня была весьма продуктивная тренировка. Мне понравилось качать руки. Позже пойду в кафе с Мидорией: он обещал накормить меня самыми вкусными блинчиками в мире. Я …» Похоже, он нашел чей-то личный дневник. Сделать такой вывод было несложно. — «В кафе с Мидорией»? Точно не Деку пишет эту херню. — Бакуго закрыл тетрадь, смутно рассуждая какой из девчонок она может принадлежать. Почерк был знакомым, но не настолько, чтобы его помнить. Розовощекая? Нет, у нее проблем с общением вообще нет — только с головой. Лягушка? Круглолицая? У Кацуки появилось твердое решение, когда он наконец пересек порог своей комнаты с белой тетрадью в руках. Он не станет читать чужой личный дневник и узнавать чужие секреты, хотя бы потому что он — будущий герой, у которого должна быть честь. «Ой, да какая честь! — мерзко хихикнул голос собственного разума в голове. — Копаться в чужих заморочках, когда своих с головой хватает… на хую я вертел чужие проблемы». Поэтому, легкой рукой, тетрадь была брошена на стол, и был открыт ноутбук для просмотра нового боевика. Но втыкать в экран почему-то не хотелось. Хотелось все-таки открыть дрянную книженцию и злорадно повтыкать в чью-то хреновую жизнь. «Где твоя выдержка, слабак!», — снова дал себе оплеуху Кацуки, отводя взгляд от мозолившего куска бумаги. «Сосредоточиться на фильме». Взрывы продолжали греметь на экране, отбрасывая желто-красные блики на поверхность белой обложки с номером 22. «А вдруг там что-то про меня?», — подкинул мысль идиотский мозг. — Черт бы ее побрал, блять! Сами виноваты, кидают свои блядские дневники повсюду! И, мощно щелкнув клавишей ноутбука, Бакуго скорее хватается за долгожданные записи. Он прочтет все. Никто об этом не узнает. Он умело скроет чужие тайны. Отдаст владельцу, когда тот найдется. И все останутся довольны. Потому что он соврет, что не читал. По-геройски. Останется мудаком, которому не до чужих проблем (как будто, если владелец узнает, что он читал его дневник, его не назовут мудаком). «Я устал. От всего, — так это все-таки он, — с интересом подмечает Кацуки. — Когда-нибудь я убью своего отца. Но не буду об этом…» — Жестоко, — хмыкает Бакуго, с интересом перелистывая. Дальше маленький аккуратный почерк с многочисленными завитушками — он уверен: так должны писать девчонки — сухо вещает о том, какие у них были выматывающие тренировки, и как они помогут этому анониму стать сильнее. — Скукота. — Следующие три страницы он пролистывает разом, потому что там в основном одно и то же: тренировки и описание их продуктивности для всего класса. Пока никаких отличительных личных данных в дневнике не обнаружилось. Это пацан, из их класса, с полной семьей. Серьезно, если дальше так пойдет Бакуго пожалеет, что читал это вместо крутого фильма. «Сегодня мы с классом ходили в бассейн, было здорово. Мне так понравилось плавать на скорость, что… — с раздражением Кацуки пропускает сразу несколько строчек, внезапно налетая глазами на свое имя. Ровным почерком, аккуратненько посреди строки синим по белому написано: «Бакуго». А это уже интересно. Он снова возвращается к раздражающему началу: «Сегодня мы с классном ходили в бассейн, было здорово. Мне так понравилось плавать на скорость, что мышцы от побед ноют до сих пор. А еще мне понравился вид Бакуго в синих плавках, — Кацуки резко выдыхает, буквально давясь воздухом. Абалдеть. — «Он был прекрасен, впрочем, как и всегда. Господи, как бы я хотел потрогать его гладкий мокрый торс своими собственными руками. Вода делала его волосы невероятно красивыми — удивительно, но они были такими же колючими и также торчали в разные стороны, сияя в свете яркого солнца. Я смотрел на него исподтишка и в очередной раз понимал, за что его полюбил». — Ахуеть. — Он пытается проморгаться, но его имя в центре строки почему-то не хочет исчезать. Кацуки захлопывает тетрадь, неверяще глядя в потолок. — Ахуеть, — повторяет он. Потому что его одноклассник в него втрескался. Потому что это парень, который считает его красивым. Потому что он реально восхищается им в своем сраном личном дневнике. — Слава Богам, это точно не Деку, — выдыхает он, хлопая себя по предательским покрасневшим щекам. Пожалуй, он продолжит открывать чужой скелет в шкафу вечером.

***

— Ты же не писал там ничего плохого про одноклассников? — Мидория с интересом склоняет голову на бок. Он уже прослушал всю эту страшную историю с тетрадями и потерей одной из них. Тодороки неловко пожимает плечами. В основном он писал там про одного очень конкретного одноклассника. И не то чтобы плохое, но точно не хорошее и не в рамках нормального. — В любом случае, не думаю, что кто-то из наших ребят начнет читать чужой дневник. — Пожимает плечами Изуку. Тодороки хотел бы с ним согласиться, но вряд ли это на сто процентов так. Человек может открыть не ту страницу, прочесть не то и втянуться в чужой секрет с головой. — Где ты видел тетрадь в последний раз? — В рюкзаке, когда приходил к тебе делать уроки. — Пойдем спросим у Ииды, вдруг он нечаянно прихватил твою тетрадь, — предлагает Мидория, и Шото с ним соглашается. Если бы дневник нашел староста, это было бы одним из лучших раскладов.

***

До вечера он не вытерпел. Вот она — геройская выдержка! Посидел еще десять минут за фильмом и снова раскрыл злосчастную тетрадь, что занимала всю его голову ближайшее время. Кацуки открыл то место, на котором остановился в прошлый раз: «14 марта. Сегодня после тренировки я чудом не опозорился. Увидел голого Бакуго в душе и пытался скрыть каменный стояк от остальных. Мидория чудом не заметил. Какой стыд. Сегодня я опять не буду спать полночи». — Не говорите мне, что он описывает здесь свою дрочку на меня. — Чувствуя, какими пунцовыми становятся щеки, прошептал себе Бакуго. Идеальный расклад сейчас выглядит так: он кладет тетрадь на стол, не открывает ее, пожалуй, никогда, и молча смотрит свой блядский фильм в ожидании Пикачу и остальных отбитых, пока те не утянут его в кино. Но Бакуго всегда считал себя идеальным, и если он не собирается подстраиваться под этот расклад, то придется менять стандарты идеального. Теперь лучшая ситуация та, где он с красными щеками перелистывает новую страницу. «Говно. Отец снова недоволен. Когда-нибудь я убью это животное, используя при этом самые жестокие из возможных пыток. Почему он не может понять, что я не его марионетка, которой можно управлять?! Как же я ненавижу его и свой шрам!..» — Пиздец. — Потому что Кацуки не тупой, чтобы сложить два и два. Да, одно дело читать дневник анонима и знать, что этот чувак, блять, в тебя влюблен и дрочит по полночи на твой светлый лик, а другое дело знать, что это, мать вашу… — Половинчатый ублюдок! — Не то возмущенно, не то шокировано Бакуго выплюнул эти слова в потолок. …Тодороки Шото. Представить, как идиот, заперевшись в своей комнате, дрочит на него оказывается проще, чем Бакуго думал. Наверняка этот клинический дебил сидит, низко склонив свою лохматую башку так, что двухцветные волосы закрывают лицо, и тихо стонет: он же само спокойствие. Испускает жар уже не от причуды, краснеет щеками и… И ему срочно нужно отвлечься. Желательно на проблемы с ублюдком Старателем. «Кацуки надел на маскарад красную рубашку. Лучше бы он ее снял, потому что это просто вне закона. Нет, лучше бы он снял ее в моей комнате. Нет, я должен ее снять. И наконец провести по прессу этого взрывного парня руками, языком. Может стоит научиться делать минет? На всякий случай? Думаю, если я когда-нибудь смогу признаться Бакуго в чувствах, и он вдруг на них ответит, то я бы хотел сделать ему минет. Плюс новый фетиш и я…» Нет, это совсем не отвлекает. — Черт! Много проблем обрушилось на него с этой тетрадью, прямо-таки упали с неба: его собственный стояк, представление как Тодороки делает ему минет, представление как он учится это делать. И вишенка на торте — вопрос: «Как смотреть половинчатому ублюдку в глаза, когда будет возвращать чертову тетрадь?». — Пиздец, это просто феерический пиздец, потому что… — Больше слов нет. Пиздец, потому что у него стояк. Потому что он никогда не думал о романтике в принципе, и о Шото в ней тем более. Потому что эта тетрадь заставляет его думать о всякой херне, о которой он не думал никогда и думать не планировал вовсе. Отвлечься? Закрыть дневник и решить проблему? Нет, его совесть и выдержка не настолько хорошо работают: «15 марта. Я слишком много думаю о Бакуго. О его силе воли, — здесь Кацуки поржал, насколько это возможно с изнывающем от возбуждения членом. — О том, какой же он сильный и целеустремленный. Я не собираюсь уступать ему, но не восхититься им тоже не могу. Думаю, что полюбил его именно за его упорство, за его смелое убеждение в том, что он способен на все, и никто не помешает ему творить это все. Хотел бы я мыслить так же». — Так половинчатый не только моим телом восхищается. — Нельзя сказать, что это знание никак ему не льстило. Потому что льстило. Очень. Один из сильнейших в классе. В него влюблен. В него. Восхищается им. Хочет его. Хочет сделать ему минет. Щеки неконтролируемо покраснели еще на несколько оттенков красного. Он представил, как Половинчатый придурок сосредоточенно писал все это в своей комнате, по привычке (да, у Кацуки есть глаза, чтобы во время урока заметить тупую привычку одноклассника) кусая губы. Как он старательно выводил каждый символ, вспоминая при этом его — Кацуки. — Черт, — мрачно изрек Бакуго, когда возбужденный член вздрогнул, напоминая о себе снова. — Блять, опустился до представлений об этом придурке! Да, ему определенно точно не стоило думать о том, как бледные губы Половинчатого обхватывают ручку во время молчаливых раздумий, как тонкие пальцы путаются в цветных волосах и… — Блять! — Кацуки зло захлопнул дневник, подскакивая на месте. Ему нужно в ледяной душ, срочно. А потом он пойдет искать Пикачу и его хреновую команду, чтобы загнать всех в кино, и самому не загнаться. Там уж не будет белых страниц, что смотрят прямо в душу.

***

Шото отчаялся: к обеду они выяснили, что никто из одноклассников не находил его тетрадь. Облазили все углы в общежитии, опросили всех, благополучно пропустив одного взрывного парня — ничего. Теперь было несколько вариантов развития событий. Среди них: тетрадь окончательно пропала, чему посодействовала уборщица в их общежитии; тетрадь никто еще не подобрал, что маловероятно, потому что Тодороки никуда не выносил ее из здания; кто-то все-таки нашел тетрадь, но не сказал об этом, чтобы его не смущать и, зная своих одноклассников, Тодороки может предположить, что этот кто-то унесет его секреты в могилу. Но у всех этих теорий было одно огромное НО, потому что имеет место быть и худшая версия, которая перечеркнет все остальные и жизнь Шото тоже перечеркнет: чертов дневник мог найти Кацуки Бакуго, который с самого утра не выходит из своей комнаты. Что он там делает? Читает его грязные мысли? Избивает грушу, представляя на ее месте его голову? — Мы еще не спросили Каччана, — неожиданно выдает Мидория, когда они в очередной раз проходятся по коридору к комнате Шото. Изуку на пятках разворачивается в обратную сторону, к комнате Бакуго. Решительными шагами друг направляется к страшному пространству. — Стой, не нужно у него спрашивать. — Тодороки останавливает его хваткой на плече. — Но почему? — Мидория с интересом склоняет голову на бок. Тодороки не успевает и слова сказать, потому что веснушчатое лицо неожиданно озаряется блеском от широкой понимающей улыбки. — Ты писал про него, — мягко подталкивает догадливый друг. — Да, — согласно кивает Тодороки, потому что иного выбора у него просто напросто нет. — Все-таки он тебе нравится. — Мидория хитро усмехается, многозначительно кивая самому себе. Шото просто в шоке: ледяная волна беспокойства прошила тело от кончиков волос. Что? Простите. Это настолько заметно? Изуку не дурак, конечно, но неужели это заметно? Боже, а если Бакуго уже знает А если… — Тодороки-кун, не закипай. — Мидория аккуратно тянет его за край футболки, теперь снова направляясь к комнате Шото. — Не переживай, ты совсем не очевиден. Просто я очень наблюдателен в некотором роде. — Как, — Шото прочищает горло. — Как ты понял это? Изуку свободно открыл дверь чужой комнаты, и они наконец оказались в уединенном от чужих глаз пространстве. — Простая догадка, — Мидория спокойно плюхнулся на чужую кровать, пожимая плечами. — Увидел, как ты смотрел на Каччана во время нашего боя. У него тогда расплавился костюм, и ты так пристально наблюдал за этим. После легкой победы я стал строить логические догадки: почему ты так отвлекся, что посмел проиграть. Ну и пришел к некоторым выводам. Мидория мило хлопал глазками, пока в душе Тодороки поднимался ураган из противоречивых чувств. Значит, он не был очевиден — можно успокоиться. А вот тот факт, что Изуку теперь знает… ну, так даже лучше. Мидория никому ничего не расскажет и даже сможет помочь при необходимости. — Шото, ты писал там про Каччана? Боже, на самом деле, милый кучерявый парниша перед ним — страшный человек, что щелкает души людей по простым наблюдательным фактам. — Я много про него писал. — Немногословно, но очень информативно, судя по покрасневшим щекам. Про его чудесные глаза. Про его бархатистый голос и раскатистое «Сдохни!». Про его силу воли и стремление. Про его торс. Пресс. Про его белые руки с тонким переплетением синих вен под кожей. Про его колючие волосы. Про его но… — Тодороки? Шото вздрогнул под внимательным взором зеленых глаз. Проморгался, снова включаясь в мир, и присел на край кровати рядом с Мидорией. — Да? — Что ты писал про Каччана? — Что хочу его, — прямо в лоб Тодороки четко проговорил то, что было нужно Мидории. То, чего он действительно жаждет уже очень долгое время. Покрывало рядом с ним завозилось: Мидория вскочил со своего места, теперь сияя красными щеками прямо из центра комнаты. — Т-так ладно. Нам срочно нужно искать твою тетрадь. Шото болванчиком кивнул.

***

Фильм был идиотским, соленый попкорн не соленым, Пикачу и остальные отшибленные раздражающими больше чем обычно. У Бакуго стресс. Дикая ломка. Чертова зависимость. Сраная необходимость. Животная потребность. Весь киносеанс он мог думать лишь про чертову тетрадь блядского придурка, что какого-то хрена в него влюблен. И про самого придурка он мог думать тоже — это фиговый бонус к тетради. А кто кого убил по сюжету, и про какого крутого мистера S твердит розовощекая — да ему вообще похрену. Зачем все это, когда он знает, что на него дрочит Тодороки Шото. Его хочет Тодороки Шото. Облизывает, кусает свои ебаные губехи и строчит о нем письма, а потом дрочит на эти письма и снова строчит. — Блять, — громко выдохнув, Кацуки вцепляется дрожащими пальцами в тетрадь. «Как сраный наркоман», — звучит в голове. — Я реально собираюсь подрочить на сексуальные фантазии Половинчатого о себе. — Четко и чересчур звонко в пустой комнате звучит собственный голос. — Приплыл, блять. И пока в голове крутится: «Как я до этого скатился? Как я к этому дерьму пришел?», — пальцы ловко находят нужный разворот. «Говорил утром с мамой, она советует мне носить что-нибудь по фигуре. С ее слов я понял, что это что-то очень обтягивающее. Я подумаю. А еще мама рассказала, — знал бы кто, как Кауцки сейчас похуй на пустой треп сраного придурка с матерью. Потому что у него снова стояк, у него проблемы с головой, руки трясутся. Жизненно необходимо найти в этой херне сюжет для «подрочить», но совет матери он оценил. Заду этого придурка пошло бы что-нибудь обтягивающее. «Я говорил с мамой о Кацуки. Ненароком похвалил его, когда мы обсуждали спортивный фестиваль. Мама настаивает, чтобы я с ним подружился. Кажется, она что-то поняла…». Даже она поняла, а он не понял! Какого хрена он не видел влажного взгляда цветастых зенок?! Пропуск нескольких страниц, и снова его имя на синих строчках. Прямо в одежде, не раздеваясь, Кацуки заваливается на свою кровать, не отрывает глаз от ровных закорючек. «Я не знаю что со мной происходит, но я все время чувствую себя возбужденным. На уроках в классе, на тренировках. Присутствие Бакуго меня убивает. Он слишком идеален. У него очень красивое лицо, особенно, когда он не кричит. Но если он кричит, мне тоже нравится. У него очень красивое тело. Я бы хотел раздеть его полностью, заставить замолчать и любоваться им может быть час, может быть всю жизнь… Громкий выдох в пространстве комнаты, и предательская рука сама по себе ползет под резинку свободных джинс. … «Не знаю почему, но с Бакуго я всегда представляю себя снизу. Разговоры с Каминари и Минетой сделали меня более осведомленным в плане секса, но все же мне сложно до конца это представить. Просто знаю, что если бы я отдал Бакуго позицию сверху, он бы сделал мне невероятно хорошо. С ним ведь только так. Что бы то ни было, он все стремится сделать лучше и качественнее других. Я бы показал ему всю свою нежность легкими поцелуями. Его губы выглядят так мягко! Я бы трогал его везде, где только пожелаю…» На удивление, касаясь напряженной плоти рукой, Кацуки легко мог представить на себе чужую руку. Других длинных пальцев, тех, что так старательно выводили эти буквы. …"Пробежался бы пальцами по прессу, по плечам, прямиком к пряжке ремня. Бакуго любит тяжелые ремни, под весом которых его штаны спускаются так низко, что можно увидеть выпирающие тазовые косточки. Было бы так классно провести по ним языком, спускаясь все ниже. Честно, ради Бакуго я бы научился делать минет…» Это откровение слишком. Перед поплывшим взглядом мелькают буквы, но различить их сложно. Горячая ладонь скользит в быстром ритме, пока из горла рвутся тихие, максимально сдержанные стоны. Образ Половинчатого между его ног — с этими своими лохматыми двухцветными волосами, розовыми щеками и разномастными глазами — никак не хотел покидать голову. Вечно спокойный и грациозный Шото трепетал и плакал, змеей бы извивался под ним. Он бы довел его до таких громких стонов, что этот секрет не скрыла бы никакая тетрадь. Об этом знали бы все. Он бы насаживал его на свой член, с силой удерживая за талию, толкался бы навстречу и рычал, собирая чужие слезы. Он бы имел его долго и старательно. Жестко и нежно, то и дело меняя ритм. Довел бы до слез и диких судорог. Трогал бы двухцветные патлы, открывая вид на шею. … «Я бы кончил от одних лишь манипуляций своим ртом на его члене…» Бакуго кончил в свою руку, пачкая джинсы, выдыхая в потолок. — Блядский Половинчатый.

***

Следы беспокойной ночи развеялись, когда перед занятиями, направляясь в ванную, Тодороки нашел свою тетрадь на пороге комнаты. Он огляделся по сторонам, резво наклоняясь, и прижимая к себе бумагу. «№22» в его руках целая и невредимая. Но главное, чтобы непрочитанная. Море вопросов крутилось в голове, но не на один из них он не находил ответа. Кто? Когда? Почему? — Лучше бы ее сожгли, — он прошептал это, пуская красное жаркое пламя вверх по руке, подпаливая белые страницы, что стали моментально обугливаться, сворачиваясь в черно-коричневые трубочки по краям. «№22» в его коллекции личных дневников больше не было.

***

Айзава то и дело недобро поглядывал в его сторону, но он, честно, не мог перестать крутить своей головой по сторонам. Ему жизненно необходимо было вычислить того, кто брал его тетрадь. — Тодороки выйдет к доске и решит нам эту задачу. — Монотонное обращение Айзавы отвлекло Шото от пристального рассматривания Серо: парень казался подозрительно тихим. Пришлось встать и выйти к доске. Стоило взяться за мел, как он ощутил пристальный взгляд прожигающий спину. Тодороки резко обернулся, сталкиваясь взглядом с красными омутами. Бакуго хищно глядел в ответ на его недоумение, как всегда остро ухмыляясь. Однако, его порозовевшие кончики ушей не укрылись от гетерохромных глаз. Кажется, Кацуки понял, что Шото увидел, и резко съехал по стулу, мрачно уставившись в окно. О Боже. Господи. Всемогущий, убереги! Потому что это пиздец. Он читал и видел. Он знает. — Тодороки, может ты наконец начнешь? Ошалевший и потерянный Шото возвращается к задаче, но не понимает ни цифр, ни знака. Какая ему разница на скорость моторной лодки, если его главный секрет от Кацуки Бакуго открыл именно Кацуки Бакуго. — Тодороки, ты знаешь, как решить задачу? — напряженно-раздраженно обращается к нему Айзава. Шото молча мотает головой, никуда конкретно не глядя. Когда учитель отсылает его на место и поднимает на смену Момо, многие в классе удивленно присвистывают: Тодороки всегда мог решить задачу любой сложности. Шото хочется провалиться сквозь землю к самому ядру, где он сможет спокойно сгореть и не существовать, зная, что Бакуго знает. — Все хорошо? — участливо интересуется Мидория. — Я нашел тетрадь, — хрипло шепчет он в ответ, кидая многозначительные взгляды в сторону сутулой спины с колючими волосами. Изуку лишь шокировано выдыхает сквозь зубы.

***

Бакуго никогда не был трусом. Но вернуть книженцию «№22» он все же решил анонимно — ранним утром, пока никто еще не встал. Прочитал напоследок пару — ладно, девять пар — эпизодов и пока не дошел до третьей дрочки за утро, поспешил унести чертову тетрадь из комнаты. Благополучно кинул «№22» и убежал, представляя лицо Половинчатого придурка, когда он откроет дверь и столкнется со своим сборником порнофантазий о Бакуго. А когда вернулся улегся в кровать и принялся рефлексировать по поводу своего идиотского положения: Пришел к выводу, что поебень с чувствами походу заразна. Передается через личные дневники Тодороки Шото. «В какой момент я вообще стал смотреть на придурка?» — Этим вопросом Бакуго задавался весь урок унылой математики с сонным Айзавой. Ответ так и не нашел, но нашел двухцветную макушку у доски. Вспомнил, как представлял эти мягкие шелковистые волосы между своих пальцев, как они будут натягиваться под напором его рук, и Придурок будет запрокидывать свою голову, выставляя длинную шею. Кажется, нашел ответ. Прямо в этих гетерохромных глазах, что с ужасом уставились на него. Да, я читал. И я, блять, оценил твои влажные мечты, идиот. Я хочу их опробовать. С тобой. Только с тобой. Придурок слегка покраснел, тараща глаза. А Бакуго, чувствуя новую волну возбуждения — да сколько можно за это утро-то?! — хмуро отвернулся, оседая на стуле. Тодороки от него не убежит, потому что Кацуки не трус — как он — и не врет даже самому себе: влюбился в двухцветного клинического идиота и даже не станет отрицать. Хмуро дернул плечами, отгоняя влюбленные флюиды. Не хватало еще растечься, как придурку у доски.

***

Бакуго остановил его после уроков: нагло поймал в коридоре, перекрывая собой проход. — Пройдемся. — Кивнул он на пустынный класс. Мидория, заметив суету, попытался вытащить Тодороки, позвав на прогулку, но Кацуки, буравя паренька взглядом, кинул резкое: «Свали, Деку. Не до тебя, придурок!». Шото посылал другу сигналы глазами, но похоже, Изуку читает их так же, как он сам, и поэтому уходит, оставляя Шото в пустом классе наедине с взрывным парнем. О БОЖЕ. ЕГО УБЬЮТ. «Мама, роди меня обратно и перероди в адекватного, не сдвинутого на Бакуго Кацуки, парня!» — Ничего не скажешь? — Кацуки расслаблено садится на первую парту, пристально наблюдая своими красными глазами за каждой эмоцией Шото. Тодороки теряется, видно невооруженным глазом, как ему неловко. Он стремительно краснеет, потирая рукой шею. — Ты читал. — Не вопрос — констатация очевидного факта. Разномастные глаза перебегают с предмета на предмет, не улавливая ничего конкретного. — Да. — Бакуго в открытую усмехается. В голову лезет: «А это горячо», — а потом Шото дает себе мощный ментальный подзатыльник и понимает, что сейчас, с этой острой ухмылкой на прекрасном бледном лице, его будут убивать. — Ничего не скажешь, Половинчатый? — Хищный прищур, наглая поза — вообще весь Бакуго сейчас напоминает бомбу, что вот-вот сдетонирует. И вопрос он задает презабавный: что Тодороки должен ему ответить? Мол, да, я дрочу на тебя так, что на ладонях мозоли, мечтаю о тебе такое, что все телепаты в округе давно переехали в другие страны. Что он хочет от него услышать? — А я вот скажу, что разочарован. — Кацуки соскакивает с парты и медленно приближается к Шото, который старается на него не смотреть. Пятиться некуда и оправдывать себя нечем, поэтому Тодороки тихо и стойко ждет своей порции взрывов в лицо. — Не думал, что один из лучших учеников UA, — вкрадчивой насмешливой интонацией это было произнесено так, что отныне «один из лучших» — величайшее оскорбление. — Сын Старателя и такой трус. Бакуго подкрался настолько близко, что Тодороки может ощутить его теплое дыхание в воздухе между ними. Это кружит голову. — Трус? — Шото непонимающе моргает, находя рубиновые гипнотизирующие глаза своими. «Трус» — точно не самое подходящее оскорбление от Бакуго для такого конченного извращенца, как он. — Да, — кивает Кацуки, от чего его волосы едва не щекочут чужую щеку. — Трус, который молчал о своих чувствах. В глазах Бакуго что-то стремительно меняется — Шото не успевает уследить за этой сменой, потому что одноклассник моментально стряхивает ухмылку и оказывается на несколько шагов дальше. Кацуки уходит ближе к середине класса, опираясь на третью парту. — Да даже Деку лучше тебя: он вечно тычет в меня своим сраным восхищением. А ты, как малолетняя сопливая девчонка, записываешь все в тетрадочку, которую хранишь под подушечкой в течение всей свой жизни. Насмешка, презрение — лучше бы Бакуго правда назвал его извращенцем. Колкие слова неприятно колют, попадая прямо в глаз и с первого раза. Бакуго смотрит ему в глаза с вызовом, со злым блеском. — Такой слабак, что вместо действий ты описываешь свои жалкие влажные фантазии в дневничок «№22», ха! Тодороки возмущенно, позорно краснеет, к глазам подкатывают предательские слезы от обиды, от разочарования в гребаном мире и самом себе. — Несчастный герой с недотрахом, — продолжает Бакуго, практически за ручку доводя до точки невозврата: — А что бы ты сказал, признайся я во всем! — слова горьким потоком — тихо, но уверенно — вылетают из глубин души. Красные глаза азартно разгораются — словно бы Бакуго только и ждал, когда он начнет говорить. — Не сравнивай меня с Мидорией, я не просто восхищен. Я… я влюблен и хочу большего. Голос становится все громче и увереннее, спина выпрямляется, словно бы с нее спал невыносимый груз из собственных секретов. — Если бы я сказал тебе, что хочу тебя поцеловать, что хочу обнять, сесть перед тобой на колени и, блин, сделать тебе приятно? Сказал бы, что люблю тебя еще с конца первого курса, а хочу с начала второго. Что бы ты ответил? Последние слова вышли вместе с парой капель слез, что моментально утерла дрожащая рука. — Я бы сказал, что хочу этого тоже. Шото смотрит на него первые пару секунд осознавая сказанное, а после ошарашенно выкатывает глаза так, что те чуть ли не выпадают из орбит. В классе воцаряется мертвая тишина, и лишь далекий шум коридора дает намеки на жизнь. — Что? — Оглушенный этими словами и тишиной Тодороки просто не верит, потому что этого просто не может быть. Он спит. А сейчас проснется. Это лучший сон. И он становится еще более невыносимо-счастливым, когда Бакуго называет его последним идиотом планеты и быстро приближается. Стремительно сокращает расстояние между собой и застывшим Шото, чтобы притянуть к себе, запуская руку в шелковистые волосы на затылке и наконец вгрызться в эти манящие тонкие губы. Лучше фантазий Бакуго. Лучше давней мечты Тодороки. Кацуки целуется развязно, сразу же ныряя в другого с головой, он пропускает свой язык в теплоту чужого рта. Дергает выскочку на себя свободной рукой за галстук, заставляя наклониться, стать ближе. Тодороки отмирает, когда его нижнюю губу слегка прикусывают. До взбудораженного разума доходит, что происходит. И он отвечает: мягко двигает своими губами, вцепляется руками в сильную спину Кацуки. Невыносимо. Невероятно. Лучше всего на свете. Когда им перестает хватать воздуха для самозабвенного поцелуя, приходится отстраниться. Они тяжело дышат друг на друга, соприкасаясь горячими лбами. Между ними тянется ниточка слюны, которую Бакуго утирает рукавом. — Отныне, — Бакуго слегка отстраняется, налаживая необходимый контакт глаз, — Ты говоришь обо всем мне, потому что я — твой парень, ясно? И никаких тетрадей. Шото улыбается, шепча на шумном выдохе счастливое: «Да». С тех самых пор Тодороки больше не ведет дневники. У него есть верный слушатель его личных проблем, который по вечерам так же помогает воплощать все его фантазии в жизни.